Читать бесплатно онлайн книгу  Демоны Олимпа: Мой дорогой разрушитель

автор Валентина Зайцева

Оглавление

Пролог

Таисия

Ночь, когда всё изменилось, начиналась как самая настоящая сказка.

Для конца мая было непривычно тепло, и именно в тот вечер я впервые в году увидела светлячков. Они мерцали над идеально подстриженным изумрудным полем гольф-клуба, точно крошечные волшебные фонарики, заманивающие меня в густую темень. Я долго стояла неподвижно, заворожённая этим зрелищем, и кожей ощущала то странное предвкушение, которое всегда приходит со сменой сезона — будто мир внезапно замер, сделав глубокий глоток времени. Сама того не замечая, я отошла от террасы с её бесконечными фуршетами, звоном бокалов и родителями, чтобы пойти по следу этих пульсирующих огоньков в надежде поймать хотя бы одного.

Даже в четырнадцать лет я оставалась тем самым ребёнком, которому куда интереснее охотиться за светлячками, чем перемывать кости знакомым, обсуждать косметику или парней. Тусовки со сверстниками в нашем закрытом клубе меня совершенно не прельщали. Впрочем, даже если бы я и захотела, родители вряд ли бы мне это позволили. В мире избыточной роскоши и связей мне «повезло» родиться у двух невероятно строгих и деспотичных людей. Они не просто ожидали — они требовали от меня идеального, подобающего статусу поведения. Особенно от девочки. Если окружающие считали меня пресной занудой, значит, родительский план воспитания работал безупречно.

Меня это не особо задевало. Наедине с собой мне всегда было уютнее. Я всё равно не могла соревноваться с другими девчонками моего возраста, которые уже вовсю носили кружевное бельё с пуш-апом и туфли на платформе, делавшие их на десять сантиметров выше. Моя лучшая подруга Алла была в самом центре этого движения: она была душой тех самых «туалетных» разговоров, где шепотом обсуждали тайком выпитый алкоголь и первые взрослые поцелуи. Глядя на их набитые ватой лифчики, я подозревала, что большую часть этих историй они просто выдумывают — про Аллу я это знала наверняка, — но всё равно, нужно иметь определённую смелость, чтобы даже притворяться, будто живёшь такой жизнью. У меня этой смелости не было и в помине.

Светлячок проскользнул сквозь прутья кованых ворот, ведущих к парковке. Я, не задумываясь, шагнула следом, но тут же замерла как вкопанная, услышав приглушённый голос.

— Спорим, у тебя духу не хватит, — прошептал мальчишка.

Нет, не просто какой-то мальчишка. Мой брат, Тимур.

Кто-то другой коротко усмехнулся: — Смотри и учись.

Я похолодела. От этого низкого, бархатистого тембра сердце предательски пропустило удар. О Максиме Сивове можно было говорить бесконечно. Наш сосед. Лучший друг моего брата. Главный возмутитель спокойствия во всём элитном посёлке. Подозреваю, именно он был главным героем всех тех сплетен, которыми делились девчонки в школьных туалетах. Но для меня Максим Сивов был прежде всего…

Моей родственной душой. Моим личным проклятием.

— Мне просто нужно, чтобы его отвлекли, — выдохнул Максим.

Я чуть сдвинулась в сторону, чтобы рассмотреть их получше. На улице уже стемнело, но луна была такой яркой и полной, что я отчётливо видела их профили в тени аккуратно подстриженного кустарника. Мальчишки пригнулись, пристально наблюдая за парковкой. На губах Максима играла та самая уверенная, дерзкая улыбка, от которой у меня всегда подгибались коленки.

— Ну так что, ты в деле? — бросил он вызов.

Я видела, как Тимур в нерешительности грызёт ноготь. Он молчал несколько секунд, прежде чем сдаться: — Ладно. Я отвлеку парковщика, а ты стащишь ключи.

Максим повернулся к нему, и в его взгляде мелькнуло что-то по-настоящему пугающее и притягательное одновременно.

— Помни, чему я тебя учил. Спокойно, без резких движений. Не привлекай лишнего внимания.

— Да знаю я, знаю, — Тимур небрежно отмахнулся. — И только не хватай что попало. Нам нужно что-то статусное. «Порше» или хотя бы «Тесла».

— Ого, уже и критерии пошли? — Максим хохотнул. Голос у него был непривычно глубоким для пятнадцатилетнего парня. Рядом с ним мой брат казался совсем ещё зелёным подростком, хотя они оба учились в академии «Олимп». Эта его манера говорить — уверенно, чуть хрипло, с налётом запретных словечек — всегда заставляла меня краснеть до кончиков ушей. И началось это задолго до того, как у него начался переходный возраст.

Сколько я себя помнила, я всегда была влюблена в Максима Сивова. И дело было даже не в его ослепительной улыбке или глубоких ямочках на щеках, которые служили ему отличным прикрытием. Стоит ему их «включить», как ты напрочь забываешь, что этот парень только что что-то стянул. И не в его вечно растрёпанных волосах, и не в этих невозможных зелёных глазах. И даже не в том, как он сидел — вечно развалившись, широко расставив ноги, с видом человека, которому глубоко плевать на весь мир.

Всё дело было в том, как он иногда смотрел на меня. Серьёзно, с каким-то странным доверием, будто я не была для него просто «мелкой назойливой сестрёнкой соседа». Тимур и его друзья меня терпеть не могли. Я сбилась со счёта, сколько раз брат закатывал глаза и злобно сопел, когда родители заставляли его брать меня с собой.

Но только не Максим.

Он просто дарил мне свою фирменную полуулыбку, кивал на дверь и терпеливо ждал, пока я обуюсь.

— Братан, пойми, — объяснял Тимур, — если мы собираемся угнать тачку, это должно того стоить. У нас обоих уже по два «страйка».

Я в ужасе приоткрыла рот. Я знала, что родители так трясутся над нами именно потому, что мой бестолковый брат вечно влипал в истории. Он летел на неприятности как мотылёк на пламя. Но если я ни капли не удивилась тому, что они затеяли, то их глупость меня просто поразила.

Снова. Опять.

Это тянулось уже год. Они ходили по самому краю. Скоро их выходки не сможет замять даже звонок моего отца и солидное пожертвование в фонд очередного заведения. И я ни на секунду не сомневалась, что зачинщиком был Максим. В жизни есть несколько незыблемых истин: трава — зелёная, небо — синее, а Максим Сивов украдёт всё, что не прибито гвоздями.

Впрочем, гвозди его бы тоже не остановили.

Раньше соседи лишь посмеивались, называя его «Максимка — липкие ручки», но Максим вырос, и теперь всем стало не до смеха. Было ясно, что это не просто детские шалости или жажда наживы. Он воровал ради самого процесса, ради вызова, ради какого-то странного внутреннего зуда. И он тащил моего брата за собой на дно.

Тимур не был дураком, и, в отличие от родителей других мажоров, наши по головке бы его не погладили. Ещё один прокол — и его жизнь превратилась бы в ад.

Но я понимала, ради чего они так рискуют. Они оба до дрожи в коленях хотели попасть в команду «Демонов» — закрытый клуб для самых крутых парней академии Олимп. Звучало это глупо: они и так были звёздами. Футбольная команда, лучшие девчонки, дорогие куртки с эмблемами… О них ходили легенды даже среди средних классов. Но, насколько я знала, обычные академические пакости «Демонов» не интересовали. Им подавай что-то действительно дерзкое. На грани закона.

Такой угон стал бы идеальной строчкой в их «криминальном резюме».

В ту секунду, когда я решила вмешаться, сердце заколотилось где-то в горле, а ладони мгновенно стали влажными. Я должна была их остановить. Я не хотела, чтобы они получили этот чертов «третий страйк».

Сделав глубокий вдох, я решительно зашагала по тротуару, огибая кусты. Но когда я добралась до места, там был только Максим, напряжённо следящий за стойкой парковщика.

— Где Тимур? — прошептала я.

Максим вздрогнул от неожиданности и резко обернулся. Увидев меня, он шумно выдохнул, и его плечи заметно расслабились. Его зелёные глаза быстро просканировали моё лицо, а затем он снова перевёл взгляд на стойку, где уже вовсю «выступал» мой брат.

— Уходи отсюда, крошка Тая.

Терпеть не могу это прозвище.

— Я знаю, что вы задумали, — я упрямо скрестила руки на груди. — И вам обоим нужно немедленно прекратить.

— Если ты знаешь, что мы делаем, — бросил он, лишь на мгновение посмотрев на меня, — значит, тебе тем более нужно убираться отсюда как можно скорее.

В этот момент со стороны стойки донёсся крик Тимура. Его голос звучал неестественно грубо и властно: — Да вы издеваетесь, Артём! Какого чёрта? Вы видели эту царапину на отцовской БМВ? Вы хоть представляете, сколько стоит покраска?

Мы часто бывали в этом клубе и знали, что Артём — новенький.

— Царапина? Где? — Парковщик подозрительно прищурился, но по его бегающим глазам было видно, что он не на шутку струхнул.

Тимур активно размахивал руками: — Да по всему правому борту!

Я заскрипела зубами от злости — Максим меня просто проигнорировал. Тогда я плюнула на всё и пошла прямо к стойке. Если я не могу вразумить Максима, то хотя бы вправлю мозги своему идиоту-брату.

— А зачем вы вообще подходили к машине? — Артём сверился со своим планшетом. — Ключи-то всё ещё у меня.

Тимур заметил моё приближение, но даже бровью не повёл.

— Я ходил за кофтой для сестры и увидел это безобразие. Не верите мне — пойдёмте, сами посмотрите!

Артём замялся: — Я не могу оставить стойку, а мой напарник на перерыве.

Тимур закатил глаза так артистично, что я невольно подумала: он слишком много времени проводит с Сивовым. Играл он блестяще.

— Моя сестра постоит тут и скажет всем, что вы скоро вернётесь. Поверьте, это куда лучше, чем если мой отец сам увидит эту царапину. Он же вас живьём закопает.

Я замерла. Он что, серьёзно сейчас впутала меня в это?

Артём долго и пристально смотрел на меня. Видимо, решил, что я выгляжу надёжно. Что ж, так оно и было. Я — просто невинная четырнадцатилетняя Тая, которая злится на своего непутёвого брата. Парковщик что-то пробурчал себе под нос, но всё же сдался и последовал за Тимуром на стоянку. Брат обернулся и нагло подмигнул мне.

Не успела я опомниться, как Максим стрелой вылетел из кустов. Его белая рубашка помялась, а форменный галстук академии съехал набок. Он промчался мимо меня, даже не взглянув, и нырнул за стойку. Пробежав пальцем по списку на планшете, он замер. На его лице расплылась та самая медленная, порочная улыбка. Секунда — и в его руке уже позвякивали ключи с заветным логотипом «Порше».

— Это очень плохая идея, — прошептала я, заламывая пальцы, чтобы унять дрожь. — Я не хочу, чтобы у вас были проблемы.

Всякий раз, когда Тимур что-то выкидывал, родители закручивали гайки ещё сильнее, и больше всех доставалось именно мне. Это было несправедливо. Неправильно. Но так было всегда.

Максим на мгновение замер, задумчиво разглядывая ключи, и я на долю секунды поверила, что он меня услышал. Но он вдруг обернулся и одарил меня своей самой обезоруживающей улыбкой. Ямочки на щеках проступили во всей красе.

— Поехали с нами.

Я часто задышала.

— Что?

— Ну же, крошка Тая. — Он подошёл ближе и коснулся костяшкой пальца моего подбородка, слегка приподнимая его. У меня перехватило дыхание. Мир вокруг перестал существовать. Остался только он. Максим чуть склонил голову набок, не сводя с меня глаз. — Неужели тебе не надоело быть «хорошей девочкой» и вечно смотреть, как другие развлекаются? Обещаю, тебе понравится. — Он протянул мне руку. — Просто прокатимся с ветерком. Всё будет нормально.

Сквозь густой туман в голове, где истошно орал голос «боже мой, он меня коснулся», я всё же осознавала правду. Максиму нужно было, чтобы я не мешалась. А ещё лучше — чтобы я стала соучастницей. Он был вором и хулиганом, но отнюдь не глупцом. Я была свидетелем, опасным зверем. А лучший способ заставить свидетеля молчать — сделать его сообщником.

И где-то в глубине души я понимала: Максим прекрасно знает, что я не могу ему отказать. Никогда не могла. И это был далеко не первый раз, когда он, улыбаясь, заставлял меня закрывать глаза на их с Тимуром проделки.

Но он впервые предложил мне пойти с ними.

