Читать бесплатно онлайн книгу  Пчеловод. Грани миров

автор Дмитрий Голяков

Оглавление

Глава 1. Пробуждение

Иришка проснулась от того, что кто-то смотрел на неё.

Она не открывала глаза — лежала тихо, прислушиваясь к себе. За пятнадцать лет жизни в Погорелке она научилась чувствовать чужое присутствие за версту. Бабка Нюра говорила: это первый признак ведьмы. Обычные люди просыпаются, только когда их тронут. Ведьма просыпается, когда на неё просто смотрят.

— Не притворяйся, — раздался знакомый скрипучий голос. — Всё равно не обманешь.

Иришка открыла глаза. На краю её кровати сидела бабка Нюра и смотрела на неё в упор. Как она попала в дом — отдельный вопрос. Дверь была заперта, окна тоже, а бабка Нюра в свои восемьдесят с лишним лазать по стенам точно не могла. Но она сидела здесь, старая, сморщенная, с вечным платком на голове, и смотрела. В темноте её глаза блестели — не как у старой женщины, а как у той, кто видит то, что скрыто от других.

— Ты чего, баб Нур? — спросила Иришка, садясь. — Случилось что?

Она зевнула и потянулась, косясь на окно. За ставнями ещё было темно — даже петухи не пели. Самая глухая пора ночи, когда обычные люди спят, а ведьмы собираются на Лысую гору. Или, как в случае с бабкой Нюрой, приходят в гости без приглашения.

— Случилось, — сказала бабка Нюра. — Ты выросла.

Иришка усмехнулась. Это она знала и без бабки Нюры. В зеркало смотрелась каждый день — давно уже не та кудрявая девчонка, что впервые переступила порог старого дома у леса. За десять лет учёбы она вытянулась, стала выше матери, плечи развернулись, руки налились силой. Деревенские парни косились, но близко не подходили — знали, с кем имеют дело. Погорельская ведьма, внучка того самого Димы, который когда-то спас деревню от тьмы.

— И что? — спросила она, натягивая одеяло до подбородка. Ночь была тёплая, но от бабки Нюры веяло холодом — не физическим, другим. Тем, что бывает, когда кто-то долго ходит по границе между мирами.

— А то, что время пришло. Одевайся и пошли.

— Куда?

— Ко мне. Разговор есть. Долгий.

Бабка Нюра поднялась и, не говоря больше ни слова, вышла. Дверь за ней даже не скрипнула — хотя скрипела всегда, сколько Иришка себя помнила. Это была не магия — просто бабка Нюра знала, где нажать, чтобы не издать звука. Или, может, магия. С ней никогда нельзя было понять наверняка.

Иришка посидела пару секунд, потом встала и начала одеваться. Спорить с бабкой Нюрой было бесполезно — если она сказала «пошли», значит, пошли. Иришка усвоила это ещё в пять лет, когда впервые пришла к ней учиться. Тогда она думала, что старуха просто вредная. Потом поняла: бабка Нюра никогда не тратит слов зря. Если зовёт — значит, так надо.

Она натянула льняную рубаху, поверх — сарафан, на ноги — кожаные постолы. Волосы собрала в тугую косу, чтобы не мешались. В зеркале отразилась девушка с тёмными глазами, высокими скулами и спокойным, изучающим взглядом. Иришка посмотрела на себя и подумала: «Сколько ещё таких ночей?»

Мать уже хлопотала на кухне. Увидела дочку, нахмурилась. Ирина всегда вставала рано — даже когда не было нужды. Ей не спалось в последнее время, с тех пор как отец начал говорить, что «чует что-то». Дима вообще многое чуял — после тех событий, много лет назад, он стал другим. Не колдуном, нет, но чувствительным. Как будто часть той силы, что прошла через него, осталась навсегда.

— Бабка Нюра приходила? — спросила она, помешивая кашу в печи.

— Ага.

— Я так и знала. Чай будешь?

— Некогда. Она ждёт.

