Читать бесплатно онлайн книгу  Рядом. Без права собственности. Книга о наставничестве над детьми-сиротами

авторы Ольга Щербакова, Артем Меньшов

Оглавление

Вместо вступления

Жила-была женщина. А внутри нее — девочка. И были у девочки высокие идеалы, куча сил и четкие представления о том, что хорошо, а что плохо. А еще у девочки были рамки. Да такие строгие, что даже она при всем природном ханжестве иногда чувствовала себя тесновато. В голове девочки неразрывно существовали мечты о мире во всем мире и голоса, своевременно подсказывающие, где ее место и почему не стоит особо выделяться. Хорошо жила девочка, не тужила — размеренно, четко, как и было завещано. Пока однажды всезнающие голоса некстати не охрипли и не проворонили судьбоносное решение. Так девочка встретила мальчика.

Он тоже жил-был. В основном был и кое-как дорос до своих лет. У мальчика из секретного оружия были проникновенный взгляд из-под челки — безотказный, как пулемет — наглость затравленного зверя и коронная фраза «А че нет?». Ей мальчик умел снимать любые возражения и отстаивать даже самые крышесносные идеи.

Девочка примеряла на него свои правила и рассказывала, как им лучше следовать. А он не слушал. Девочка сажала мальчика в свои рамки и пыталась зафиксировать. А он не помещался: то нога торчит и футбольный мяч попинывает, то крепкое словцо вылетает и роняет прохожих в обморок, то длинную челку за важную границу выносит. Клетка идеальности мальчику не подходила.

Удивилась девочка. Думала, мальчик тоже из глины, а он из камня — не затолкаешь ни в одну рамку, не скрутив предварительно в бараний рог. А ломать не хотелось, хоть и умоляли строгие голоса в ее голове. Тогда девочка убрала границы и разрешила мальчику жить в ее сердце. Обустроила там отдельную комнату с яркими стенами, боксерской грушей, пиццей и плойкой. Иногда мальчику становилось скучно, и он лез на стены своей комнаты или швырял в них самые злые слова, какие мог придумать.

— Я сам! И мне все равно, что ты думаешь! — кричал мальчик, разбрасывая вещи по комнате.

— А я могу больше не говорить, что я думаю. Даже когда умру, мой голос будет звучать внутри твоей головы. Как звучат все родительские голоса. Ты знаешь мое мнение по каждому вопросу. И никогда не сможешь забыть, родной, — отвечала девочка с улыбкой и поправляла непослушную челку.

Мальчик затихал. Пинал напоследок в сердцах боксерскую грушу и шел спать. Он ложился на спину и с изумлением наблюдал, как его комната в сердце девочки с годами становится просторнее и светлее. В том углу уже влезет домашний кинотеатр, а в другом — футбольное поле.

«Я столько не разнесу, даже если очень захочется. Это страшно… и классно», — рассуждал мальчик, включал музыку в наушниках погромче и оставался.

Девочка думала, что уже взрослая и все поняла про жизнь, голоса, приемных детей и спасение мира. Но она не учла, что в мире бывают такие несносные мальчики, которые не умеют спокойно сидеть в сердце и перелезают в голову. И вот однажды, проводя очередное совещание с самой собой, девочка выясняла, стоит ли ей писать книгу о наставничестве.

— Может не надо? — спрашивал тревожно первый. — Опять эта тема. Будет больно. Не рви себе сердце!

— Все твои желания идут от гордыни. А если подумать, ты кто такая? — строго урезонивал второй.

— А че нет? — внезапно ответил третий. Вроде, новый, но такой знакомый.

— А че нет? — повторила девочка и села писать эту книгу. — В конце концов, все самые важные битвы уже выиграны. Что я теряю?

Приняв решение, девочка зашла в одну из самых просторных комнат в своем сердце и поцеловала мальчика в макушку. За то, что, пытаясь спасти его мир, не заметила, как построила наконец свой собственный.

Предисловие от Оли

Вот вы и прочитали сказку обо мне. Теперь про реальность: впервые я стала наставником в двадцать шесть лет. К тому моменту, по классике, прошла школу приемных родителей, прочитала кучу литературы о воспитании детей с сиротским опытом. Сейчас в моей жизни двое ребят, с которыми познакомилась благодаря проекту «Наставники» — мальчик и девочка. Им по девятнадцать лет, они очень разные и очень любимые. Именно отношения с детьми привели меня к простой, но важной мысли: приемное родительство и наставничество — это не тождественные формы близости. Они могут пересекаться, но живут по разным законам. И если про приемное родительство написано много, то про феномен наставничества — совсем чуть-чуть.

Каждый вступивший в программу волонтер выстраивает отношения, опираясь на свой личный опыт и базу, полученную в ходе обучения. Точно знаю, что несколько поколений наставников периодически ломают голову над вопросами о том, как наладить контакт с ребенком, по каким принципам выстроить границы, что можно разрешить, а что категорически недопустимо в отношениях, каким образом трактовать то или иное поведение подростка.

Эта книга — попытка поговорить о таком опыте. В ней нет универсальных рецептов, зато есть траектории полетов разной высоты. Мне было важно написать не про наставничество как институт и не про воспитание в привычном смысле. А про любовь без права собственности. Про разницу между чувствами и поведением. Про отношения между детьми и взрослыми, которые осознанно выбирают идти по жизни рядом.

Источником вдохновения для этой книги, как вы верно догадались, стали мои дети. Но я принципиально не использовала здесь их личные истории. Позволила себе прикоснуться лишь к крошечным фрагментам: в начале книги — к жизни моего мальчика (это вы уже видели), а в конце — к жизни девочки.

В остальных сказках вы встретите собирательные образы детей-сирот. Как говорится: все персонажи вымышлены, совпадения случайны. Но, возможно, вы узнаете в них что-то очень знакомое, потому что они частями и взяты из историй разных ребят, с которыми знакомилась в детских домах и школах-интернатах в последние 15 лет волонтерства.