Я посмотрела на его протянутую ладонь — на эти длинные пальцы, которые умели вскрывать замки и красть сердца самых неприступных девчонок. Я знала, что всё это — манипуляция. Но это был Максим.

И в этот момент он выбирал меня.

Сердце колотилось в рёбра как пойманная птица. Я вложила свою ладонь в его руку, чувствуя себя абсолютно безумной.

— Ладно.

— Супер. — Он крепко сжал мои пальцы и потянул за собой. Я пошла следом, не задавая лишних вопросов.

Потому что в Максиме Сивове было одно удивительное качество: даже когда он совершал плохие поступки, даже если его доброта ко мне была лишь средством достижения цели… он всё равно умел заставить меня чувствовать себя особенной. Самой важной на свете.

Позже, после воя сирен, после невыносимой боли и горьких слёз, я буду возвращаться к этому моменту снова и снова. Я буду вспоминать, как от его улыбки всё внутри становилось мягким, как талый воск. Буду вспоминать его смех — низкий, чуть хриплый, — когда я споткнулась на неровном асфальте. Вспомню, как моё сердце трепетало, словно крылья колибри, когда он сжимал мою руку. Тогда я была напугана, но в то же время счастлива, потому что наконец-то стала частью чего-то общего. Я запомню каждую деталь той ночи и буду бесконечно удивляться: как же я могла подумать, что начало моего личного кошмара было похоже на сказку?

Где-то на краю зрения я заметила светлячка, парящего совсем рядом.

Я ускорила шаг.

Глава 1

Таисия

Глядя на меня, вы ни за что не догадаетесь, что я сломана.

Снаружи я — объект для зависти, глянцевая картинка. У меня длинные светлые волосы — тот самый «дорогой» оттенок блонда, который не кажется выжженным. Они лежат мягкими волнами: не слишком прямые, чтобы выглядеть прилизанными, и не слишком кудрявые, чтобы пушиться от малейшей влажности. Зубы — идеальные, результат двухлетних мучений с брекетами и элитной ортодонтии. Нос тонкий, прямой, словно его выточил скульптор. Мне не раз говорили, что у меня «поразительно синие» глаза, и произносили это с таким придыханием, будто я — какое-то чудо света.

Фигура тоже не подкачала. Я отлично знаю, как сидит на мне закрытый купальник — он идеально скрывает то, что видеть никому не нужно. Прошлым летом я даже поймала на себе красноречивый взгляд спасателя у бассейна: парень едва свисток не проглотил. Даже наша строгая форма академии «Олимп» подчеркивает изгибы там, где надо. Так что да, чисто внешне — во всяком случае, в тех частях, что доступны глазу — Таисия Тулеева именно та девчонка, на месте которой мечтала бы оказаться любая.

Ровно до того момента, пока я не сделаю первый шаг.

В девятом и десятом классе я еще ходила с тростью, но сейчас окрепла настолько, что обхожусь без неё. И всё равно моя хромота слишком заметна, чтобы её игнорировать — она буквально притягивает чужие взгляды, как магнит. А если бы люди могли заглянуть глубже? Под этот безупречный фасад, под мою нелепую походку, в самое сердце? Там лишь уродство. Сплошная чернота.

Окружающие это как-то чувствуют. Я иногда часами изучаю своё лицо в зеркале, пытаясь понять — как? Но, честно говоря, ответ я знаю. Я для них не просто «девчонка, выжившая в той аварии». Я — девчонка со шрамами. Девчонка с тайной. Тихая тень с мёртвыми глазами, с которой все обязаны обходиться осторожно, как с хрустальной вазой, которая вот-вот треснет.

— Тая! — рявкнул Тимур из коридора так, что в ушах зазвенело. — Выхожу через пять минут! ЖНС или уезжаю без тебя!

Я закатила глаза своему отражению. ЖНС — это «Жопа На Сиденье». Коротко, ясно и по-армейски.

И он ведь действительно уедет. Не дай бог наш великий Тимур Тулеев опоздает и пропустит те пять минут до звонка, когда можно поглазеть на девчонок и пофлиртовать с ними на площади перед входом. Он всегда был тем ещё самоуверенным типом, но став студентом академии Олимп, превратился в совершенно невыносимого мажора.

— Иду я! — крикнула я в ответ, в последний раз пробежав пальцами по волосам.

Так. Блестящие локоны — есть. Лицо без единого изъяна — есть. Чистая, выглаженная форма — на месте. Всё вроде бы в порядке. Я открыла шкатулку и вытащила оттуда маленький потайной мешочек. Я знала количество таблеток назубок, но всё равно пересчитала их — это уже превратилось в какой-то навязчивый ритуал. Двадцать восемь штук на четырнадцать дней. Две в день. Утром и вечером. Ни больше, ни меньше.

Ну, по крайней мере, я себе это пообещала.

Всё лето я потратила на то, чтобы снизить дозу обезболивающего до приемлемого минимума. Две обезболивающие — это не проблема. Учитывая, через какой ад я прошла, это вообще пустяк. Я проглотила маленькую пилюлю всухую, спрятала мешочек обратно и защелкнула крышку. Пересекла комнату, чувствуя, как левая нога привычно капризничает, схватила рюкзак, набитый учебниками, и похромала вниз.

Мама уже ждала на кухне, при полном параде: яркий костюм, идеальная укладка, лицо, созданное для телекамер. Сегодня у неё важное интервью — что-то там про крах многомиллионного проекта, за которым стояли теневые махинации. Проблема мамы в том, что будучи топовым репортёром, она несколько раз была на грани мировой славы, но так и не смогла за неё зацепиться. Поэтому теперь она в вечной погоне за «той самой» сенсацией, надеясь, что в её руки упадет что-то по-настоящему сочное.

В каком-то смысле я её даже уважаю. Моя мама — самый трудолюбивый человек из всех, кого я знаю, при этом она ухитряется как-то… ну, быть мамой.

— Я собрала тебе обед! — объявила она, закрывая холодильник. Весь фасад из нержавейки был заклеен разноцветными стикерами и календарями. Каждая минута нашей жизни была расписана и жестко контролируема. Пункт «Забрать обед для детей» тоже был обведён жирным маркером. Мама кивнула на крафтовый пакет на столе. — Точнее, упаковала. Бутерброд с индейкой и сыром чеддер, виноград, грецкие орехи и тот самый йогурт с мёдом, который ты любишь.

— Спасибо, мам, — я чмокнула её в щеку и попыталась запихнуть пакет в рюкзак. Она тут же наклонилась помочь, но я резко отвернулась, не давая ей дотронуться до сумки. Из гаража донёсся яростный гудок, заставив меня простонать.

— Твой брат нервничает, — мама понимающе улыбнулась. — Сама знаешь, какой он у нас дёрганый по утрам.

— Ещё бы не знать. — Я кулаком помассировала поясницу, привыкая к весу рюкзака. — Теперь, когда Кира Котова уехала в университет и они официально «оставили варианты открытыми», — я изобразила пальцами кавычки, — он снова вышел на тропу охоты.

Мама поморщилась: — Тая, не говори так о брате. Кира — милая девушка. Она нахмурилась, словно пыталась сама в это поверить.

— Ну да, ну да.

Иногда маме проще жить в иллюзиях, чем смотреть правде в глаза, особенно когда дело касается Тимура. Кира Котова — редкостная стерва, от корней волос до кончиков идеально накрашенных ногтей. Она вертела моим братом как хотела. Но если бы мама признала это, ей пришлось бы признать и всё остальное дерьмо, которое творит Тимур. А это значило бы отвлечь внимание от моей «хрупкой персоны» хоть на секунду. Не дай бог.

Для Тимура академия «Олимп» была центром вселенной. С первого курса он стал там королём: красавчик, звезда футбола, член полулегального братства «Демоны». Он жил этой академией, своей клубной курткой и статусом парня самой популярной девчонки. Он идеально вписался в эту среду золотой молодёжи с их вечным чувством превосходства.

Он бы и в общежитии жил, если бы разрешили. Но родители ни за что не отпустили бы меня жить в кампусе, а значит, и Тимуру пришлось остаться дома. Справедливость по-родительски. Впрочем, это было к лучшему. В прошлом году «Демоны» окончательно потеряли берега, и их шарашку прикрыли. Директор Алексей Владимирович вмешался после серии инцидентов, которые не просто нарушали устав, а вовсю пахли уголовкой. Честно говоря, мне тогда было не до того. Я пыталась нагнать академическую программу и пропадала на физиотерапии. К тому же, я почти всё время была под действием обезболивающих, из-за чего половина академии считала меня тупицей.

Ну, так я узнала этим летом. Случайно подслушала в раздевалке гольф-клуба, как Елена спрашивала у Аллы, не повредила ли я мозг в той аварии. Мол, раньше-то Таечка не была такой… заторможенной. Больно. Но закономерно.

Только благодаря подслушанным разговорам родителей я узнала, чем на самом деле занимались «Демоны» и мой брат последние пару лет. Ничем хорошим, это точно.

— Жду не дождусь твоего рассказа о первом дне за ужином. — Мама поправила прическу — верный признак того, что она волнуется. Тяжело злиться на неё, когда видишь, как она старается. — Я приготовлю твоё любимое. Креветки в сливочном соусе.

Я выдавила улыбку: — Звучит здорово.

Как по мне — чересчур для первого учебного дня, но я давно поняла: если мама хочет меня баловать, лучше просто не сопротивляться.

Очередной гудок из гаража едва не выбил стёкла. Я закатила глаза и поплелась к выходу.

— Ну наконец-то, — буркнул Тимур, когда я забралась в его грузовик. Эта машина — настоящий зверь, огромный черный внедорожник. Родители согласились купить его только при условии, что он установит дополнительную низкую подножку, чтобы я могла забираться в кабину. — Слушай, что ты там вообще делаешь так долго? Ты же не из тех девчонок, что часами малюются перед зеркалом.

Второй укол за утро. Прямо в цель.

Я угрюмо уставилась в окно.

— Ты же знаешь, мама не разрешает мне сильно краситься. А ещё она не разрешает мне носить короткое, гулять с парнями и задерживаться позже девяти.

— Вот именно, — бросил он, сдавая назад и выруливая на дорогу. — Могла бы и быстрее справляться.

— Нога с утра ныла, — буркнула я, отвернувшись. — Пришлось делать растяжку.

— А. — Я заметила, как его пальцы судорожно сжали руль, а костяшки побелели. — Понятно. Да.

«Извини» осталось непроизнесенным, но оно висело в воздухе.

Это была лишь полуправда. Нога не болела, но растяжка была необходима. Я по опыту знала, как тяжело после ленивого лета внезапно начать таскать на спине гору учебников. Комендант Андрей Дмитриевич выделил мне дополнительное время на перемещения между кабинетами, но если бы я пользовалась всеми поблажками, то пропускала бы половину каждого урока. Хромоты и шрамов мне и так хватит на всю жизнь, не хватало ещё остаться без диплома академии.

Кроме того, я вовсю работала над проектом для газеты академии. Каждый год куратор «Хроники Олимпа» выбирает студента для серьезного журналистского расследования. Тема должна быть острой, актуальной и достойной шести месяцев работы. И при этом — не выставлять академию в дурном свете. Задача со звёздочкой.

Все думают, что я хочу пойти по стопам матери. Ну а как иначе? Она — звезда телеэкрана. Но правда в том, что я видела изнанку её работы. Все эти её лозунги о «справедливости и истине» — просто игра цифр. Сколько человек посмотрит? Какой охват? Сколько рекламы удастся продать?

Я не хочу идти по её стопам. Я хочу проложить свои. Правильные.

Я всё лето думала над темой и наконец нашла её: системный классовый снобизм и дедовщина, которые процветали в «Олимпе» десятилетиями. Я хочу раскопать, как такая среда порождает жестокость — на примере тех самых событий, из-за которых разогнали «Демонов». Тема скользкая, но я надеюсь, что руководство академии наконец созрело, чтобы взглянуть правде в глаза.

О своих планах я помалкиваю. Если семья узнает, они вцепятся в эту идею мертвой хваткой, видя в этом знак того, что я «возвращаюсь к жизни». Мне такое давление ни к чему.

Мы проезжали мимо дома Сивовых. На подъездной дорожке стоял черный джип, и моё сердце на мгновение пропустило удар. Интересно, отец Максима купил новую машину? Выглядит как-то слишком молодежно для него, хотя у него кризис среднего возраста длится уже лет пять — не без помощи его непутевого сына.