Мать вздохнула, но спорить не стала. Она тоже знала: если бабка Нюра позвала, значит, надо идти. Так было заведено в этой семье уже много лет — с тех пор как Дима привёл маленькую Иришку к старой ведьме и сказал: «Научи. Она особенная». Ирина тогда плакала — боялась за дочку. Но Дима настоял. И, как показало время, был прав.

— На, возьми хоть пирожок с собой, — сказала мать, суя в руку тёплый ещё пирог с капустой. — Дорога дальняя.

— Спасибо, мам.

Иришка сунула пирог за пазуху, на ходу откусив кусок. Вкусно. Мать всегда пекла лучше всех в деревне — может, потому, что в тесто любовь добавляла. А может, просто руки золотые.

Она вышла на крыльцо. Солнце только вставало — край неба на востоке розовел, звёзды ещё не погасли. Трава блестела от росы, пахло мятой, чабрецом и чем-то ещё, неуловимым — тем самым запахом утра, который не спутаешь ни с чем. Пчёлы уже гудели в ульях — отец вставал рано, проверял пасеку. Дима сидел на лавочке у крыльца, пил чай из глиняной кружки и смотрел на дочку. Взгляд у него был спокойный, но Иришка знала отца — он волновался. Всегда волновался, когда дело касалось её.

— Бабка Нюра звала? — спросил он.

— Звала.

— Я знал. Держи.

Он протянул ей что-то маленькое, блестящее. Иришка взяла — на ладони лежал медальон. Старое серебро, потускневшее от времени, с выгравированной пчелой на крышке. Пчела была сделана тонко, искусно — каждая прожилка на крыльях, каждое сочленение лапок. Казалось, она вот-вот взлетит. Иришка смотрела на медальон и чувствовала, как по спине бегут мурашки. Она видела его раньше — отец никогда не снимал его в особые дни. Но в руки не давал.

— Что это? — спросила она, хотя уже догадывалась.

— Дедово. Ещё от прадеда. Я его носил, когда ходил туда, куда тебе сейчас идти. Он помогает не потеряться. Во времени, в мирах, в себе. Понимаешь, когда переходишь границу, легко забыть, кто ты и откуда. Этот медальон помнит. И напоминает.

— Ты ходил туда? — Иришка посмотрела на отца с новым интересом. Она знала, что Дима когда-то был проводником, но подробностей никогда не рассказывал. — Куда именно?

— Туда, за границу. Где живут те, кто потерялся. Где спят древние. Где время течёт иначе. Я ходил один раз — с Андреем. Больше не смог. Не хватило сил. А тебе хватит.

Иришка надела медальон на шею. Металл сразу стал тёплым, будто живым. Будто узнал её. Будто сотни лет ждал именно этого момента. Она почувствовала, как по телу разливается спокойствие — глубокое, древнее, уверенное. Медальон говорил с ней. Не словами — ощущением. «Ты не одна, — говорил он. — Мы с тобой. Все, кто носил меня до тебя».

— Спасибо, пап.

— Иди. Она ждёт.

Иришка спустилась с крыльца и пошла к дому бабки Нюры. Не оглядывалась — знала, что отец смотрит вслед. И мать выглянула из окна, крестит её в спину. И Малышка, старая собака, что лежала у калитки, проводила её долгим, понимающим взглядом.

Дорога была знакомой до мелочей. Каждый камень, каждая травинка — всё здесь было родным. Погорелка стояла на краю леса, а дом бабки Нюры — на краю Погорелки, у самой опушки. Старый, покосившийся, с заколоченными ставнями — со стороны казалось, что там давно никто не живёт. Но Иришка знала, что это только видимость. Бабка Нюра умела отводить глаза. Люди проходили мимо и видели руины, хотя внутри было чисто, тепло и пахло травами.

Она толкнула калитку — та даже не скрипнула. Отвод глаз, маскировка, защита. Первое, чему бабка Нюра научила её десять лет назад.

Иришка вошла во двор. Здесь всё было по-другому. Не так, как в деревне. Трава росла сама собой, никто её не косил. Но она не лезла в огород, не мешала — будто знала своё место. В углу двора стояли ульи — не такие, как у отца. Чёрные пчёлы с золотыми полосками гудели тихо, мелодично, не как обычные. Бабка Нюра говорила, что они особенные — из тех, что живут на границе миров. Их мёд лечит всё — от простуды до разбитого сердца.