Поначалу сочинять книгу было довольно просто. Я даже написала вступление, сказки, взяла несколько интервью и сформулировала свои воспоминания в живые примеры. Но очень скоро стало ясно, что моего опыта недостаточно, чтобы рассказать обо всем, что запланировано.

К счастью, я знала, где его можно найти. Сейчас узнаете и вы. Знакомьтесь…

Жил-был мужчина. Но когда-то он был мальчиком, который любил играть в «Сегу», бить палкой крапиву и… ходить к папе на работу. Там всегда было шумно, и пятиэтажное кирпичное здание буквально кишело детьми. Одни были его ровесниками, другие старше или младше. Его удивляло, что на работе папу часто называли «батя», просили совета или лезли обниматься чужие дети. Мальчик точно знал, что, когда он уходит, ребята остаются у папы на работе и не разбегаются по домам.

Чуть позже он понял: та самая пятиэтажка, где папа — директор, и есть их дом. Дом, в который никто из них не пришел по своей воле или от хорошей жизни. Папа мальчика, выходит, жил на две семьи. Одна — дома, а вторая — на работе. И обе были ему очень дороги.

Мальчик рос. Он рано понял, что любовь — это не мимолетное чувство, близкое к жалости, а серьезная работа. Мальчик быстро осознал, что в общении с детьми-сиротами нужны выдержка, искренность и стальные нервы. У него никогда не было иллюзий о «малышах, которым просто нужна забота».

Время шло. Ребята, с которыми мальчик танцевал брейк и веселился в лагерях, выросли и покинули стены интерната. Выпускники шутят, что можно выйти из детского дома, но детский дом останется в тебе навсегда. Мальчик по своему опыту знает, что доля шутки в этой шутке ничтожно мала. Во всяком случае он, взрослея рядом, понял, что хочет помогать сиротам и связать с этим профессию. Теперь мальчик, который когда-то ходил с папой на работу, сам идет в детский дом. У него там свой кабинет, его ждут коллеги и ребята. И это не начало профессиональной семейной династии. Это начало…

…предисловия от Артема

Как несложно догадаться, я родился в семье директора детского дома. Мой папа очень любил свою работу. Во многом именно это стало определяющим для моего жизненного пути и мировоззрения. В детстве я часто видел ребят, в которых все видели жертв, а я — отличных компаньонов для игр. Кто-то из них присматривал за мной в лагере, когда я был маленьким, кто-то взрослел вместе со мной. Мы всегда находили, о чем поболтать и чем заняться вместе. И мне было легко с папиными воспитанниками, потому что я никогда не смотрел на них через призму общепринятых стереотипов, а это рождало доверие. Нам было классно вместе.

Только все мои друзья в 18 лет выпустились из детского дома, я остался. Остался сначала в роли волонтера, когда по привычке приходил к папе на работу пообщаться с новенькими и поучаствовать в концертах в роли ди-джея. Затем в амплуа психолога, когда окончил институт. А потом как представитель благотворительного фонда и куратор наставников, который помогает подросткам и волонтерам находить точки соприкосновения. Каждый новый этап карьеры был полон для меня открытий, хотя опыта в сфере было предостаточно.

Мой профессиональный путь завершился совсем недавно, и покинул детский дом я в должности начальника отдела постинтернатного сопровождения — подразделения, которое занимается поддержкой ребят после выпуска из учреждения. Все эти годы моей целью было помогать нашим детям социализироваться и готовиться к выходу в большой мир, успешно жить в нем. Но важной задачей я всегда ставил формирование объективного, свободного от стигматизации, представления о детях «из системы» у окружающих. Я давно хотел сформулировать свой опыт и поделиться им с теми, кому эта информация актуальна. И раз вы читаете эту книгу, то у меня получилось.

Совсем скоро вы увидите, что на пути переосмысления темы наставничества мы с Олей не были одиноки. Иллюстрировать теорию непридуманными историями и личными примерами нам помогали действующие наставники и приемные родители, специалисты и выпускники детских домов, волонтеры и сотрудники благотворительных фондов. Имена одних мы изменили по их просьбе. Контактную информацию о других оставили в финале книги — для вашего пользования.

Итак, начинаем наше путешествие в мир по ту сторону забора детского дома. Я расскажу вам все, что знаю, а Оля дополнит это примерами наставников и интервью экспертов. Пристегивайте ремни безопасности: будет страшно, но полезно.

Глава 1

Дети &Наставники. Кто все эти люди?

Мир так устроен, что каждому ребенку нужен свой надежный взрослый. В идеале это родитель. Но для детей из детских домов такая ситуация почти невозможна. Родителя, который мог бы закрыть должным образом потребности, нет. Но стремление быть в контакте с взрослым у ребенка остается. Именно для того, чтобы ее закрыть, создана программа наставничества. Суть ее в том, чтобы у ребенка появился старший друг, который регулярно проводит с ним время, разговаривает, делится опытом, бывает рядом в обычной жизни. Не воспитывает и не заменяет родителей, просто остается в контакте.

Наставничество — это…

· добровольные отношения между взрослым и ребенком

· регулярное личное общение

· интерес к конкретному ребенку, а не к роли помощника

· присутствие в жизни подростка вне системы и инструкций

· долгосрочная связь, а не разовая инициатива

Для ребенка важно, что наставник выбирает его сам. Не потому что должен, а потому что хочет.

Наставничество, как и любая область, слабо изученная точными науками, обросло мифами и легендами. Чаще всего это героический эпос в жанре «пришел значимый взрослый — и жизнь ребенка перевернулась». Истории успеха наставников и их подопечных мы слышим регулярно. Они вдохновляют, дают надежду и в целом безвредны.

Гораздо опаснее мифы, которыми общество окружает самих детей-сирот. Эти представления бьют и по детям, и по взрослым, которые с ними работают.