Я неловко поёрзала на сиденье, почувствовав резкую боль в спине, и отвела взгляд. Как бы я ни старалась не думать о Максиме, он не выходил у меня из головы. Никогда не забуду ту его улыбку, когда он протянул мне руку, подбивая на безумную поездку. То, как уверенно он крутил руль, вылетая с парковки. И тот момент, за секунду до того, как мир перевернулся… Его расширенные зрачки, плотно сжатые челюсти и то, как он из последних сил давил на тормоза.

И, конечно, я никогда не забуду нашу последнюю встречу. Он прорывался ко мне сквозь стену медсестёр, врачей и охраны больницы — бледный как полотно, весь в крови, с безумным взглядом, будто одержимый. Я до сих пор иногда слышу его крики в своих кошмарах: «Что вы с ней делаете?! Скажите мне, что происходит! Она жива?!»

Тимур прибавил громкость музыки, и я позволила басам заглушить свои мысли. Мы с братом почти не разговариваем. Я его не виню. Из-за таблеток я долго была «не в себе», а он был занят своей бурной социальной жизнью. Я знаю, что после разгона «Демонов» у него всё пошло наперекосяк. С уходом старших, особенно Даниила Волкова, Тимур должен был возглавить группу. Даже я была в шоке, когда Даниил по уши влюбился в свою заклятую соперницу Есению Адамову. Вся их иерархия рассыпалась в прах. У Тимура не осталось ни девушки, ни банды. Он был потерян.

Что ж, добро пожаловать в мой мир.

Он свернул на парковку академии «Олимп», лихо заняв место в секторе для старшекурсников.

— Не забудь, — бросил он, отстегивая ремень, — у меня сегодня тренировка по футболу.

Я кивнула, закидывая сумку на плечо.

— А у меня собрание в «Хронике», так что закончим примерно в одно время.

Он поморщился. Я знаю, его бесит, что я вожусь с этими «ботаниками», но боже мой, а чего он ждал? Я явно не в той форме, чтобы прыгать в группе поддержки с Аллой.

— Ладно. Жди меня здесь, когда освободишься.

Алла уже ждала меня у края парковки. Она не отрывалась от телефона, пока мы не подошли ближе. Точнее, пока не подошёл мой брат — он единственный, кто мог заставить её отвлечься от соцсетей.

— Приветик, Тимур! — просияла она, стреляя глазками. Он лишь коротко кивнул и зашагал прочь, абсолютно равнодушный к её чарам. Алла повернулась ко мне, обмахиваясь телефоном как веером. — Послушай, мне кажется, за лето твой брат стал ещё горячее. Это вообще законно?

Я скривилась: — Ну не знаю…

Алла сохла по Тимуру ещё до того, как мы поступили в академию. Я не знала, как помягче сказать ей, что он в её сторону даже не смотрит. Вообще-то он наш союз не одобрял, но, в отличие от него, у меня не было очереди из желающих со мной дружить. Да, Алла бывала той ещё королевой драмы, но она единственная, кто не отвернулся от меня после аварии. Так что я терпела её закидоны.

Кстати, о драме. Телефон Аллы пискнул, и она глянула на экран.

— О господи!

— Что такое? — спросила я, осторожно перешагивая через бордюр.

— Этот придурок Глеб! Только что прислал сообщение. Говорит, что теперь в академии все обсуждают только меня!

— Что на этот раз? — я вздохнула. Сплетни вокруг Аллы были чем-то вроде ежедневного прогноза погоды в нашей академии: случались часто и редко сулили что-то хорошее.

— Какая-то дикая чушь, будто я затусила сразу с двумя парнями из Заречья на прошлых выходных. Вдвоём, представляешь? — Она рассмеялась, картинно закатив глаза, но в глубине её взгляда блеснуло привычное самодовольство. — Боже, когда уже людям надоест с таким аппетитом обгладывать мою личную жизнь?

Я покрепче перехватила лямки рюкзака, решив не отвечать на этот явно риторический вопрос. Жизнь Аллы — вернее, её «постельные подвиги» — годами служила главным источником вдохновения для местных стерв. В зависимости от фазы луны и настроения толпы она была то распутницей, то недотрогой, то роковой женщиной, то чуть ли не святой девственницей. Я перестала следить за этими метаморфозами ещё пару лет назад. После того громкого скандала с Есенией Адамовой казалось, что всё поутихнет, но куда там… По словам Аллы, маховик слухов только набирал обороты, превращая её жизнь в бесконечный сериал.

— Ладно, проехали, — пробормотала она, решительно запихивая смартфон в недра рюкзака. Она повернулась ко мне, и её взгляд стал непривычно пытливым. — Ты-то как? Сама готова к этому штурму?

Алла — единственный человек, который видел, как я буквально по кускам собирала себя последние годы. Иногда мне кажется, что её интерес ко мне продиктован желанием быть поближе к «красивой трагедии», чтобы на фоне моего надлома казаться глубже и значительнее. Но другая моя часть просто благодарна за то, что рядом есть хоть кто-то живой. Я не говорила ей всей правды о обезболивающих, во всяком случае, не во всех пугающих деталях, но пообещала, что в этом году выйду из тени. И всё должно начаться с «Хроники Олимпа».

Я сделала глубокий, ледяной вдох, стараясь унять дрожь в руках, и кивнула: — Проект готов. Иду сдаваться на милость редакции.

— Уверена, ты их всех порвёшь. А в следующем году вообще станешь главным редактором, — она задорно протянула руку, и мне пришлось принять её «дай пять», хотя ладони всё ещё были влажными от волнения.

Мы двинулись сквозь пёстрые группы студентов, и я невольно начала сканировать лица, словно искала в толпе затаившуюся угрозу. Вон мой брат Тимур со своими приятелями-спортсменами — все, как один, в клубных куртках «Олимпа», несмотря на то, что на улице стояло душное южное марево. Пара ребят дежурно поздоровались, тут же картинно отшатываясь в сторону, чтобы дать мне пройти. Пока мы шли по дорожке, я кожей чувствовала, как толпа расступается, образуя вокруг меня некое подобие «мёртвой зоны». Их улыбки были вежливыми, но какими-то пластмассовыми, застывшими. На каждом лице читался этот тошнотворный оттенок жалости, а некоторые и вовсе прятали глаза, будто моя хромота была чем-то постыдным или, хуже того, заразным.

Я схватила Аллу за локоть, заставляя её замедлиться.

— Это ещё что за цирк?

— Ты о чём? — Алла даже не повернулась, её взгляд был приклеен к Денису Ригину, который в этот момент картинно подпирал кирпичную стену главного корпуса. Он был чертовски мил в лучах утреннего солнца, и, если верить соцсетям, его сердце уже давно и прочно было занято какой-то красоткой из другого училища.

— Все на меня пялятся, — прошептала я, затравленно озираясь по сторонам. — И шарахаются, как от зачумлённой. Я знаю, что у меня нога не на месте, но это как бы не новость дня. Мы здесь не первый год.

Алла наконец соизволила оторваться от созерцания Дениса и огляделась.

— Э-э.… вообще-то, тебя так всегда и воспринимали, Тая. Просто раньше ты была слишком глубоко «в тумане», чтобы это заметить.

Я замерла, невольно приоткрыв рот от неожиданности. Слова подруги хлестнули больнее, чем любая сплетня.

— Серьёзно?

Ничего себе. Вот это поворот.

Я знала, что последние месяцы жила будто под толстым слоем ваты. Почти всё моё пребывание в академии до этого момента можно было описать одним словом — «отключка». Месяцы в аудиториях, бесконечные коридоры, лица преподавателей — всё проплывало мимо в сладкой дымке безразличия и искусственного покоя. И это, судя по всему, была лишь верхушка айсберга того, что я благополучно пропустила.

Всё оказалось гораздо хуже, чем я рисовала в своём воображении. Я была не просто «тихой девочкой», я была призраком, которого все старались не задеть, чтобы не рассыпался.

Не успела я переварить это открытие, как над территорией «Олимпа» разнёсся гулкий звон колокола на башне — сигнал, что у нас осталось всего пять минут, чтобы добраться до кабинетов. Алла виновато улыбнулась и упорхнула в сторону своего крыла. Я последовала её примеру, направляясь к тому самому кабинету, где сидела последние два года, но сегодня всё ощущалось иначе. Мой разум был пугающе, кристально ясным, словно кто-то наконец протёр заляпанное грязью стекло.

Я с силой провела ладонями по щекам, чувствуя грубость собственной кожи. Больше всего на свете мне сейчас хотелось вернуться в свою безопасную ракушку — туда, где взгляды окружающих не имели значения, потому что я их просто не видела. И ведь я могла. Прямо сейчас. В моей комнате, в самых нелепых тайниках, припрятано столько таблеток, что ими можно было бы на месяц усыпить небольшую деревню. Это было бы так просто. Один глоток — и мир снова станет мягким, тёплым и бесконечно далёким.

Нет.

Мёртвая, безучастная кукла с пустыми глазами — это больше не я. Я дала себе слово пройти этот год, глядя трудностям в лицо, с ясной головой и осознанно. По какой-то причине я выжила в ту страшную ночь. Значит, пришло время перестать прятаться и начать жить её по-настоящему.

Глава 2

Максим

Странно всё-таки устроена человеческая память: в воспоминаниях вещи всегда кажутся гораздо значительнее, чем на самом деле.

Впервые за четыре года я стою под входной аркой академии «Олимп», и она кажется мне какой-то подозрительно мелкой. В первый год обучения этот двор казался бескрайним полем боя. Коридоры виделись бесконечными лабиринтами, а колокольня — настоящим небоскрёбом, пронзающим облака. Иногда я входил сюда и чувствовал, что это место несокрушимо: все эти массивные колонны, острые края ступеней, вековой гранит.

А сейчас? Сейчас это просто груда камня и бетона. У меня такое чувство, что я мог бы вытащить из кармана обычный молоток и начать методично разносить всё это в щепки, кусочек за кусочком, пока эта пафосная крепость не превратится в пыль.

Академия, конечно, старая, но это какой-то дикий коктейль из истории и современности. От вековых дубов во дворе и каменной башни до блестящей офисной мебели и технологий последнего поколения. «Олимп» — это два мира, слившихся в один. В итоге получается традиционный элитизм старой закалки в обёртке из власти нового мира. Считается, что из этих стен выходят люди, способные управлять планетой.

Теперь мне предстоит выяснить, смогу ли я снова вписаться в этот «высший свет» и нужно ли мне это вообще.

Я провожу рукой по гладким перилам из тёмного дерева, поднимаясь по ступеням главного корпуса. До встречи с директором, Алексеем Владимировичем, ещё целый час — я припёрся слишком рано. Просто я уже три часа как на ногах: успел и с кровати сползти, и отжаться раз триста. Я был свято уверен, что моё первое утро на свободе будет состоять из долгого сна, безделья и полного игнорирования любого подобия режима. Но, как выяснилось, соскочить с катушек не так-то просто. Тело не успокоилось, пока я не скатился на пол и не начал считать. В какой-то момент, где-то между тридцатым и тридцать первым отжиманием, я поймал себя на дикой мысли: мне не хватает криков какого-нибудь придурка-инструктора над ухом.

Я бы даже отправился на свою привычную утреннюю пробежку, если бы Михалыч — начальник охраны нашего элитного посёлка — не припарковал свой гольф-кар прямо напротив дома и не уставился на меня, как коршун на добычу.

Михалыч — это плод любви недалёкого варвара и самого понятия «вредность». Отставной мент, который ловит наслаждение от крошечной крупицы воображаемой власти. Естественно, он точит на меня зуб с той самой секунды, как я въехал в ворота. Поиздеваться над ним было бы отличным развлечением, если бы не одно «но»: Михалыч — парень вспыльчивый, со связями в местном управлении, да и комплекцией не обижен. Этот тип уложит меня лицом в асфальт раньше, чем я успею сказать «превышение полномочий».

Чёртов Михалыч.

Поскольку времени ещё вагон, я решаю немного прогуляться по «священным» залам «Олимпа», чтобы освежить память. Пока я брожу здесь, меня не покидает то же гадкое чувство неправильности, которое мешало мне спать сегодня утром. Будто кто-то должен следить за мной, указывать дорогу, дышать в затылок и вкрадчиво шептать, что я — мусор. Это липкое, ползучее ощущение заставляет меня инстинктивно держаться ближе к стенам.

Главный вестибюль академии ничуть не изменился. Портреты бывших директоров смотрят на меня со стен с суровым неодобрением. Я замечаю стальной взгляд Волкова-старшего — какого-то там прадеда Даниила Волкова — и не отказываю себе в удовольствии показать его физиономии средний палец. Когда я был здесь первокурсником, Даня Волков был всего на год старше, но уже тогда считался принцем «Демонов» и главным бабником всея Руси.