— Проходи, не стой, — раздалось из дома.

Иришка вошла.

Внутри пахло мятой, смородиной, воском и ещё чем-то неуловимым — тем, что бабка Нюра называла «силой места». Иришка вдыхала этот запах с детства, и каждый раз он действовал на неё одинаково: успокаивал, настраивал, напоминал, кто она есть. Бабка Нюра говорила, что запахи — это память дома. Если дом пахнет правильно, он будет тебя беречь. Если неправильно — лучше уходить.

Сама бабка Нюра сидела за столом, перед ней дымились две кружки чая. В одной — мятный, для Иришки. В другой — какой-то тёмный, почти чёрный, с горьким травяным духом. Старуха пила его маленькими глотками, и от каждого глотка морщины на её лице становились глубже, будто чай не успокаивал, а вытягивал из неё жизнь. Или наоборот — возвращал туда, где она была молодой.

— Садись, — сказала она, кивнув на лавку. — Чай пей. Разговор долгий будет.

Иришка села, взяла кружку, отпила. Чай был горячий, терпкий, с мёдом — тем самым, погорельским, который пчёлы делали на травах, растущих на границе миров. Такой мёд больше нигде не водился. Отец пробовал вывозить его в город — торговцы давали любые деньги. Но Дима не продавал. Говорил, что такой мёд нельзя продавать, можно только дарить. И то не каждому.

— Хороший чай, — сказала Иришка, ставя кружку на стол.

— Бабка моя так заваривала, — ответила Нюра. — И её бабка. Секрет в травах. И в руках. Если руки правильные — любой чай будет лечить. Если нет — даже золотой мёд не поможет.

Она помолчала, глядя в свою кружку. Иришка не торопила. Она знала: бабка Нюра всегда говорит намёками, но в этих намёках всегда есть смысл. Надо только уметь слушать. Ждать. Не перебивать. Десять лет учёбы научили её терпению — главному качеству проводника. Без него никуда. Потерянные не терпят суеты. Они приходят только к тем, кто умеет ждать.

— Сегодня последний урок, — сказала бабка Нюра, поднимая глаза. — Не потому, что я больше не могу учить. Могу. Ещё лет десять могу. А потому, что время пришло.

— Какое время? — спросила Иришка, хотя уже догадывалась.

— Твоё время. Ты готова. Всё, что я знала, я тебе передала. Остальное ты сама узнаешь, когда придёшь туда.

— Куда?

— Туда, куда я ходила. Туда, куда твой отец ходил. Туда, куда всем нам рано или поздно приходится идти. За границу.

Иришка молчала, ждала продолжения. Медальон на груди чуть потеплел — будто одобрял. Или предупреждал. Она ещё не научилась различать его сигналы. Это тоже придёт со временем, как всё остальное.

— Покажи, чему научилась, — сказала бабка Нюра. — Всё сразу. Без подготовки.

Иришка кивнула, закрыла глаза, сосредоточилась. Это было как настраивать старый приёмник — сначала шум, потом писк, потом чистота. Она чувствовала, как сила течёт по жилам, накапливается в ладонях. Не больно — приятно. Как тёплая вода после долгого холода.

Щелчок пальцами — и над правой рукой вспыхнул золотистый огонёк. Небольшой, но яркий, живой. Он танцевал на кончиках пальцев, переливался, дышал. Иришка подержала его пару секунд, потом погасила. Огонь не обжёг — он был ручным, послушным. Как собака, которая знает своего хозяина.

— Дальше, — сказала бабка Нюра, и в её голосе промелькнуло что-то похожее на гордость. Или на грусть. Иришка не разобрала.

Она представила вокруг себя стену. Прозрачную, но прочную — такую, через которую не пройдёт ни пуля, ни магия, ни зло. Бабка Нюра учила: защита должна быть не просто щитом, а продолжением тела. Как кожа, только крепче. Как кость, только гибче. Иришка потратила на это умение целый год — дольше, чем на всё остальное. Но теперь она могла поставить стену во сне.