В массовом сознании дети из детских домов — либо «несчастные и нуждающиеся в жалости», либо «трудные и антисоциальные». А все, кто добровольно входит в их мир — приемные родители, волонтеры, наставники — автоматически записываются в святые. Если поверить хотя бы в один из этих мифов, столкновение с реальностью почти гарантированно станет болезненным.

Поэтому прежде, чем говорить о настоящих детях и взрослых, имеет смысл показать несколько образов, не имеющих отношения к действительности, и разобрать самые распространенные заблуждения. Приступим!

МИФЫ О ДЕТЯХ ИЗ ДЕТСКИХ ДОМОВ

Миф №1. Сироты достойны жалости.

Дети в детских домах — бедные, несчастные, заплаканные, их надо пожалеть, потому что они одиноки, им плохо. Формулировки могут быть разные, но восприятие идет через жалость.

Реальность: Сироты — дети с глубокими психологическими травмами и негативным опытом взаимодействия со взрослыми. Последствия и того, и другого проявляются по-разному: от замкнутости до агрессии, от демонстративного безразличия до гиперконтроля. Но ни одна из ран наших детей не лечится жалостью. Врачуются они только созданием условий, в которых можно чувствовать себя в безопасности и дорасти.

Опасность: Наставник, пришедший с установкой «пожалеть и долюбить», быстро сталкивается с фрустрацией. Во-первых, многие дети болезненно и агрессивно реагируют на жалость, считывая ее как унижение. Во-вторых, жалость почти всегда запускает стремление «додать» — внимания, тепла, ресурсов. Это часто заканчивается выгоранием взрослого и потерей ориентиров у ребенка.

Миф №2. Сироты поголовно девиантные.

Дети в детских домах — это дети с девиантным поведением, которые неизбежно вырастают в маргиналов. Но это если они вовремя не встречают человека, который может наставить на путь истинный и помочь понять, как жить правильно.

Реальность: в природе не существует гена маргинальности, гена наркомании или алкоголизма, которые дети из детского дома могли бы унаследовать от кого-то из родственников. Да, некоторые поведенческие паттерны в раннем возрасте автоматически «списались» со значимого взрослого. Да, за каждым ребенком стоит непростая история. Но это не приговор и не «дорожная карта»: характер и привычки каждого нашего подростка сложились под влиянием сотни факторов и десятка неповторимых обстоятельств. Любой ребенок — это личность, а не заготовка под чьи-то представления о норме. И причесывать всех под одну гребенку в корне неверно.

Опасность: если наставник регулярно говорит прямо или намекает подопечному, что с ним что-то не так, и это необходимо исправить, самооценка ребенка страдает. Особенно если позиция взрослого транслируется аргументированно и очень похожа на правду. В лучшем случае пара быстро распадется, и ребенок добавит в список глубоких разочарований еще одно. В худшем — убеждения наставника и все, что он проецирует на подопечного, принесет ребенку непоправимый вред.

Миф №3. Сироты — затворники.

Дети в детских домах — маленькие заключенные. Они закрыты в системе с безразличными воспитателями-надсмотрщиками, мира не видят, а система бездушна и жестока.

Реальность: система есть система, но в ней работают люди, которые искренне любят детей. Сотрудники, которые не хотят «включаться», обычно в детских домах не задерживаются. Свободы нашим ребятам действительно не хватает, особенно в переходном возрасте, но для них организовывается огромное количество мероприятий и событий, которые позволяют привыкать к большому миру, адаптировать к его правилам и чувствовать себя его частью.

Опасность: наставник, который уверен, что его подопечный заперт в детском доме, как правило, крайне негативно настроен к воспитателям и персоналу. Если из своих убеждений о том, что в учреждении ребенок живет, как в аду, взрослый становится приемным родителем и забирает подопечного насовсем, то риски для подростка минимальны. Но если наставник навещает ребенка в системе и регулярно говорит о ней плохо, подростку становится сложнее жить в ней.

Миф №4. У сирот нет родителей.

Дети в детских домах — круглые сироты, их папы и мамы умерли. Родственники не согласились взять ребенка под опеку, и он не поддерживает контактов с кровной семьей.

Реальность: Большая часть воспитанников детских домов — социальные сироты. Их родители лишены родительских прав, потому что не справились со своими обязанностями, но дети продолжают поддерживать с ними связь. Почти все дети любят своих родителей и с малознакомыми людьми говорят о них только в позитивном ключе.

Опасность: если наставник не готов к мысли о том, что в жизни ребенка есть место для кровных родителей, их появление может стать настоящим шоком. Такие вещи лучше знать заранее, чтобы не выдать при ребенке спонтанную реакцию, которая может ранить.

КТО ОБЫЧНО СТАНОВИТСЯ НАСТАВНИКОМ?

Давайте честно: никто из волонтеров не становится наставником только из интересов будущего подопечного. А если и становится, то такой мотивации надолго не хватает. Чаще всего у человека, который вступает в программу, есть своя потребность, которую он реализует, общаясь с ребенком. Мы создали классификацию наставников, исходя из их мотивов.

1. Спасатель

Идет в наставничество с ощущением, что его опыт может существенно изменить жизнь подопечного. Ему важно быть полезным и направлять, иногда — брать на себя больше ответственности, чем нужно. В работе может склоняться к тому, чтобы подсказывать решения вместо того, чтобы помогать искать их самостоятельно.

2. За компанию

Оказывается в наставничестве во многом благодаря окружению — коллегам, друзьям или партнеру. Внутренняя мотивация может быть не до конца оформлена, но при этом он включается в процесс и поддерживает подопечного. Его вовлеченность часто зависит от внешнего контекста и среды.

3. Родитель

В основе желания стать наставником лежит личный опыт, связанный с родительством или его отсутствием. Наставничество становится способом реализовать потребность заботиться, поддерживать и передавать опыт. Такой наставник может быть очень внимательным к подопечному, но иногда излишне вовлеченным эмоционально.