Могу только представить, каким невыносимым индюком он стал к выпускному классу.

Я задерживаюсь у мраморной лестницы, ведущей на второй этаж, и пытаюсь восстановить в голове карту здания. Где там крыло естественных наук? Какой коридор вёл к столовой? В каком туалете я когда-то нацарапал кривую рожицу на красной дверце кабинки? Боже, какой бред. Прошло всего четыре года, а кажется — целая вечность.

Вместо лестницы я иду прямо, к главному коридору, где стены заставлены огромными стеклянными витринами. Они под завязку забиты достижениями, на которые я так и не успел заявить свои права. Блестящие золотые кубки, почётные грамоты в рамках. Фотографии команд-победителей и выдающихся выпускников. Витрины пафосные и дорогущие. Чисто машинально я пробую дверцу, нажимая пальцами на сдвижное стекло. Не поддаётся. Умно. Запирайте свои ценные воспоминания на замок, господа. Я наклоняюсь, чтобы осмотреть механизм, и насмешливо фыркаю.

Я бы вскрыл эту жестянку за три секунды.

Но я не стал возиться. Глаза скользят по знакомым фамилиям ребят, которых я знал ещё до того, как всё полетело в тартарары. До больницы. До десяти месяцев в специальном учебно-воспитательное учреждение закрытого типа или «колонии для несовершеннолетних». До долгих лет в кадетской академии «Хребет». Вижу массивный кубок за прошлый год — наши взяли чемпионат края по футболу. Рядом фото команды: парни сгрудились вместе, празднуя победу. Если бы всё пошло иначе… Я упираюсь пальцем в холодное стекло. Я был бы там, в самом центре. А вместо этого я, скорее всего, в тот момент драил полы или маршировал на плацу до тех пор, пока руки не превращались в спагетти.

Вспышка зависти была короткой и жалкой.

Я отворачиваюсь от футболистов и иду дальше, мимо бесконечных побед, сотен имён и лиц — людей, которые оставили здесь свой след. Тех, кто не облажался и не выкинул свою жизнь на помойку. Тех, кто до сих пор может смотреть на это здание и считать его огромным и пугающим, просто потому что они не провели несколько лет в военной академии, которая действительно была и огромной, и пугающей, и абсолютно беспощадной.

Вскоре я натыкаюсь на фамилию Волкова. Рекордсмен края в вольном стиле. Президент академического совета. Серебряный медалист.

Я не могу сдержать ехидного смешка, представляя физиономию этого пафосного типа, когда ему вручали серебро вместо золота. Ради интереса смотрю, кто же его обошёл. Есения Адамова. Ой, больно. Его вечная соперница и, если верить слухам из соцсетей, его нынешняя пассия. Я злорадно хмыкаю — даже если у них там любовь-морковь, его самолюбие это жалит похлеще осы.

Меня не было здесь, когда на той вечеринке со Снежаной случился весь этот замес, но мы с Тимуром Тулеевым поддерживали связь. Летом в кадетской академии «Хребет» нам давали четыре недели «привилегированного отдыха» под присмотром. Я проводил их в том же футбольном лагере, что и он. Кроме того, нам разрешали пользоваться телефонами и иногда компьютерами — за хорошее поведение и отличные показатели. Так что мы состояли в одной группе в Дискорде.

Он рассказал мне про Аллу, потому что мы оба имели отношение к «Демонам». Но когда он начал ныть о том, что их после того случая держали на «коротком поводке», я почувствовал лишь прилив обжигающей ярости. Короткий поводок? Серьёзно? Это мне мониторили историю браузера, будили в пять утра воплями, диктовали, сколько есть, что носить, когда спать, как завязывать шнурки и заправлять кровать. А этот клоун жаловался на поводок? Вот когда какой-нибудь маразматичный дед будет стоять у тебя за спиной, пока ты писаешь в баночку для ежемесячного теста на запрещенные препараты и алкоголь, тогда и поговорим о «коротких поводках».

Но, судя по всему, в «Олимпе» произошёл мощный взрыв, и теперь «Демоны» окончательно прекратили своё существование. Тимур из-за этого рвёт и мечет. И хотя ему жилось в разы слаще, чем мне, я его понимаю. У него были все шансы занять место Волкова и стать новым вожаком в этом году.

Честно говоря, я даже рад, что с «Демонами» покончено. Лучше вообще не иметь выбора, чем пытаться сохранить лицо, когда я решу пойти на попятную. Для парня на испытательном сроке это скользкая дорожка. Чем тише я буду себя вести, тем лучше. Снова вливаться в банду было бы верхом идиотизма.

Остальная часть витрины не представляет интереса: фото дискуссионного клуба, победители олимпиад по литературе, математики. Ботаны, ботаны и ещё раз ботаны. Я на автомате прохожу мимо стенда черлидерш, но тут же резко даю по тормозам.

Одним из самых паршивых моментов в военной академии было то, что это был сплошной… фестиваль мужских лиц. Печальное зрелище: три сотни подростков, отчаянно пытающихся обойти интернет-фильтры, чтобы увидеть хотя бы что-то отдалённо напоминающее женское тело. Не скажу, что я пускал слюни на ролики с примеркой бикини, но и отрицать этого не стану.

Но вот это. Чёрт возьми, вот это — настоящий эксклюзив. Я разглядываю будущих однокурсниц, с которыми мечтаю познакомиться поближе. Открытые животики. Декольте. Ноги. Боже, я почти забыл, какими шикарными бывают девичьи бёдра. Я бы сейчас утонул в этом всём, честное слово. Я настолько изголодался по женскому вниманию, что это уже граничит с безумием.

Мой взгляд падает на знакомое лицо. Карина Котова. Я прижимаюсь лбом к стеклу, словно это поможет разглядеть её получше. Да, мне, пожалуйста, одну такую с собой. Шикарный бюст, тонкая талия, длинные загорелые ноги. И эти бёдра… Я уже представляю, как они обхватывают мои тазовые кости.

Я засовываю руку в карман, чтобы незаметно поправить… э-э… внезапно возникшую ситуацию.

Воровато оглядываюсь по сторонам. «Олимп» и близко не похож на тот полицейский режим, из которого я вырвался, но бережёного бог бережёт. Камеры сейчас на каждом шагу. К счастью, поблизости я их не вижу, поэтому достаю из заднего кармана кошелёк, а из него — тонкую шпильку. Присев на корточки, я вскрываю замок за считанные секунды. Фотография легко выскальзывает из рамки, складывается вдвое и идеально ложится во внутренний карман моей куртки.

Теперь ты моя.

Приведя всё в исходный вид, я разворачиваюсь и направляюсь к выходу, понимая, что пора бы уже зайти к директору. Но на полпути я резко замираю, как вкопанный. Мой взгляд цепляется за другое фото. Оно в тяжёлой раме из красного дерева, в самом центре экспозиции. Снимок с какого-то банкета. Гравировка внизу пафосно гласит: «Лидеры спорта и учебы». На фото Тимур счастливо позирует с родителями, сжимая в руках почётную доску. Но не это заставляет мою кровь заледенеть.

Всё дело в другом человеке на снимке. У неё длинные, светлые, невероятно блестящие волосы. На губах играет ленивая улыбка, но глаза… те самые глаза, которые я когда-то считал бескрайним океаном кристальной синевы, сейчас кажутся расфокусированными и какими-то тусклыми. Руки сцеплены за спиной, плечи поникли, будто это далеко не первое фото за вечер. Я жадно вглядываюсь в её изображение, секунда за секундой, пытаясь найти то, что ищу.

Следы повреждений. Хоть какой-то знак травмы. Очевидные шрамы. Я ничего не нахожу.

Может, в ту ночь я не окончательно сломал Таисию Тулееву? Это единственное, за что я могу быть благодарен судьбе.

Слабое утешение. Даже если она не изуродована внешне, это ничего не меняет. Совсем ничего. Я всё равно причинил ей боль. Я это знаю. Это самый мерзкий, самый непростительный поступок в моей жизни. Я много чего забирал у людей, но ничего ценнее того, что я украл у неё. Я подставил себя, угробил чужую тачку, подвёл семьи, друзей…

Но сильнее всего я ударил по Тае.

Я никогда не забуду, как она выглядела на тех носилках: окровавленная, перепуганная, когда её загружали в машину скорой помощи. Позже, в больнице, меня к ней не пустили. Я мало что помню из той ночи — все детали стёрлись в тумане шока и отчаяния. Но я помню, как бежал по приёмному покою, обезумев от адреналина настолько, что даже не чувствовал собственных травм. Помню, как дрался с охраной, несмотря на сломанное запястье. Помню выражение её лица, когда я наконец нашёл её — всю в трубках и проводах, привязанную к каталке. Её глаза были огромными, мокрыми и полными дикого ужаса. Я помню, как хотел разнести там всё к чертям, лишь бы этот страх исчез, лишь бы защитить её. Иронично, учитывая, что именно из-за меня она там и оказалась.

Это был последний раз, когда я её видел.

Я снова смотрю на неё, пытаясь смыть то горькое воспоминание с привкусом бензина этим новым образом. Девушка на фото стала старше, она совсем не похожа на ту угловатую соседку, которую я знал когда-то. Она выросла, перестала быть просто чьей-то младшей сестрёнкой. Теперь она — настоящая женщина. Ослепительная, если быть честным.

Она совсем не похожа на Карину или других горячих черлидерш. Красота Таи какая-то… настоящая, природная. На ней почти нет косметики, всё то же свежее, невинное лицо. Розовые щёки. Безупречная кожа. Улыбка чуть кривоватая, полные губы слегка поджаты. Она расцвела: стройная, с изгибами в самых правильных местах. В её консервативном наряде чувствуется какой-то скрытый вызов. А, вот оно. Юбка чуть выше колена, открывающая лишь крошечный намёк на нежную кожу бёдер.

Я резко отшатываюсь и громко прочищаю горло. Господи, да что со мной не так? Очевидно, годы воздержания превратили меня в законченного дегенерата. Это единственное оправдание.

Я расправляю плечи, чувствуя, как стягивает кожу на спине — там, где всё покрыто бугристыми шрамами. Чувство вины обычно не входит в мой стандартный набор эмоций. Я привык брать то, что хочу. Но то, что случилось с Таей… это было другое. Это было единственное, что я никогда не хотел у неё отнимать. Я признал вину, потому что я действительно виноват. Я даже не сопротивлялся, когда после колонии меня тут же отправили в кадетскую академию «Хребет». Из пункта А в пункт Б. Из одной тюрьмы в другую. И я никогда не думал, что вернусь сюда.

Но всё изменилось, когда моя мать ушла от отца к своему фитнес-тренеру. Я думал, что так и останусь в академии, но две недели назад позвонил отец и сказал, что я возвращаюсь домой. Мать обдирала его как липку из-за его собственных «грешков», и счета от адвокатов росли как на дрожжах. Когда он сообщил, что я возвращаюсь в «Олимп», я был категорически против. Было бы проще, и честнее для меня, если бы я остался в кадетке. Не то чтобы там был курорт, но возвращаться сюда? Я этого не заслуживаю. И никто здесь этого не заслуживает.

Я прямо спросил его: — А как же Тулеевы?

Он ответил: — Я поговорил с родителями Таисии, они понимают наше положение. Они очень милосердные люди, Максим. Самое главное — соблюдай правила и не давай никому повода усомниться во втором шансе, который тебе дали.

Я выхожу на улицу, в прохладный осенний воздух, и думаю: «Ну вот я и здесь». Заслужил я это или нет, но второй шанс у меня в кармане.

Правда, у меня очень мало веры в то, что я его не профукаю.

***

— Признаюсь честно, Максим, когда твой отец позвонил мне, я до последнего сомневался, что твоё возвращение в академию «Олимп» — это здравая мысль.

Директор Алексей Владимирович сидел за массивным столом из тёмного дуба, на котором красовалась увесистая латунная табличка с его именем. Рядом с ней стояла странная вещица: голова чёрта, искусно вырезанная из цельного куска горного хрусталя. Грани камня зловеще поблёскивали в свете ламп. Я с трудом отвёл от неё взгляд и заметил, как директор кивнул мужчине, стоящему у него за спиной.

— Но Валерий Александрович встал на твою защиту. Он связался с твоим тренером из кадетской академии «Хребет». Мне доложили, что ты неплохо там держался и стал настоящим ценным приобретением для их спортивной программы.

«О как. Ну конечно».

В голове всё мгновенно встало на свои места. Пазл сложился идеально, с характерным щелчком: «Демонам» академии позарез нужен сильный принимающий, а моему отцу в это же самое время — финансовая помощь. Какое поразительное, просто мистическое совпадение. Прямо-таки судьбоносный поворот.