Бабка Нюра взяла со стола ложку и запустила в Иришку. Ложка ударилась о невидимую преграду и со звоном упала на пол. Потом вторую — нож. Третью — тяжёлую кочергу из чугуна, которую старуха держала у печи. Кочерга отскочила с глухим стуком, оставив в защите едва заметную трещину.

— Хорошо, — сказала бабка Нюра. — Но кочергу ты должна была поймать, а не отбить. Лучше поймать, чем блокировать. Экономия сил.

— Я знаю, — ответила Иришка. — Но ты кидала неожиданно.

— В бою всегда неожиданно. Продолжай.

Дыхание под водой. Иришка задержала дыхание и мысленно перестроила лёгкие. Бабка Нюра учила: лёгкие — это просто мясо. Главное — вера. Если ты веришь, что можешь дышать под водой, ты сможешь. Иришка верила. Пять минут, десять, пятнадцать. Она сидела с закрытыми глазами, чувствуя, как воздух проходит туда, где его не должно быть. Как будто лёгкие стали жабрами. Как будто тело вспомнило что-то древнее, что умело делать миллионы лет назад.

— Хватит, — сказала бабка Нюра. — Верю.

Иришка выдохнула, открыла глаза. Голова чуть кружилась, но это было нормально — после глубокой концентрации всегда так. Кровь отливает от мозга, потом возвращается с новой силой. Как после долгого сна.

— Чтение мыслей.

Иришка посмотрела на бабку Нюру, нырнула в её сознание. Обычно она легко читала любого — люди не умели закрываться, их мысли были как открытая книга. Деревенские думали громко и просто: о еде, о работе, о детях, о соседях. Городские — сложнее, но тоже читались. Но бабка Нюра была закрыта наглухо — стена, за которую не пробиться. Иришка упёрлась в неё, попыталась обойти, просочиться — бесполезно. Старуха не просто ставила защиту — она жила в ней, дышала ею, стала её частью.

— Хитрая, — усмехнулась бабка Нюра. — А теперь читай.

Она убрала защиту. Не полностью — приоткрыла, как дверь в тёмную комнату. Иришка скользнула внутрь и увидела.

Увидела себя — маленькую, лет пяти, как она впервые пришла к бабке Нюре с отцом. Дима тогда держал дочку за руку и смотрел на старуху с надеждой и страхом одновременно. «Научи, — сказал он. — Она особенная». И бабка Нюра кивнула, потому что уже тогда знала, что эта девчонка пойдёт дальше всех.

Увидела, как бабка Нюра учила её первым заклинаниям — зажечь свечу взглядом, поднять с земли камешек, отвести глаза соседскому петуху. Как они сидели на этом самом крыльце и пили чай, и бабка Нюра рассказывала про травы, про духов, про границу миров. Как Иришка злилась, когда что-то не получалось. Как плакала от обиды. Как бабка Нюра гладила её по голове и говорила: «Ничего, внучка, у всех так. Со временем всё придёт».

Увидела что-то ещё. Тёмное, далёкое, страшное. То, о чём бабка Нюра никогда не говорила вслух. То, что прятала глубоко внутри, даже от самой себя. Образы, которые не складывались в картинку. Крик, которого не было слышно. Слёзы, которых никто не видел. И боль — такая сильная, что Иришка едва не задохнулась.

— Что это? — спросила Иришка, выныривая. Голос дрогнул — она не хотела, чтобы дрожал, но не смогла сдержать.

— Это не твоего ума дело. Пока.

Бабка Нюра поднялась, прошла к печи, помешала угли кочергой. Иришка видела, что у неё дрожат руки — впервые в жизни. Старуха, которая прошла через десятки миров, которая не боялась ни тьмы, ни смерти, теперь стояла у печи и не могла унять дрожь.

— Дальше, — сказала бабка Нюра, не оборачиваясь. — Продолжай.

Иришка сглотнула, взяла себя в руки. Щелчок — и в ладони появилось яблоко. Красное, сочное, будто только что с ветки. Бабка Нюра обернулась, посмотрела, кивнула. Извлечение предметов из воздуха — один из самых сложных навыков. Иришка научилась ему