4. Энтузиаст

Идет из интереса к теме и желания делиться тем, что ему самому важно. Взаимодействие с подопечными строится на энергии, любопытстве и искренней включенности. Может уделять больше внимания процессу и идеям, чем формальной структуре.

5. Имиджмейкер Рассматривает наставничество как часть профессионального позиционирования. Для него это способ закрепить экспертность и расширить влияние. При этом он может выстраивать работу с подопечным так, чтобы она соответствовала его образу и репутации.

Если вы ищете себя в описаниях и не находите, не удивляйтесь: у каждого наставника может быть не одна, а несколько мотиваций, которые тесно переплетаются между собой и плохо поддаются объяснению. Несмотря на то, что какие-то причины вступления в программы кажутся более благородными, а какие-то скорее эгоистичными, они все приемлемы. Есть ряд мотиваций, которые фонды отмечают «негативными», но об этом чуть позже. Сначала мы расскажем вам сказку, которую придумал о начинающих волонтерах выпускник детского дома.

Злая сказка от Глеба о волонтере, который ожидал слишком много

Когда узнал, что моя подруга собралась вести занятия журналистикой в детском доме, из которого я выпустился, чуть не до слез смеялся. Она до этого ездила в школу-интернат в Подмосковье с программой обучения и думала, что с этими детьми тоже пройдет отлично. Я представил себя на ее месте: как приду с беседой про жанры новостей, как предложу журнал делать. Только представил без иллюзий, а с учетом реалий детского дома, о котором идет речь. Потом записал это, и вышло так:

«Глеб, как и обещал, приехал в 12-й детский дом. Охранник на входе недружелюбно бросил: «Паспорт». Молодой человек протянул ему свой документ и после короткой процедуры сверки личности прошел в актовый зал. Предварительно Глеб договорился с директором и попросил собрать ребят, но в небольшом помещении сидело всего человек десять. Невыспавшихся детей воспитатели явно согнали сюда в последний момент. На появление незнакомца они не отреагировали.

— Ну что, ребята, хотите узнать чуть больше о журналистике!? — с воодушевлением начал Глеб.

В зале повисла неловкая пауза, которую прервал развязного вида подросток лет пятнадцати: «Я хочу покурить». Бросив фразу, парень вышел в коридор. За ним последовало еще несколько ребят. Оставшиеся по-прежнему не выказывали к новичку никакого интереса и продолжали сидеть в телефонах. Примерно так прошла встреча-знакомство, на которую Глеб возлагал большие надежды.

Прежде, чем сесть писать отчет о занятии, Глеб зашел в магазин разливного пива и взял себе четыре литра самого дешевого, отдающего кислятиной. Заедал пенное молодой человек такими же дешевыми сухариками, которые долго ждали своего часа под пыльным прилавком.

«К такому Марина Ивановна меня не готовила», — с грустью подумал парень, вспоминая лекции любимой преподавательницы по детской журналистике, которая вдохновенно рассказывала, что будущее маленьких детдомовцев можно спасти правильно подобранными словами в адаптированном для них журнале».

Ну что, наставники, понравилась моя сказка? Желаю вам поскорее встретить сирот, которые покажут, насколько завышены ваши ожидания. Ха-ха! Да нет. На самом деле я желаю подросткам поскорее встретить вас. Потому что им это совершенно точно нужно. Теперь говорю без шуток. По своему опыту.

Глава 2

Откуда берутся дети?

Откуда берутся дети? Когда такой вопрос задают родителям их собственные малыши, бывает непросто подобрать слова. Тема деликатная. Вот и начинаются истории про аистов и капусту. Я через этап вопросов о зарождении жизни с сыном уже прошел, и признаюсь, это было намного проще, чем объяснить, откуда дети берутся в детских домах. Эта тема еще более сложная и деликатная, только вот никакие пестики и тычинки в ее раскрытии не помогут. Давайте попробуем поговорить об этом. И начнем с мысли, которая не всегда очевидна:

За каждым попавшим в детский дом ребенком стоит трагедия целой семьи.

Из-за обстоятельств, которые по какой-то причине не удается преодолеть, мама и папа оказываются неспособными воспитывать ребенка. В моей практике чаще всего встречались следующие примеры:

1. Родителей лишают прав из-за неспособности обеспечивать безопасность и уход. В том числе из-за хронического алкоголизма и других несовместимых с родительством привычек, уклонения от обязанностей или жестокого обращения с детьми.

2. Родители не выполняют свои обязанности, не обеспечивают уход из-за собственной несостоятельности: они тяжело болеют или живут за чертой бедности и не могут обеспечить детей даже самым необходимым.

3. В семье не могут ухаживать надлежащим образом за ребенком, у которого серьезные заболевания или инвалидность. Либо финансово, либо психологически тяжело дается воспитание детей с особенностями развития. Нередко от малышей с серьезными диагнозами отказываются еще в роддоме.

4. Нестандартные семейные обстоятельства: сложные разводы, тюремные заключения родителей, долгие госпитализации и другие ситуации, в которых органы опеки принимают решение о помещении ребенка в приют. Если проблемы успешно устраняются, ребенок возвращается домой.

Сейчас, кстати, набирают обороты программы ресурсного замещающего родительства. Их выпускники могут взять в свою семью ребенка, чтобы тот не знакомился с атмосферой центра временного содержания, и спокойно дождался решения вопросов своей кровной семьи в домашних условиях.

Обычно в детских домах живут социальные сироты — ребята, у которых по факту есть родители и даже связь с ними. Бывает и, что оба родителя умерли, а ребенок остался истинным сиротой. Но если семья была хорошей, то чаще всего таких детей забирают на воспитание родственники. В школы приемных родителей регулярно приходят тети, дяди, братья и даже крестные, чтобы получить необходимый пакет документов и забрать под опеку детей погибших друзей или родственников.

Когда анамнез ребенка осложнен обстоятельствами в виде алкоголизации или девиантного образа жизни родителей, с ним подобных чудес не происходит. После изъятия из семьи ребенок отправляется в больницу, затем в приют и в детский дом.