Алексей Владимирович тем временем продолжал, мерно постукивая по столу дорогой ручкой: — И всё же, я был настроен скептически. За последний год мы ввели в «Олимпе» жесточайший контроль за поведением. У нас теперь нулевая терпимость к любому проявлению дедовщины, травли или неподобающего отношения к другим студентам. Буду откровенен, Сивов: твой послужной список с вечными выходками, дурацкими забавами и мелкими кражами совершенно не вписывается в нынешнюю атмосферу нашего учебного заведения.

Я шумно выдохнул, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Отец описывал это так, будто вопрос уже решён и меня ждут с распростёртыми объятиями.

— И что же я тогда здесь делаю? — я начал выстукивать рваный ритм по кожаному подлокотнику кресла. — Прошлое не перепишешь, а мои извинения вряд ли сейчас кому-то особо нужны.

Помедлив секунду, я добавил привычное, отточенное до автоматизма: — Алексей Владимирович.

— Угнать машину — это полбеды, — жёстко отрезал директор, прищурившись. — Но, когда ты потащил за собой ту девчонку, стало ясно: ты представляешь опасность не только для самого себя, но и для окружающих.

Я лишь молча кивнул, хотя внутри всё просто клокотало от ярости. Я не собирался ничего доказывать этому человеку. Чего он ждёт? Что я сейчас рухну на колени и буду молить о прощении, как герой слезливой драмы? В моей жизни от силы наберётся человек десять, перед которыми я бы мог так унизиться. И этот тип в их число точно не входил.

Алексей Владимирович откинулся на спинку кресла, и дорогая кожа под его весом жалобно скрипнула.

— Однако Тулеевы — люди редкого благородства. Они умеют прощать. Только благодаря их заступничеству и твоим успехам в кадетской академии мы согласны принять тебя обратно на условиях испытательного срока.

«И благодаря предстоящему футбольному сезону», — едва не вырвалось у меня. Но я вовремя прикусил язык. Лишний пафос сейчас был ни к чему.

— Я всё понимаю, Алексей Владимирович, — мои слова звучали отрепетировано, пожалуй, даже слишком ровно и бесстрастно. — Моё поведение было абсолютно недопустимым. У меня было достаточно времени, чтобы осознать свои ошибки и те тяжёлые последствия, к которым привёл мой эгоистичный и безответственный поступок.

Я рискнул бросить взгляд на Валерия Александровича, который стоял в тени.

— Для меня будет большой честью не просто вернуться в «Олимп», но и заслужить право снова играть за команду.

Напряжение на лице директора немного спало, стоило мне выдать эту заготовленную тираду о раскаянии. Господи, как же легко было просчитать этого индюка. Хотел покаяния? Получай по полной программе.

Тут в разговор решил вклиниться тренер: — Я видел тебя на краевом чемпионате. Потенциал у тебя огромный, парень. Но твоё главное препятствие сейчас — ты сам. Постарайся не разбазарить свой талант на очередную ерунду.

Пока Валерий Александрович заводил привычную шарманку о планах на сезон, дисциплине и обязательной защите титула чемпионов, тугой узел у меня в животе начал понемногу распускаться. С этими людьми я справлюсь. Они мягкие и предсказуемые, совсем не такие, как суровые надзиратели в академии, где я провёл последний год. Эти двое сидят здесь, в своей башне из слоновой кости, и всерьёз полагают, что могут контролировать молодых людей с помощью «трудных разговоров» и академических выговоров.

Да я их к следующему семестру вокруг пальца обведу, ещё и добавки попросят.

Мой взгляд снова невольно притянуло к хрустальному чёрту. Колено непроизвольно задергалось в такт мыслям. Камень был размером с теннисный мяч и так идеально ложился в ладонь…

— На этом всё. Добро пожаловать обратно в академию «Олимп», Максим.

Директор поднялся, и я вскочил следом — слишком резко, почти по стойке смирно. Дурацкая привычка, вбитая в плоть и кровь за время ссылки, но, судя по довольно блеснувшим глазам Алексея Владимировича, ему такая подчёркнутая почтительность пришлась по вкусу. Я пожал протянутую руку. Его хватка была крепкой, и я ответил столь же уверенным рукопожатием.

— Елена в приёмной подготовит твоё расписание и выдаст все документы, необходимые для зачисления на выпускной курс.

— Благодарю вас, — произнёс я, наслаждаясь тем, как в его взгляде вспыхнуло одобрение. Проще простого. — Я очень ценю этот второй шанс и готов быть полезным академии в любом качестве.

Он кивнул, давая понять, что аудиенция окончена. Но когда я уже коснулся дверной ручки, директор окликнул меня: — Максим… И ещё кое-что.

Я замер, едва удержавшись от того, чтобы эффектно развернуться через левое плечо. Не стоит переигрывать.

— Слушаю вас.

— Надеюсь, не нужно напоминать про Таисию Тулееву? — между его бровей пролегла глубокая складка. — Ты к ней не приближаешься. Не заговариваешь. Даже не дышишь в её сторону. Эта бедная девочка и так натерпелась, сейчас ей наконец стало лучше. Тот факт, что её семья разрешила тебе учиться здесь, не даёт тебе права снова врываться в её мир и всё там крушить.

Эти слова ударили под дых посильнее любого выговора.

— Я вас понял. Проблем не будет, — ответил я.

Хотя в голове тут же пронеслась мысль: «Она живёт в соседнем доме и приходится младшей сестрой моему лучшему другу. Конечно, проблем не будет. Это же не мина замедленного действия, нет-нет». Но, несмотря на притворно-покорный тон, последние слова я произнёс искренне: — Меньше всего на свете я хочу причинить Тае новую боль.

— Свободен.

Через мгновение я уже стоял в приёмной. Сердце колотилось как сумасшедшее, а руки мелко дрожали. Я спрятал их глубоко в карманы брюк и сделал несколько медленных, контролируемых вдохов.

Елена, секретарь, даже не взглянула на меня, увлечённо стуча по клавишам.

— Так, Максим Сивов, я всё оформила. Сейчас схожу в соседний кабинет за копией твоего учебного плана.

Она вышла, оставив меня в полном одиночестве. Я огляделся, изучая её рабочий стол. Ничего особенного: стопки бумаг, стакан с ручками, коврик для мыши, какой-то пропуск… и маленькая фигурка, стоявшая прямо перед монитором. Жизнерадостный клоун из тонкого фарфора.

Я долго смотрел на него, сжимая кулаки в карманах. Вокруг — ни души. Тишина, нарушаемая лишь гулом вентиляции. Я подался вперёд, и кончики моих пальцев скользнули по гладкой поверхности стола. Один выверенный жест — и фигурка исчезла в моём кармане. В ту же секунду волна адреналина смыла весь липкий дискомфорт после разговора с директором.

Теперь он мой.

— Вот, держи, — Елена вернулась в комнату, протягивая мне папку. — С завтрашнего дня приступаешь к занятиям. Есть вопросы?

Я принял документы, на которых сверху лежало моё новое расписание, и ослепительно улыбнулся: — Думаю, я справлюсь. Но если что, вы — первая, к кому я обращусь за помощью.

— Обращайся в любое время, солнце, — кокетливо отозвалась она.

Я вышел из приёмной в пустой коридор академии. Администрация собирается следить за каждым моим шагом? Ну-ну. Они думают, что справятся, но они понятия не имеют, что такое настоящий контроль. Для меня это будет не самой сложной прогулкой, если, конечно, я смогу обуздать свои импульсы до самого выпуска. Наверное.

Я сунул руку в карман и коснулся гладкой керамики. Ладно, признаю: с импульсами могут возникнуть проблемы. А ещё нужно тянуть учёбу, пахать на поле за двоих и, как вишенка на торте, на цыпочках обходить Таю Тулееву.

Кого я обманываю?

Будет чудом, если я дотяну хотя бы до конца семестра и меня не вышвырнут отсюда с позором.

Глава 3

Таисия

— Как видите, я предлагаю провести глубокое расследование и вскрыть все системные ошибки частного образования. В частности — катастрофическое отсутствие равноправия в нашей академии «Олимп», — я сделала глубокий вдох, стараясь унять дрожь в голосе. — Как вам известно, прошлой зимой был официально распущен один старейший закрытый клуб после того, как вскрылись факты покрывательства преступлений, вандализма и откровенной травли. Пострадавший парень выделялся внешне и находился в уязвимом положении, что сделало его идеальной мишенью в стенах заведения, которое годами предпочитало закрывать глаза на подобное. Я хочу выяснить, почему руководство решило, что именно сейчас — подходящее время, чтобы приструнить «Демонов», и изменится ли что-то на самом деле, или это просто красивая картинка для отчётов?

Я выпалила всё это на одном дыхании. Сердце колотилось в грудной клетке так бешено, будто я только что пробежала марафон на своих двоих. Странное чувство — снова ощущать хоть что-то. Без обезболивающих каждая эмоция казалась пугающе острой, непривычной, она словно врывалась во все трещинки моей души, заставляя кожу гореть. Я прекрасно понимала, что тема — пороховая бочка. Это был прямой вызов академии, удар по самому больному месту. Но раз уж директор решился прижать «Демонов», а Даниил Волков во всеуслышание заявил, что завязал с этой шайкой, значит, время перемен наконец-то пришло.

Лев Борисович слушал меня, подперев подбородок указательным пальцем и задумчиво постукивая им по щеке. В кабинете повисла тяжёлая пауза.

— Концепция любопытная, Таисия.

Я выдохнула, чувствуя, как плечи чуть расслабляются.

— Благодарю вас.

Он помедлил, словно тщательно подбирая слова, как будто боялся меня обидеть.

— Но тебя не беспокоит, что подобная тема исходит от… ну, скажем деликатно, от человека, который является прямой противоположностью тем, кто подвергается здесь дискриминации?

Я саркастично вскинула бровь: — Вы имеете в виду то, что я русская, с традиционными взглядами?

Он как-то неопределённо качнул головой, в его глазах читалось сомнение.

— Для начала. Плюс ты из очень состоятельной семьи, которая имеет колоссальное влияние в мире медиа. Ты ведь понимаешь, к чему я клоню?

Я едва удержалась, чтобы не уронить челюсть от такого пассажа.

— Лев Борисович, — начала я, подавляя горький смешок. — Во-первых, я человек с ограниченными возможностями. Во-вторых, я — девушка. Не знаю, заметили ли вы, но быть студенткой в «Олимпе» порой — сущий ад.

Я удостоила его тяжёлым взглядом. Мне не нужно было называть имена, но я могла бы составить целый список: Еся Адамова, Кира Котова… да та же Алла.

— И всё же вы правы. Несмотря на все мои трудности, я чертовски привилегирована. Но именно это и даёт мне возможность говорить о таких вещах вслух, не опасаясь за свою безопасность. Так что мой ответ — нет. Меня это не беспокоит.

Учитель вздохнул и поправил очки на переносице.

— В твоих словах есть логика, — его губы сжались в тонкую линию. — Но проблема в том, что я не уверен, подходит ли такой… тон… для нашей газеты в этом году.

Я нахмурилась, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость.

— Что это значит?

— То, что произошло в прошлом году, стало для администрации холодным душем. Решение распустить клуб было крайне непопулярным среди элиты. «Демоны» — это многолетняя традиция академии. Многие выпускники, ставшие теперь нашими меценатами, мягко говоря, остались не в восторге. Некоторые спонсоры даже отказались поддерживать академию.

— Вы шутите? — я моргнула, пытаясь осознать масштаб абсурда. — Но ведь это только подтверждает, насколько тема важна!

— Я понимаю твою точку зрения и, честно говоря, даже разделяю её, но…

— Что «но»? — потребовала я, подаваясь вперёд. — В чём реальная проблема?

— Реальность такова, Тася, что руководство хочет, чтобы об этой истории забыли, а не полоскали её на страницах газеты академии. Им нужны довольные выпускники. Щедрые доноры. Стабильный фонд целевого капитала. Они хотят год без скандалов. Или хотя бы год, в течение которого старые скандалы не будут вытаскивать на свет божий.

Я сглотнула, ощущая себя так, будто меня ударили под дых. Просто игра цифр.

— То есть вам не нужно настоящее расследование, — я натянула на лицо дежурную улыбку. — Вам нужен «розовый сироп» про котиков и успеваемость.

— Чего я хочу, — мягко пояснил он, — так это чтобы двадцать ребят из обычных семей получили свои стипендии на обучение в следующем году, как это было всегда. Но этого не случится, если инвесторы перекроют кран. Я знаю, это кажется несправедливым, но ответь: что важнее? Помочь этим детям или удовлетворить свои амбиции? Это живые люди, Тася. Это больше, чем просто громкий заголовок для твоего портфолио в вуз.