Предлагаю остановиться на этапе изъятия, потому что момент, в который ребенок физически покинул семью, всегда становится травмирующим психику событием. Иногда наши ребята не помнят в силу возраста или «забывают», как их забрали от мамы, но это не значит, что травмы в этом месте нет. Если ребенок на момент изъятия был взрослым, скорее всего, «забытая» травма настолько серьезная, что вытеснялась защитными механизмами психики. А если был маленьким и не пропустил происходящее через сознание, то приобрел довербальную травму, которую даже опытным психологам с трудом удается «вытащить» и проработать, чтобы не мешала полноценной жизни во взрослом возрасте.

Арсений, выпускник детского дома

«Меня не изъяли, а отправили в приют из полиции. Моим опекуном была бабушка, и к моим четырнадцати она уже была вся на нервах: постоянно из опеки звонили, из школы, из ПДН — все говорили, что она со мной не справляется. Так и было, возраст у нее был уже не тот, чтобы с ремнями и скакалками за мной бегать. Ну, я ей и сказал: «Бабуля, сдай меня в детдом». Кто же знал, что она так и сделает?

Меня отвезли в больницу, где проверяют на вшей, кровь берут, а потом — в наркологический центр. Там я почти три месяца провел в изоляторе, потому что у них была какая-то балльная система, и меня это бесило. Там правила такие: у каждого пацана своя тетрадка, и туда надо стихи переписывать. Переписал — получил 5 баллов. Если ты ничего не делаешь, и у тебя минус 25—30 баллов, ты отправляешься в изолятор.

Я стабильно уходил в минус, потому что с начальной школы ничего не писал. Сидел в этом изоляторе, жрал таблетки, пока не пересилил себя и не переписал все-таки какой-то стих. Но я только поднялся к ребятам, поздоровался, потерял баллы и пошел обратно в «одиночку». Помню, мне даже интересно было, что такое детдом, но вот такого я не ожидал».

К сожалению, печальные истории про приемное родительство, в которых фигурируют подросток и пожилой родственник — классика жанра. Именно при обстоятельствах, когда здоровье опекуна дает сбой, а гормоны ребенка дают жару, происходит довольно много добровольных отказов от опеки.

Такие подростки приходят в детский дом с очень тяжелым ощущением. Его можно условно назвать «потерянный Рай»: нормальная любящая семья была, но она не справилась с проявлениями подростка.

Но все-таки гораздо более распространенная ситуация для ребенка в детском доме — «ад за плечами», при которой осуществляется изъятие органами опеки.

Виктор, выпускник детского дома

«В моем случае в опеку обратилась соседка и сказала, что рядом живет неблагополучная семья. Когда в дверь позвонили, мы с братом кипятили воду на газовой плите для кофе. Брат пошел открывать, я — за ним. Но на пороге не друзья родителей или соседка, которая нас водила к себе кушать, как обычно, а два полицейских и какая-то женщина. И все серьезные. Сразу шок, страх. Мне на тот момент было лет пять, а брат чуть старше. Мы вообще не поняли, что происходит.

Нас спросили, где родители, мы ответили, что спят вместе с гостями. Тогда женщина пошла в комнату и долго ругалась с мамой, папой, пыталась их разбудить, как-то растолкать. Я до сих пор помню, как выглядел пакетик с растворимым кофе, который мы пытались приготовить тем утром, но абсолютно не помню, что было дальше. Кто что говорил, что родители делали — полный провал в памяти, просто пустота.

Думаю, мы с братом плакали. Наверное, не хотели уходить. Возможно, сопротивлялись. В итоге полицейские просто выволокли нас из квартиры и посадили в машину, а женщина (потом выяснилось, что это была начальница отделения опеки) села на заднем сиденье между нами. Нас куда-то везли. Самым ужасным было то, что с нами вообще не разговаривали. Хотя мы бы, наверное, и не поняли, если бы попытались объяснить — в таком шоке пребывали.

Это все было похоже на задержание преступников или похищение. В какой-то момент мы с братом переглянулись и решили сбежать. Я про себя досчитал до трех и, когда брат кивнул, попытался открыть дверь машины, чтобы выпрыгнуть на ходу. Но не вышло, потому что женщина из опеки закричала, схватила нас обоих за руки и потянула к себе.

Всю поездку я испытывал какой-то животный ужас, никогда его не забуду. Когда ты орешь, плачешь, и у тебя внутренний вот этот выброс адреналина идет, ты вообще ничего не соображаешь. Ничего. Дело даже не в том, что от мамы забрали, и это пугает — мы всегда были предоставлены сами себе, родители нами не занимались.

Это не было переживанием из-за разлуки, это был страх неизвестности. Мне пять лет, я понятия не имею, что такое органы опеки и что с моими родителями что-то не так. Может нас вообще убивать везут, кто знает? Я не знал».

Стоит отметить, что решение об изъятии принимается не «на всякий случай», а тогда, когда риск негативных последствий невмешательства слишком высок. Каждая ситуация рассматривается отдельно. Учитывается возраст ребенка, его состояние, условия жизни и поведение взрослых рядом с ним. Конечно, процедуру изъятия невозможно провести легко. Чрезвычайно редко дети позитивно принимают подобные инициативы, почти каждый раз инспекторы сталкиваются с активным сопротивлением и даже физической агрессией со стороны детей на этом этапе.

У меня была коллега, которая искренне возмущалась тому, что ее до крови укусила девочка-подросток, когда она забрала ее у матери, ведущей неправильный образ жизни. И никакие доводы инспектора не казались ей вескими, она сопротивлялась изо всех сил. Это, к сожалению, тоже «классика» нашего жанра.

Павел Николаев, специалист детского дома

«Когда я работал в приюте, появилась тенденция бороться за кровную семью до последнего. Мы иногда получали очень интересные рекомендации «сверху». Например, такие: «Приходите в семью и видите, что мать с отцом пьяные до беспамятства? Налейте им чаю с лимоном, расскажите, как правильно». Представляете, как такое реализовывать на практике? Это мог придумать только человек, который сам никогда на выездах не был.

А я бывал часто. Однажды у нас из приюта сбежала девочка. Мы с коллегой, как самые опытные, поехали искать. Сели в машину и отправились к матери. Поднимаемся, звоним в дверь. Никто не выходит, но дверь открыта. Мы переступаем порог без приглашения.

Запах аммиачный, очень яркий, даже дышать сложно. Кругом антисанитария, какую описать словами нельзя. Проходим в комнату, сидит наша девочка. Мы ее спрашиваем, где мама, а она показывает на кучу тряпья у балкона. Я хотел посмотреть, может, мама на балконе стоит курит, но только сделал шаг, а куча тряпья зашевелилась, и оттуда голос: «Я вам дочь не отдам, пошли вон из моей квартиры, а то встану и сама вас выгоню!»

Она бы и выгнала, только вот встать не смогла, так и кричала из кучи мусора. А рядом с ней — такой же ком — собутыльница. От чая с лимоном и педагогической беседы, как вы понимаете, дамы отказались. Нам пришлось вызвать полицию, чтобы забрать свою девочку. Даже вот от такой матери она не хотела уходить добровольно».

Сейчас работа органов опеки направлена на сохранение семьи. С родителями, которые попали в сложную жизненную ситуацию, много общаются, стараются помочь поднять свой уровень жизни и компетенции. Ситуации, в которых представители опеки впервые пришли и тут же забрали ребенка — большая редкость. Если так произошло, то сотрудники увидели что-то за гранью добра и зла — обстановку, в которой ребенку смертельно опасно оставаться даже на день.

В таких случаях ребенка забирают в центр временного содержания, а с родителями проводятся встречи, консультации. Иногда на этом этапе подключаются благотворительные фонды, которые помогают сделать ремонт или докупить необходимое для детей, проводят психологические мастер-классы и тренинги. И если родители заинтересованы в возвращении ребенка и делают все необходимое для того, чтобы обеспечить ему достойное существование, семья воссоединяется. Но так, к сожалению, бывает нечасто.

Виктор, выпускник детского дома

«В приемнике-распределителе было прямо страшно. Худшее, что со мной случалось в жизни. Мы приехали поздно вечером, нас сразу грубо раздели и отправили спать. В комнате, о господи, человек двадцать детей, а в углу стоит цинковое ведро, в которое ночью нужно ходить вместо туалета. Пока слушал, как его кто-то использует по назначению, я пытался заснуть, надеясь, что это все страшный сон, и он завтра закончится.

Но утром кричат: «Просыпайтесь!». Ты открываешь глаза. Рань. Свет какой-то слишком яркий. Ты не понимаешь, что происходит. Опять. А потом начинает доходить, что кошмар не закончился. Это новый день, опять ты в этом месте, нет родителей, нет соседки. И все куда-то идут, ты идешь за ними. Все начинают умываться, ты тоже начинаешь умываться. Все идут есть. Ты идешь есть. Все идут на построение. Ты идешь на построение. Получаешь там за то, что болтаешь и криво стоишь. Идешь со всеми обедать.

Это было очень похоже на тюрьму, с нами плохо обращались. Не хочу в подробностях. Это было давно. Надеюсь, сейчас все изменилось, и в приютах уже нет подобного. Мы с братом прожили там недели три. Потом пришел какой-то сотрудник и сказал, что открылся новый хороший детский дом, и одного из нас прямо сейчас можно отвезти туда, а второй останется в приюте ждать другое место. Он предложил нам выбрать, кто едет, хотел, чтобы мы как-то сами договорились. Мы с братом переглянулись и начали рыдать.

Сотрудник пытался нас успокоить, но это было невозможно. Тогда он наорал на нас и ушел. Надолго. А мы все плакали и плакали. У меня никого, кроме брата, на свете не было. Сколько я себя помнил, он всегда был рядом, а я делал, как он.

В голове не укладывалось, что сейчас мы должны разлучиться: и плевать даже, кто уедет в хороший детский дом, а кто останется в плохом приюте — для меня без брата оба варианта были катастрофой. В итоге в детском доме нашлись два места, и мы жили вместе вплоть до выпуска. Но до сих пор едва сдерживаю слезы, вспоминая день, когда проревел несколько часов подряд, представляя, как потеряю еще и брата».

Эти воспоминания даже читать больно. И почти у каждого ребенка с сиротским опытом есть такие истории. Факты и события могут отличаться, но их объединяет то, что это эмоциональные до предела рассказы, которые физически невыносимо слушать.

К моменту, когда ребенок оказывается в детском доме, у него уже вагон и маленькая тележка травматического опыта, который психика может перерабатывать по-разному. Кто-то замыкается, кто-то ведет себя агрессивно. Кто-то отказывается строить новые отношения в принципе. Кто-то бросается с поцелуями и рассказами к любому, кто распахнет объятия. Кто-то сравнительно легко справляется с ситуацией и ведет себя в пределах общей нормы.

Но у всех детей, переживших разрыв с родителями, есть особенности, которые влияют на то, как они выстраивают контакт с миром и окружающими. От того, насколько наставник учитывает этот фактор, зависит успех взаимодействия.

Я расскажу о том, где будущие наставники черпают знания о детях, в следующей главе. Она будет довольно длинной, но в эмоциональном плане более простой, чем эта. Так что выдыхайте. Сразу после сказки будем знакомиться с наставниками.

Сказка про опыт, который невозможно зачеркнуть

Жила-была девочка, которая все время находилась в тумане. Туман появился не сразу. Сначала это были легкие облачка — после неприятных слов, после обид, после дней, когда никто не приходил и никто не ждал. Облачка собирались вокруг нее и не спешили уходить.