Я вспыхнула: — Я вовсе не думаю, что…

Он поднял руку, прерывая меня.

— Я не хотел сказать, что ты так думаешь. Просто расставляю приоритеты. Идея хорошая, Тася. Но сейчас я не могу её одобрить. В таких заведениях, как «Олимп», перемены должны происходить медленно и тихо.

Он посмотрел на меня с какой-то грустной, понимающей улыбкой — типичный жест мудрого наставника, который знает больше, чем говорит.

— Я ведь тоже в свои годы был тем ещё активистом.

Я молча начала собирать свои вещи, стараясь не выдать дрожь в руках. Прежде чем я успела дойти до двери, он добавил: — Тася, ты же видишь по работе своей матери, как устроена журналистика. Это сложная игра. Наш долг — освещать факты. Но мы также должны делать это ответственно, чтобы не навредить тем, кто и так уязвим. Ты понимаешь?

Я с трудом сглотнула комок в горле и сухо кивнула. Стоило бы сказать что-то вежливое на прощание, вроде «спасибо за уделённое время», но я просто выскочила из кабинета, стараясь хромать как можно быстрее. Я не хотела, чтобы он видел мои слёзы — злые, горячие, обжигающие. Я целый час ждала своей очереди, три недели шлифовала эту идею, и всё зря. Моя мотивация на этот год разлетелась вдребезги всего за пару минут.

На парковке я сразу направилась к пикапу Тимура. Слава богу, кампус почти опустел, и никто не видел моего позорного бегства. Я попыталась залезть в кабину, но от обиды и слабости в ногах получилось это только с третьей попытки. Когда я наконец оказалась внутри, я со злостью топнула по подножке — если бы она могла чувствовать мою ярость, она бы точно расплавилась.

Тимура ещё не было. И это к лучшему. Я знала брата: увидь он меня в таком состоянии, он бы пришёл в бешенство. Либо заставил бы меня вернуться и переубедить учителя, либо сам бы зашёл в кабинет и «популярно» объяснил Льву Борисовичу, в чём тот не прав. Все в этой школе вечно носятся со мной, как с хрустальной вазой. Тётя Люба в столовой подкладывает лишний десерт, учителя прощают опоздания… Кажется, я просто отвыкла слышать «нет». И от этого было ещё больнее.

Чем дольше я сидела в тишине, тем сильнее распалялась. Вот что бывает, когда пытаешься начать новую жизнь без таблеток. Резкий укол разочарования ощущался почти физически. Я начала нервно поглаживать свои ноги, чувствуя, как нарастает внутреннее беспокойство — то ли от обиды, то ли от того, что действие лекарств окончательно сошло на нет.

Я даже не заметила, как Тимур подошёл к машине. От громкого лязга, он забросил свою экипировку в кузов, я вздрогнула. Быстро смахнула слёзы, поправила юбку и сделала последний глубокий вдох, стараясь выглядеть невозмутимой.

Тимур открыл дверь, и салон тут же заполнил густой, ядрёный запах пота.

— Господи, Тимур, от тебя разит за версту! — я демонстративно поморщилась и опустила стекло.

Он только хмыкнул, вытирая пот со лба краем футболки.

— Ещё бы. Посмотрел бы я на тебя после двадцати «смертельных ускорений».

Мгновение — и он осекся. Лицо брата моментально побледнело. До него дошло, что он только что сказал. Таисия Тулеева больше не может бегать. Она радуется уже тому, что просто стоит на ногах.

— Чёрт, Тась… — в его глазах застыла такая вина, что мне стало тошно. — Я не хотел… Прости, я…

— Перестань, — я покачала головой. — Ты не обязан извиняться за обычные слова. Это глупо. И это… это ещё хуже, понимаешь? Хуже всего, когда ты меня жалеешь.

Он отвёл взгляд, нервно перебирая ключи в замке зажигания. Я достала из бардачка солнечные очки и откинулась на сиденье.

— Хотя в одном ты не прав.

Он вскинул бровь: — В чём это?

— Даже если бы я пробежала хоть сорок таких ускорений, — я эффектно нацепила очки и перекинула волосы через плечо, — я бы всё равно пахла как майская роза и радуга.

Тимур рассмеялся, и морщинки у его глаз разгладились.

— Ну, зная тебя, вполне возможно.

Напряжение спало. Мы выехали с парковки и поехали в сторону дома. Я старалась не злиться на Тимура слишком долго, даже когда он творил глупости — вроде свиданий с Кирой Котовой или этих его связей с «Демонами». Он просто хороший брат. Он был рядом всё это время, даже когда его лучшего друга сослали в кадетку, а я превратилась в объект всеобщей жалости. Тимур тоже меня жалеет, но по-своему. Он чувствует мою боль как свою. Именно поэтому мне так важно было получить эту работу в газете — доказать ему, что в следующем году я справлюсь сама.

По дороге мы болтали о первом учебном дне. Тимуру досталась Алла Михайловна Розанова — та ещё мегера. Мы оба сошлись на том, что его ждёт бесконечная череда дежурств после уроков. У меня же — ИЗО с этим молодым учителем, как его… Евгением Сергеевичем. Судя по соцсетям, за которыми активно следит Алла, он молод, красив и до неприличия холост.

— А что там Кира? — спросила я, решив сменить тему. — Писала тебе?

— Судя по её сторис, она наслаждается учебой в МГУ, — он пожал плечами, делая вид, что ему всё равно. Но я-то видела, как он сжимает руль. Не понимаю, что он в ней нашёл. Она его ни во что не ставит. Её отъезд в университет был идеальным шансом поставить точку.

— Тебе стоит отписаться от неё, — посоветовала я. Тимур высунулся в окно, чтобы набрать код на панели у ворот нашего посёлка. Через секунду створки медленно поползли в стороны. — Только нервы себе портишь.

Он ухмыльнулся, возвращаясь в кресло.

— Мог бы, но как тогда она узнает, что в пятницу я иду на свидание с Алисой Медведевой?

Я только покачала головой.

— Это пахнет драмой и разбитыми сердцами. Причём твоим в первую очередь.

Честно говоря, я сомневалась, что Тимур вообще думает сердцем. Чаще всего его действиями руководили инстинкты, и спойлер: мозг там тоже не участвовал.

Машина свернула на нашу улицу. Здесь всё выглядело как в кино: идеально подстриженные газоны, широкие тротуары, огромные особняки, выходящие окнами на озеро. Идиллия, да и только.

Однако впереди явно что-то происходило. Мини-кар охраны с мигающими оранжевыми огнями застыл посреди дороги. Похоже, Михалыч — наш бессменный начальник безопасности — кого-то задержал. Какой-то парень был прижат к капоту машины, руки на крыше.

— Опа, движуха в нашем болоте! — Тимур присвистнул. — Смотри, Михалыч вошёл в образ крутого копа.

Мы оба вытянули шеи, когда пикап медленно поравнялся с охранником. Михалыч обыскивал задержанного — судя по одежде, какого-то бегуна. Парень стоял, понурив голову, и, казалось, терпеливо сносил эту экзекуцию.

И ровно в тот момент, когда мы проезжали мимо, он поднял голову. Его пронзительные зелёные глаза смотрели прямо на нас, сквозь лобовое стекло.

— Твою мать… — выдохнул Тимур и резко ударил по тормозам. Моё тело по инерции швырнуло вперёд, но он успел выставить руку, защищая меня.

Максим Сивов.

Тормоза. Визг шин. Мир переворачивается с ног на голову, скрежет металла, звон разбитого стекла, жар пламени, удушливый запах бензина, грубая крошка асфальта, обдирающая кожу, когда я качусь, кувыркаюсь, лечу в бездну…

Тимур резко обернулся ко мне, в его глазах читалась неприкрытая тревога: — Тась, ты как? Живая?

Я долго не могла сделать даже крошечный вдох. Лёгкие словно превратились в сухие коконы. Всё же в порядке. Просто резкое торможение. Машина цела. Со мной всё нормально. Тимур в норме. А Максим…

А Максим Сивов стоял прямо там, в паре метров от нас. Он был прижат к борту охранного кара, глядя перед собой абсолютно пустыми, безэмоциональными зелёными глазами, пока Михалыч деловито его обыскивал.

— Таисия! — Тимур ощутимо тряхнул меня за плечо, заглядывая в лицо. — Эй, я тебя напугал? Прости, я просто увидел его и… ну, не подумал.

— Всё хорошо, — я не узнала собственный голос. Он прозвучал хрипло, как скрежет ржавого железа.

Брат ещё секунду пристально наблюдал за мной, медленно отстёгивая ремень безопасности. Видимо, он искал в моём взгляде какой-то знак, и, судя по тому, что он всё же решился выйти из машины, он его нашёл. Дверь осталась распахнутой, и салон наполнился настойчивым, раздражающим писком открытой створки: «динь-динь-динь».

— Дружище! — крикнул Тимур, и его лицо расплылось в широкой, искренней улыбке, когда их взгляды наконец встретились. — Да ладно! Твою мать, не верю, что ты вернулся!

— Ага, а знаешь, о чём я сейчас думал? — губы Максима изогнулись в горькой, почти издевательской усмешке, а пальцы лениво застучали по крыше кара. — Я думал о том, что этот чёртов Михалыч, должно быть, жутко соскучился по моим карманам. Вот я и здесь, балую старика.

Его взгляд оставался плоским и холодным, даже когда в уголках глаз собрались мелкие морщинки — он щурился от яркого послеполуденного солнца.

— Дом, милый дом, — добавил он с нескрываемым сарказмом.

Тимур сокрушённо цокнул языком: — Да ладно тебе, Михалыч, это же просто Сивов. Свои люди.

Охранник обошёл машину и направил свой тяжёлый фонарь прямо на моего брата: — Будешь мешаться — пойдёшь следующим.

Повернувшись к Максиму, он добавил с угрозой: — Мы ещё не закончили, парень. Я тут по десять часов в смену дежурю, прямо на этом самом месте. И я буду тебя ждать. Запомни это хорошенько.

— Звучит как чертовски паршивая жизнь, но ладно, я запомню, — Максим одарил его ленивым, высокомерным взглядом. — Я свободен, «офицер»?

— Не смей мне дерзить, щенок, — Михалыч грузно плюхнулся на сиденье кара, отчего тот ощутимо качнулся. Охранник поправил свои тёмные очки-авиаторы на переносице. — У меня номер начальника полиции на быстром наборе, и он только и ждёт повода, чтобы вернуть мне парочку должков.

Михалыч рванул с места прежде, чем Максим успел отойти, так что тому пришлось быстро отдёрнуть руки от крыши уезжающего кара.

— Ну и козёл же он, — пробормотал Тимур.

Они оба проводили взглядом удаляющуюся мигалку, прежде чем брат рванул вперёд и шутливо, по-медвежьи, навалился на Максима, имитируя захват.

— Брат! Твою же направо! Когда ты приехал?

— Вчера поздно вечером, — ответил Максим, крепко обнимая Тимура в ответ.

И вот тогда, поверх плеча моего брата, он наконец посмотрел на меня. По тому, как его взгляд мгновенно стал закрытым, а лицо побледнело, я поняла: он только сейчас осознал, что я здесь. Могу только представить, как я выглядела со стороны — бледная тень с огромными, полными ужаса глазами, застывшая в кресле пикапа.

Наши взгляды сцепились в длинном, бесконечном безмолвии. Даже когда Тимур отстранился и начал о чём-то расспрашивать Максима по поводу академии, мы не отводили глаз друг от друга.

Было бы глупо называть то, что промелькнуло между нами в тот момент, «пониманием». На самом деле, я не понимала ничего. Ни того, почему в груди стало так тесно, будто рёбра начали медленно складываться внутрь, ни того, почему он стоял так неестественно прямо, словно малейшее движение могло разбить его вдребезги. Нет, это не было пониманием. Но это было… нечто.

Что-то, что принадлежало только нам двоим. Наша общая, уродливая тайна.

Максим первым отвёл взгляд.

— Я сегодня подал документы в академию. С завтрашнего дня выхожу, — его голос звучал ровно и натянуто.

— Чёрт, мужик, это будет просто офи… — Тимур внезапно осёкся. Видимо, до него внезапно дошло, где мы находимся, с кем он говорит и, самое главное, что я нахожусь всего в паре метров от них. Его глаза метнулись к моим, и напускная весёлость тут же сменилась тревогой. — Слушай, мы потом спишемся, ладно?

— Я буду поблизости, — Максим снова посмотрел в сторону, опуская голову. — Нужно же мне как-то развлекать Михалыча.

Тимур запрыгнул обратно в машину и с тяжёлым грохотом захлопнул дверь. Я всё ещё сидела неподвижно, не в силах прийти в себя. Мы не проронили ни слова — тишина в салоне была такой густой и вязкой, что её, казалось, можно было резать ножом. Брат вырулил на подъездную дорожку и загнал пикап в гараж.

Прежде чем он успел снова открыть дверь, я тихо спросила: — Ты знал?

Тимур тяжело вздохнул, уставившись на ключи в своей руке: — Тась, послушай…

Этого было достаточно. Раз знал он, значит, знали и родители. И раз он уже восстановился в академии, администрация тоже была в курсе.

Максим Сивов, парень, который разрушил мою жизнь, наконец-то вернулся. И ни у кого не хватило смелости мне об этом сказать.

***

Я ворвалась в дом настолько быстро, насколько позволяла моя покалеченная нога. Рюкзак со свистом полетел на кухонный стол. Родители, как назло, стояли прямо там, у кухонного острова. Отец ещё не снял свой синий медицинский костюм после смены в больнице. Мама подняла голову и с дежурной улыбкой спросила: — О, милая, как прошёл первый день в…

— Когда вы собирались мне сказать? — я возненавидела то, как это прозвучало. В голосе не было ярости, которую я чувствовала. Он звучал жалко, надломленно и по-детски обиженно.

Мама растерянно моргнула и переглянулась с отцом.

— Что именно?

— Она видела Максима, — коротко бросил Тимур, заходя со стороны гаража.

— Ох… — мама непроизвольно коснулась шеи, словно пыталась вытолкнуть из себя слова, но те застряли в горле.

— Мы хотели обсудить это сегодня за ужином, — осторожно произнёс отец.

— Значит, вы все знали, — я обхватила себя руками, чувствуя, как внутри поднимается волна чего-то огромного и неуправляемого. Я посмотрела на брата. — И как долго ты скрывал это от меня?

— Несколько недель, — отец поморщился, и по тени вины в его глазах я почти готова была его простить. Почти. — К нам заходил Андрей Максимович и объяснил ситуацию. Ты же знаешь, мы дружим с Сивовыми много лет. И к тому же… — папа вздохнул. — Нам казалось, что тебе в последнее время стало гораздо лучше.

Я с трудом сглотнула комок предательства, вставший в горле.

— И это, по-вашему, повод ничего мне не говорить?

Мама обошла остров и подошла ближе.

— Мы просто хотели, чтобы у тебя был спокойный первый учебный день. К тому же, нужно было убедиться, что Максим действительно вернётся и подаст документы, прежде чем нагружать тебя этим. Было много неясных моментов с его зачислением.

— Вы ошиблись, — слёзы всё-таки брызнули из глаз, оставляя горячие следы на щеках. — Вы должны были дать мне шанс подготовиться к…

Мама попыталась положить руку мне на плечо, но я резко отпрянула.

— Расскажи, что ты чувствуешь? Ты злишься на нас или боишься встречи с ним в академии? Может, тебе стоит поговорить с психологом?

Опять психолог. Господи.

— Да ни за что! Я просто… — я сдержала всхлип, прижав ладонь к груди. Сердце колотилось так часто, что казалось, оно вот-вот выпрыгнет.

— Что «просто»? — мягко подтолкнул отец. — Ты удивлена? Рассержена? Напугана?

— Мне всё это осточертело! — вскрикнула я, сжимая ткань рубашки на груди в кулак. — Мне надоело, что вы вечно что-то скрываете, надоело сидеть здесь взаперти, и я по горло сыта вашими вопросами о чувствах, которые вы всё равно ни хрена не слушаете!

— Таисия! — прикрикнула мама, округлив глаза от шока. Я никогда раньше не позволяла себе материться при них. Даже Тимур застыл с открытым ртом. — Выбирай выражения! Это недопустимо!

Я беспомощно всплеснула руками: — Ой, простите, что я испортила вам вечер теми самыми чувствами, о которых вы меня только что, мать вашу, сами и спросили!

Мамины глаза вспыхнули гневом: — Ещё одно слово, Таисия, и клянусь…

— И что? — мой смех прозвучал почти маниакально. — Вы посадите меня под домашний арест? Это будет просто гениально. Что вы сделаете? Запретите мне выходить из дома, общаться с друзьями, ходить на вечеринки или краситься? Ой, простите, ошибочка вышла. Нельзя лишить человека того, чего вы мне и так никогда не позволяли.

— Тая! — отец сделал шаг вперёд, его брови грозно сошлись на переносице. — Хватит. Возможно, мы поступили неправильно, не рассказав о Сивове сразу, но будь добра, веди себя как взрослая, раз уж требуешь взрослого отношения. Извинись перед матерью.

У меня было ощущение, что рёбра душат лёгкие. Горькая ирония: они требуют, чтобы я вела себя как взрослая, хотя сами продолжают нянчиться со мной, как с пятилетним ребёнком.

— Простите, — бросила я, потому что мне жизненно необходимо было сбежать. — Если бы вы сказали мне раньше, я бы могла… я бы просто…

Впрочем, это уже не имело значения.

Я прошла мимо Тимура, который смотрел на меня с нескрываемой болью, и начала медленно, припадая на одну ногу, подниматься по лестнице.

На самом деле я хотела сказать, что, если бы я знала, я бы успела придумать, кем мне быть рядом с Максимом Сивовым. В последний раз, когда он меня видел, я была целой — и телом, и душой. Сейчас я — другой человек. Я — этот изломанный, дёрганый комок нервов, состоящий из вечного «хочу» и «не могу». Я — это разбитое стекло и смятый металл. Я — это бесконечная полоса асфальта и едкий запах бензина. Мне нужно было время, чтобы стать чем-то большим, чем просто суммой обломков той ночи. Только такая «новая» я смогла бы посмотреть Максиму в глаза и не почувствовать себя той беспомощной четырнадцатилетней девчонкой. Та версия меня могла бы быть храброй. Бесстрашной.

Но, очевидно, мне это не светит.

Мой уход в «лучах славы» выглядел бы куда эффектнее, если бы я могла бегать или хотя бы громко топать. Вместо этого я просто тащила за собой свою дефектную ногу, стараясь изо всех сил сохранить остатки достоинства. Добравшись до своей комнаты, я с такой силой захлопнула дверь, что стены содрогнулись.

Это не помогло. В груди всё так же щемило. Я судорожно заглатывала воздух, но казалось, что всё вокруг сжимает меня — рубашка, кожа, собственные кости. Я начала лихорадочно расстёгивать пуговицы на блузке, которая ещё утром казалась такой свежей и аккуратной, но в итоге просто рванула ткань в разные стороны и отшвырнула её в угол. Сбросила туфли, стянула эти дурацкие гольфы выше колена, которые входят в обязательную академическую форму, несмотря на то что на улице жара под тридцать. Затем кое-как выпуталась из неудобной шерстяной юбки, оставив её валяться бесформенной кучей на полу.

Пересекая комнату, я подошла к прикроватной тумбочке, ярко освещённой лучом солнца из арочного окна, и выдвинула ящик. Там лежала крошечная коробочка для колец. Это была лишь одна из многих заначек, спрятанных по всей комнате. Коробочки, полные таблеток. Я знала, что они мне больше не нужны. По крайней мере, не больше той скудной нормы, что выдаётся мне, чтобы просто не сойти с ума от физической ломки. Но мне важно было знать, что они здесь. Особенно в такой день. Само сознание их близости дарило странное утешение. Если станет совсем невыносимо — избавление придёт всего через сорок минут.

Это помогало.

Я смотрела на них, и удушающее чувство в груди начало понемногу отступать. Я сделала короткий вдох, медленно выдохнула и начала считать их про себя, прижав ладонь к сердцу и чувствуя его неровный ритм.

«Это жизнь», — повторяла я себе. Этот вдох, этот удар сердца — это значит, что я жива. Я шептала это как мантру, пока паника окончательно не улеглась, оставив после себя лишь опустошение и тупую боль.

Я провела кончиками пальцев по неровному шраму, который тянулся от пупка к пояснице. Кожа там была плотной, узловатой, а вокруг неё — странно онемевшей. Я подставила лицо солнечному свету и закрыла глаза, впитывая тепло каждой клеточкой своего измученного тела. И тут же нахлынуло чувство вины. Нужно пойти и извиниться перед родителями и Тимуром. Они ведь не знают. Они не понимают, каково мне сейчас, когда я пытаюсь слезть с препаратов. Только и всего.

Я открыла глаза — и замерла. Максим Сивов стоял прямо напротив.

Он всё ещё был в спортивной форме, влажной от пота после пробежки. Он смотрел на меня из окна своей спальни — того самого окна, которое оставалось тёмным три долгих года. Его зелёные глаза встретились с моими. Он стоял так же неподвижно и скованно, как тогда на улице. Но на этот раз между нами не было ничего лишнего — только холодный, пустой взгляд.

Лишь когда он опустил глаза, до меня дошло: я стою полураздетая и в упор пялюсь на парня, который во всём этом виноват.

По идее, я должна была почувствовать себя оскорблённой — будто он снова что-то у меня забирает. Но вместо этого я ощутила какую-то странную, болезненную необходимость.

Да, смотри. Смотри, что ты натворил.

Он снова поднял взгляд, и я захотела почувствовать удовлетворение. Захотела растянуть губы в злорадной улыбке. Захотела сломать его так же сильно, как он когда-то сломал меня.

Я медленно потянулась к шторе и задернула её, обрывая свет и пряча от себя его загнанный, преследующий взгляд.

***

Пять лет назад

Максим первым опустил стёкла.

— Так гораздо круче, когда чувствуешь, как ветер хлещет по лицу, понимаешь?

Его лицо сияло — он был в восторге от того, что нам удалось угнать машину. В мягком свете приборной панели он казался почти сказочным героем. Мои длинные волосы лезли в глаза, а сердце колотилось, как отбойный молоток. В тот момент я впервые поняла, почему парни так любят скорость.

Это было дико, безумно и чертовски весело.

Его рука лежала на рычаге переключения передач так непринуждённо, будто он водил машину годами, а не был просто семнадцатилетним пацаном без прав. Я безумно завидовала этой его уверенности. Откуда она в нём? Как мне стать такой же? Мои руки нервно перебирали подол платья, пока я смотрела, как мимо проносятся огни ночного города.

— Я так и знал, — внезапно сказал он, перекрикивая шум ветра.

Я мельком взглянула на него. Его тёмные волосы разметались во все стороны.

— Знал, что?

— Что ты классная, крошка Тая, — он на секунду повернулся ко мне, и на его щеках проступили ямочки от улыбки. — Что ты — одна из нас.

Он отпустил рычаг и скользнул рукой по моему предплечью, пока наши пальцы не переплелись, как детали пазла. Он сделал это так легко и естественно, но в моём животе будто взорвался целый рой бабочек. Максим Сивов держит меня за руку!

Боже мой, скорее бы рассказать об этом Алле.

Максим ведёт машину одной рукой, уверенно и даже как-то лениво, пока мы катимся по бесконечной дороге, ведущей обратно в город. Вокруг — густая ночная темень, сельская глушь у самого края озера. Клуб, где сейчас собрались наши родители и гости, остался далеко позади, спрятанный где-то за густыми зарослями на огромном участке земли. Я смотрю в окно, пытаясь унять дрожь в руках, и вдруг замечаю яркую вспышку света в высокой траве у обочины.

— Светлячки, — шепчу я сама себе, заворожённая этим мерцанием.

Но в следующую секунду до меня доходит: это вовсе не насекомые. Желудок делает кульбит, я резко выпрямляюсь в кресле, буквально вырывая свою ладонь из его тёплых пальцев.

— Берегись! Там же… — крик застревает в горле, потому что уже слишком поздно.

Всё превращается в безумный калейдоскоп: вспышка палево-коричневого меха прямо перед капотом, душераздирающий визг покрышек по асфальту, Максим, который из последних сил борется с рулём, пытаясь удержать машину. Я инстинктивно вскидываю руки, закрывая лицо, и из моей груди вырывается отчаянный, надрывный крик…

***

Я подпрыгиваю на кровати, задыхаясь, судорожно глотая ртом воздух, и первым делом испуганно смотрю на подушку рядом с собой.

Пусто. Там никого нет — только смятая простыня и холодная темнота моей спальни.

— Господи… — выдыхаю я, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце.