Со временем их стало больше. Туман густел. Он закрывал дорогу вперед. Он приглушал голоса людей. Он делал мир одинаковым — серым, влажным и тихим.

Иногда сквозь туман пробивалось солнце. Кто-то говорил доброе слово. Кто-то протягивал руку. Но девочка уже плохо видела такие вещи: туман делал их далекими и расплывчатыми. А вот плохое в тумане было видно хорошо. Плохие слова звучали громче. Плохие воспоминания находили дорогу быстрее. Иногда девочка пыталась ускорять шаг, чтобы выбраться из морока. Но чем быстрее она шла, тем сильнее сбивалась с пути.

Однажды она заметила странное: когда она останавливается и просто дышит, туман становится чуть прозрачнее. Ненадолго. Не полностью. Но достаточно, чтобы увидеть дорогу на несколько шагов вперед.

И тогда девочка решила, что она не обязана сразу выйти на свет. Иногда достаточно просто идти, видя путь на три шага. Потому что даже самый густой туман никогда не бывает вечным.

Глава 3

Откуда берутся наставники?

Откуда берутся дети в системе, мы разобрались. Самое время выяснить, откуда рядом с ними берутся наставники. В благотворительном фонде, когда я там работал, система отбора наставников была многоступенчатой.

Первый этап — анкетирование и мотивационное письмо, в котором необходимо описать свой опыт. В анкетах мы спрашивали, что привлекает в наставнической деятельности, что хочется получить от нее, какое семейное положение у кандидата, есть ли свои дети, сколько времени готовы уделять взаимодействию с подростком. А также добавляли вопросы про род деятельности, хобби, образование и представления о том, как конкретно человек планирует помогать ребенку и каким себе его представляет.

Я всегда был крайне придирчив к «первому отборочному туру», скажу сразу. Грубо говоря, из ста желающих пройти обучение, на старте «отсеивал» человек тридцать. Основными критериями были:

· Возраст.

Сразу «отпадали» слишком юные кандидаты: бывало, что приходили заявки от ребят, которые сами едва перешагнули рубеж совершеннолетия, но младше 25 лет волонтеров мы никогда не искали, это и на сайте прописано. Никакого эйджизма, но правда. Нашим детям в рамках программы нужно было подобрать значимого взрослого, подруг и друзей они всегда находили сами.

· Мотивация.

Понятно, что мы никогда не оценивали мотивационное письмо по узким критериям, как в школе на уроках русского: четыре ошибки — двойка, ребенка не получишь. Это не тот формат, где можно руководствоваться четкой схемой. Но есть очевидные «красные флаги»: мы не приглашали к обучению по программе наставничества мужчин, которые прямо выражали желание работать исключительно с девочками-подростками. Процент мужчин среди наставников очень невысок, и мы стараемся ставить их в пару с мальчиками, которым особенно важна для формирования личности мужская фигура. Когда кандидат выступает категорически против такого развития событий и настаивает, что будет наставником именно для девочки, это уже подозрительно. Мы таким историям ход не давали.

Случалось, что прямо по письму видно, что человек находится в кризисном состоянии. Тогда мы просили повременить с участием в программе кандидатов, которые пережили серьезные потери или личные потрясения в недавнем прошлом. Тут дело не в дискриминации по принципу проживания горя, а в том, что к нашим ребятам важно идти в ресурсном состоянии. Если ты на каком-то этапе вывозишь жизнь на честном слове, он не благоприятен для того, чтобы знакомиться с подростком-сиротой.

Однажды мы получили анкету женщины, потерявшей сына в аварии несколько месяцев назад. Она хотела стать наставником для мальчика. Мы не решились брать ее в программу. Тем людям, анкеты которых не подошли, мы просто не присылали приглашения на обучение. И практически никогда не получали повторных анкет или звонков по этому поводу. Почему? Как раз, потому что мотивация была неустойчивая — как эмоциональная реакция на случайное объявление: стало жалко сироту — подал заявку, не перезвонили — забыл.

Но вот случай с женщиной, о которой я рассказываю, уникален. Мы не выслали ей приглашение, но она все равно пришла на очную встречу. Наверное, это был единственный раз, когда мне пришлось прямо говорить о том, что обучение предложить сейчас не можем. На первый взгляд, ее мотивация отдать тепло сироте кажется понятной и простой. Более того, у нас в культуре есть идея о том, что один ребенок может помочь пройти через утрату другого. Знаю случаи, когда родителям, пережившим смерть сына или дочери, прямо советовали переключить внимание на другого ребенка в семье, а если его нет, то взять приемного. Но такие советы, конечно, давали не в школе приемных родителей и не в школе наставников.

Пытаться заменить приемным подростком с тяжелым прошлым кровного погибшего ребенка — очень плохая идея. Она фатальна для всех: для взрослого, который не может прожить свое горе бережно и будет постоянно «раниться» о травмированного подростка, и для ребенка, который, имея опыт отверждения, оказывается в ситуации, где он не может оправдать возложенные на него ожидания. Очень больно всем участникам процесса.

И часто бесперспективно. Из таких отношений выходят, как правило, быстро и очень фрустрированными. Поэтому в школах приемных родителей и в школе подготовки наставников категорически не рекомендуют кандидатам знакомиться с ребенком из детского дома после серьезных потерь. Любое серьезное событие, которое влияет на восприятие реальности — повод повременить.

Синдром опустевшего гнезда тоже может быть тревожным фактором, но это не всегда критично. Нужно смотреть, как человек взаимодействует, насколько он осознан. Лично я при чтении анкет обращал внимание на эмоционально размытые формулировки в духе «хочу творить добро». Почему? Сегодня хочется спасать мир, а завтра не выспался, и уже не готов вкладываться. Такой мотивации обычно недостаточно, чтобы остаться в отношениях с подростком, который не всегда будет вести себя идеально. Даже больше — почти всегда будет вести себя неидеально.

Много еще таких подводных камней можно обнаружить на первом же этапе «входа» в программу наставничества. И я задавался целью их искать. Не из-за «синдрома вахтера», а в целях экономии времени и ресурсов волонтеров и команды фонда.