Рука заметно дрожит, когда я тянусь к телефону на тумбочке, чтобы проверить время: 02:34. Я провожу ладонью по лицу, которое кажется липким и влажным от холодного пота. Нужно встряхнуться, сбросить это оцепенение. Очередной ночной кошмар. Мой личный, персональный ад, который крутится на повторе уже почти пять лет.

Хотя, если честно, настоящий сон — тот, что в точности повторяет реальность — снится мне не так уж часто. Обычно сознание подсовывает какие-то извращённые версии. Иногда за рулём сижу я сама, не в силах нажать на тормоз. В другой раз Максим сидит рядом, но он уже весь в крови, а его губы искривлены в жуткой, злобной усмешке, от которой кровь стынет в жилах. Настоящие воспоминания стали приходить так редко, что порой я всерьёз боюсь, не потеряла ли я те важные кусочки пазла. Вдруг они просто растворились в недрах моего мозга, уступив место выдуманным ужасам?

Долгое время я успешно отбивалась от этих кошмаров с помощью таблеток. Они были моим надёжным щитом, моей крепостью. Но теперь, когда я начала снижать дозу, демоны прошлого вернулись с какой-то запредельной, почти смертельной жестокостью.

Не зажигая света, я осторожно сползаю с кровати. Я уже давно научилась передвигаться по дому бесшумно — не дай бог кто-то из домашних узнает о моей бессоннице или ночных криках. Мама просто не вынесет мысли о том, что я страдаю здесь в одиночестве. Она из тех женщин, что готовы забрать всю твою боль себе, даже если сами при этом рассыплются в прах.

Пижама противно липнет к телу из-за пота. Поморщившись, я сбрасываю её прямо на пол и достаю из комода чистую пару. Переодевшись, я замечаю странный отблеск, падающий из окна соседнего дома. Любопытство, смешанное с какой-то болезненной тягой, заставляет меня подойти к окну и осторожно отодвинуть штору.

Свет там неяркий, едва уловимый — видимо, лампа стоит где-то в углу, вне зоны моей видимости. Но того, что я вижу, достаточно. Максим Сивов лежит на своей кровати, вытянув длинные ноги. На животе у него лежит раскрытая книга. Его лица не видно, так что я могу позволить себе ещё несколько секунд беспрепятственно наблюдать за ним.

Интересно, что не даёт ему спать по ночам? Неужели тот же самый кошмар, что преследует меня? Или всё-таки обычная человеческая совесть, если она у него вообще осталась?

Что бы это ни было, я чувствую мимолётный укол удовлетворения. Я задергиваю штору и возвращаюсь в постель. На душе становится капельку легче от осознания того, что сегодня ночью он мучается так же, как и я. Справедливость — штука тонкая, но иногда она проявляется даже в таких мелочах, как общая бессонница.

Глава 4

Максим

Возвращение в академию «Олимп» напоминало сход снежной лавины — меня просто завалило избытком всего. Ещё пару дней назад я жил по суровому уставу кадетской академии «Хребет», где каждый твой вздох был регламентирован, а теперь внезапно свалилась свобода. И, что самое паршивое, — необходимость выбирать.

Что съесть на завтрак? Когда лечь? Во сколько проснуться? Чем заняться? Что учить? Академия и тренировки в команде «Демонов» давали хоть какой-то каркас, но даже это структурированное время здесь казалось хаотичным до безобразия. Я то и дело ловил себя на том, что замираю в ступоре перед элементарными вещами. Как будто выбор между тем, написать дату над именем или под ним в отчёте по литературе, был каким-то судьбоносным решением, способным изменить траекторию моей жизни.

Я ритмично постукивал ручкой по тетради, исподлобья оглядывая аудиторию, чтобы понять, как справляются остальные.

— Слышь, а что это за истерика была у этой Тулеевой на рисовании? — прошептал парень за моей спиной своему соседу. — Я реально думал, она сейчас разрыдается прямо на гламурный мольберт.

Его соседка понизила голос, но я всё равно отчётливо слышал каждое слово: — Да вообще… Не верится, что Евгений Сергеевич это проглотил. Подумаешь, помада, делов-то. Тоже мне, трагедия мирового масштаба.

— Думаешь, это из-за того, что тот парень вернулся? Ну, новенький? Я слышал, он её чуть ли не похитил тогда, поэтому она такая…

Я резко развернулся. Гоша, или как там этого долговязого, прыщавого ушлёпка звали, пытался прикрыться папкой от учителя, не переставая разевать рот. Я просто выхватил папку из его рук и швырнул её через весь класс, прямо в проход.

— Меня зовут Максим. А теперь завали своё хлебало.

Я кожей чувствовал, как он застыл, вытаращившись мне в затылок, пока я демонстративно вписывал дату в противоположном углу от имени. Да какая разница. Это не «Хребет». Здесь никто не заставит меня отжиматься десять раз за то, что число стоит не по ГОСТу.

Я услышал, как Гоша поднялся, и боковым зрением наблюдал, как он, сгорбившись, плетётся через весь кабинет за своей папкой. Лицо у него было кислое, будто он лимон целиком проглотил.

«Только попробуй ещё раз, придурок», — подумал я, возвращаясь к тетради.

Остаток лекции прошёл в благословенной тишине, свободной от Гоши. Это было кстати, потому что добрую половину занятия я мучительно решал: использовать ли оборотную сторону листа или взять новый? Звучит смешно, но я был в шаге от того, чтобы начать вырывать на себе волосы от этой нелепой нерешительности. В «Хребте» программа была жёсткой, так что почти всё, что здесь читали, я уже прошёл в прошлом году. Учёба должна была стать лёгкой прогулкой, а превратилась в какой-то лабиринт из сомнений.

На поле было проще. Там есть офицер-воспитатель, который чётко говорит, куда бежать и что делать. Там я в своей тарелке — физически я на голову выше любого на каждой тренировке. Все эти ранние подъёмы и обязательный кросс в кадетке не прошли даром: никто даже не заикнулся о том, почему меня взяли в команду в последний момент. В глазах парней я уже видел этот блеск — они понимали, что с моим приходом «Демоны академии Олимп» в этом году точно возьмут чемпионат края.

Я остался в аудитории, когда прозвенел звонок, чувствуя себя взвинченным и злым. Подошёл к учительскому столу и почти швырнул три исписанных листа перед Верой Игоревной.

— Не знал, какой формат вам больше по душе, — процедил я, стараясь не смотреть ей в глаза.

Она подняла страницы, недоуменно нахмурившись. Её очки в тонкой оправе чуть сползли на кончик носа.

— Ты… сделал задание дважды?

Один вариант — с текстом на обеих сторонах листа, другой — только на лицевых.

— Да, — бросил я короткое и резкое. И не надо на меня так смотреть, будто я инопланетянин. Я сам знаю, что это бред. Но для меня сейчас лучше совершить какую-нибудь глупость, чем час мучительно выжигать себе мозг, выбирая идеальный вариант. В «Хребте» нас учили: сомневаешься — действуй, даже если это тупо.

— Хорошо, Максим, — медленно произнесла она, поворачиваясь на стуле к стопке работ, чтобы убрать туда моё «двойное усердие».

Пока она сидела ко мне спиной, я перегнулся через стол и молниеносно сцапал её именной блокнот во всём его вопиюще-розовом убожестве. Сунул его в карман, считай, приватизировал, и был уже на полпути к выходу, когда она обернулась.

В коридоре я притормозил у своего шкафчика. Достал трофейный блокнот и черкнул короткую записку своим размашистым, неровным почерком. Оторвал верхний листок, а остальное спрятал вглубь полки. Пригодится для будущих «спецопераций».

Минуту спустя я убедился, что Евгений Сергеевич — самая лёгкая мишень в этой академии.

— Да, у меня как раз завалялось несколько коробок цветных карандашей, — он зашёл в подсобку в конце кабинета, повысив голос, чтобы я слышал его из-за стеллажей. — Ты что, затеял новый проект с обложками?

Я кивнул, хотя он меня не видел, и начал лихорадочно шарить по его ящикам.

— Ага. Вроде того… — Ручки, маркеры, пакетики с соевым соусом, салфетки, какие-то бусины… Боже, что за свалка. — В общем, это Фицджеральд.

— О, надеюсь, ты добавишь немного эстетики «Великого Гэтсби» и ар-деко!

Я открыл самый нижний ящик, и — бинго! Вот он, тот самый тюбик губной помады, из-за которого у Таси был срыв. Теперь моё.

— Вот, держи, — Евгений Сергеевич вышел из подсобки и протянул мне три коробки изрядно потрёпанных карандашей. — Скажи Таисии, пусть оставит их себе, я всё равно ими не пользуюсь.

Я лениво махнул рукой через плечо, уже выходя в коридор: — Без проблем, передам.

Как только я скрылся за поворотом в восточном крыле, карандаши без малейших угрызений совести отправились в ближайшую мусорную корзину.

***

Мои глаза метались между макаронами и картофельным пюре. И то, и другое — отличные углеводы. С другой стороны, в макаронах больше белка. Но в картошке витамины. Хотя кто знает, что это за картошка. Наверняка какой-нибудь сублимированный порошок из пакета. Делает ли это её менее полезной? А в макаронах вообще есть сыр или это расплавленный пластик?

Я смахнул каплю пота со лба. Интересно, это только мне кажется, или лампы в столовой жарят как поверхность солнца? Кто-то сзади громко и раздражённо выдохнул, топот ног сбил меня с мысли, разрушая мой внутренний диалог. Теперь придётся начинать сначала. Чёрт.

К счастью, решение приняли за меня. Женщина на раздаче, тётя Люба, просто бахнула мне на поднос и того, и другого. Комок напряжения, который рос у меня между лопаток, мгновенно исчез.

Я коротко кивнул, буркнув «спасибо», и отошёл.

— Ну наконец-то, — прохрипел кто-то сзади.

— Ого, это тот самый парень? — раздался другой голос.

— Ага, кажется, я его помню. Из «старых».

Я терпеть не могу быть объектом сплетен. В коридорах. В адиториях. В очереди за едой. Прямо у меня за спиной. Трудно разобрать, где обычный трёп о «новеньком», а где реальные слухи о том, что я натворил и где пропадал. Хорошо хоть, Тимур рядом, с ним проще. Пусть он официально и не возглавляет «Демонов», по тому, как к нему относятся, этого не скажешь.

В таких местах, как «Олимп», скандалы быстро затухают. Деньги и связи родителей позволяют вытащить деток из любого дерьма. Алкоголь, пьяные гонки, вандализм… и, если верить слухам, даже статьи посерьёзнее, вроде нападения. Моё таинственное прошлое и тот факт, что я вернулся на полторы головы выше, только добавили мне очков в глазах местных мажоров. В кадетстве на это всем было плевать — там я был просто очередным неудачником, который накосячил достаточно крупно, чтобы попасться.

Короче, сплетни я переживу. Они даже могут быть полезны. Но не нужно обладать суперслухом, чтобы понять — о Тасе тоже говорят. Я и сам не заметил, как начал искать её глазами в столовой. Вот она — заходит с южных дверей, глядя строго перед собой, и прихрамывает в сторону столов.

Смотреть, как она идёт, — это настоящий мазохизм. Словно кто-то вонзает нож мне под дых и проворачивает его с каждым её неровным шагом.

Хотелось бы сказать, что сейчас уже не так больно, как в первый день. Но когда я увидел, как она придерживает спину рукой, как вздрагивает при каждом шаге на правую ногу… отрицать очевидное было невозможно.

Это сделал я.

Мы шли на первый урок с Тимуром, и я не смог выдавить из себя ни слова. Я не был к этому готов. На фото в соцсетях она выглядела идеально. А в тот вечер, когда я увидел её в окне — в одном белье, — она выглядела… несчастной.

Несчастной, но чертовски красивой. У меня перехватило дыхание.

Если бы тот семнадцатилетний Максим Сивов увидел нынешнюю девятнадцатилетнюю Таисию, он бы влюбился в ту же секунду. Тогда моя симпатия была лишь лёгким, едва уловимым намёком. Я не давал ей ходу. Тимур бы мне и не позволил — он в этом плане парень сообразительный.

Теперь я жду этих ударов, я знаю, что это такое — видеть последствия своих поступков. Но правда в том, что даже три дня спустя, стоит мне увидеть её, я чувствую эти ядовитые уколы вины глубоко внутри.

Мои челюсти были сжаты до хруста, когда я, наконец, отыскал стол, за которым сидел Тимур, и рухнул на стул рядом с ним.

— Чёрт, — выругался я сквозь зубы. — Пить забыл взять.

Тимур, не говоря ни слова, опёрся ладонью о моё плечо, используя его как рычаг, чтобы подняться.

— Расслабься, мне всё равно нужно к автомату. Чего тебе притащить?

— Не