Наставничество подходит далеко не всем, и это важно понимать. Нет ничего зазорного в том, чтобы узнать о программе подробнее и не захотеть в это погружаться.

Существуют миллионы других способов творить добро и помогать сиротам. И речь не о конфетах на новый год или денежных пожертвованиях. Есть еще вариант проводить мастер-классы, быть репетитором, отдавать в пользу наших ребят мебель при переезде. Это все важно и нужно. Но именно наставничество предполагает глубокий контакт с одним конкретным подростком. И это очень ответственно.

Идея в том, чтобы стать для непростого ребенка с травматичным опытом значимым взрослым. Это требует терпения и отдачи. И мы не имеем права приглашать на такую важную роль в жизни ребенка любого, кто захотел. Не все волонтеры могут позволить себе глубокий и долгий контакт с чужим подростком. Это нормально и абсолютно не стыдно. Но нам важно вычислить тех, кто может, и дать им тот багаж знаний о наших детях, который поможет выстроить взаимодействие.

Сейчас я озвучиваю не позицию конкретного фонда. Это общее правило для всех программ, которые занимаются формированием наставнических пар. Времена, когда детские дома ждали гостей с распростертыми объятиями, лишь бы пришли, остались позади.

Сейчас в любой организации, которая работает с сиротами, есть отбор волонтеров, которые попадают к детям. Не дай бог, «проскочет» в наставники какой-то слишком специфический человек или с какой-то целью нехорошей. Для фонда и детского дома риски слишком высоки, поэтому одним анкетированием и письмом, понятное дело, ограничиваться нельзя. Что же дальше? Следующий этап!

Команда психологов предоставляет волонтерам, успешно прошедшим анкетирование, теоретические материалы и проводит тренинги. На этих этапах мы тоже внимательно наблюдаем за кандидатами.

Я на тренингах во время работы в фонде присутствовал постоянно. По официальной версии для того, чтобы подготовить помещение и выполнять организаторские обязанности. Но по факту в ходе тренинга я, как человек из системы детского дома, обращал внимание на такие нюансы, которые не всегда были очевидны ведущим. Мог ответить на вопросы участников по жизни детского дома и каким-то правилам. А потом мы с психологами садились обсудить, какие сложные моменты для кандидатов, на что и на кого обратить внимание. Как ведущие работают с будущими наставниками и на что психологи обращают внимание, расскажу в следующей главе, а пока послушайте сказку.

Сказка про мальчика, который ревновал всех ко всем

Жил был на свете мальчик. И его никогда не выбирали: любимые взрослые не обращали внимания, друзья предпочитали играть с другими, важные решения принимались без него. Даже опекой, которая, вроде, действовала в интересах ребенка. Мальчик чувствовал себя невидимкой, и это было очень страшно.

Любое внимание, которое доставалось не ему, мальчик воспринимал как угрозу существования. Он видел, как его наставник заходит в комнату и здоровается со всеми, а живот начинало крутить от тревоги, ладони становились мокрыми и склизкими. Желание ударить друга, который показывает ЕГО взрослому свои игрушки, было настолько сильным, что мальчик закусывал губу до крови, лишь бы сдержаться. Если наставник увидит, какой он задира, то точно выберет кого-то другого.

Мальчик проходит через всю комнату медленно и почти надменно, садится напротив наставника так, чтобы заслонить друга, и начинает рассказ про свои игрушки.

— Подожди, я не дослушал. «Не надо перебивать других», — говорит наставник, слегка хмурит брови, делая замечание, и поворачивается к другому ребенку. — Пожалуйста, закончи мысль.

Глаза мальчику застилает туман.

Вот и все. Он растворяется. Его снова не выбрали. Он не нужен. Минус еще один взрослый. Это не просто грустно, а обидно до испепеляющей ярости. Все понятно. Про всех. Больше нет смысла сдерживаться.

Мальчик вскакивает на ноги и кидает свои машинки прямо в лицо конкуренту. Пусть подавится! И игрушками, и вниманием, и наставником!

— Раз ты так себя ведешь, не выходишь в общую комнату! — доносится голос воспитателя. — Думаешь, раз гости пришли, то все можно?

Мальчик добегает до спальни, громко топая ногами и едва сдерживая слезы. Опускается на край кровати в попытках выровнять дыхание.

В комнате тихо. Мальчик сидит, кулаки сжаты, а сердце колотится. В нем болью отзывается каждый раскат смеха детей и голос наставника. Им весело. Им хорошо без него. Мальчик не успевает погрузиться в эти чувства. Дверь тихо скрипит.

— Ты тут? — робко спрашивает мальчик, подняв глаза на наставника.

— Конечно, тут. Я же пришел именно к тебе.

Непонятно, радоваться или злиться. Только одно ощущение пробивается сквозь тревогу: меня видят.

Глава 4

Чему учат наставников?

Один из самых популярных вопросов про обучение наставников — «Чему там учиться?». Особенно часто его задают, если среди кандидатов есть опытные мамы или выпускники школы приемных родителей. Да, курс для наставников — это не высшая математика сиротства, но базовая информация о детях, с которыми предстоит познакомиться. И броситься навстречу подростку с травматическим опытом, не имея ее на подкорке — большой риск.

Первое и самое важное, что нужно учитывать: опыт родительства не релевантен опыту наставничества.

Звучит ужасно, но это правда. Даже если успешно воспитали дюжину кровных детей, это не значит, что вы будете успешным наставником. Если вы заслуженный педагог и преподаватель вуза, который умеет раскладывать по полочкам очень сложный материал, это не гарант того, что роль наставника дастся вам легко. Не потому, что эти умения без надобности, а потому что их может оказаться мало.

Каким бы ресурсным и классным человеком вы ни были, в вашем наставничестве будет второй человек — подросток. И он, скорее всего, испортит всю малину. Как и