Пророчество.
Я шёл по лесу. Сзади меня шёл Ренат. Где этот придурок взял пистолет, я понятия не имею. Он хоть и служит Милиции, но служит он всего-навсего охранником в тюрьме. Ну наверно у него есть какие-то связи… Кстати, я не знаю, настоящий ли пистолет у него в руке, которым он угрожает мне со спины, — ну то есть не пневматический, а огнестрельный, — но мне всё равно.
Я устал жить, я не хочу жить, и этот идиот теперь хочет облегчить меня. Почему я называю его идиотом? Потому что он таковым является всю свою жизнь, — а я знаю его с детсадовского возраста.
— Ренат, а ты сильно волнуешся перед первым в твоей жизни убийством? — спросил я, откуда-то взяв смелости на такой дерзкий вопрос.
— Заткнись, ушлёпок. — сурово ответил Ренат, тоже откуда-то взяв смелости, ведь он всю жизнь меня боялся.
— Не хочешь — не отвечай. — сказал я с облегчением на сердце, — всё-таки в молчании помирать как-то легче…
Я сказал, что я устал жить, но я никогда во всю жизнь не питал мыслей суицида. Я просто устал жить, потому что мне всё в жизни понятно, и чувствуя — даже не то, что бессилии, — чувствуя временность своей жизни, я «устал жить».
— Ренат, а ты знаешь, что мне известно было, что ты меня убьёшь, ещё за двадцать лет до сегодняшнего дня?
— Хватит молоть чушь, а то я тебя здесь прямо порешаю!
Я замолчал и силы у меня вновь исчезли, — их хватило только на этот вопрос. Смерть — страшная штука, даже если ты «устал жить». Ренат сам очевидно волновался, и это было действительно первое убийство в его жизни, которое он намеревался сейчас совершить; я не следил за его жизнью, но говорю так, потому что знаю, что это человек, что называется «простой».
— Неужели тебе неинтересно, как я мог знать двадцать лет назад, что ты меня укокошишь в сорок пять?
Ренат на этот раз не огрызнулся и я решил не ждать его разрешения и стал говорить.
— Поверишь ли…
— Заткнись!
— Да не укокошишь ты меня тут! Тут слишком могут быть свидетели.
— Заткнись!
— Да и тебе выгодней. Ведь сообрази: вдруг какой-нибудь грибник здесь режет опята в кустах, и его не слышно, не видно, а мы разговариваем как два старых друга, коими мы, впрочем, и являемся. А?
Ренат опять промолчал; мне кажется у него были стиснуты зубы от злости.
— Ехал я значит в маршрутке, — начал я (Ренат не перебил), — и вдруг, то ли какой-то голос, то ли просто какое-то такое впечатление снизошло на меня, что я ясно понял — я умру насильственной смертью.
Силы у меня на этом предложении снова закончились — их хватало ненадолго от волнения и страха. Я так же боялся и Рената — вдруг он меня опять заткнёт или, того хуже, действительно выстрелит, не вытерпев.
— Не знаю, зачем Бог дал мне это знание… Кстати, ты верующий? — спросил я Рената.
Ренат молчал, запыхавшись и сопя своим клювом-носом. Нос у него был довольно длинн и он в детстве даже лечился — у него был Гайморит. Сам же Ренат «метр с шапкой», в то время как я «под два метра ростом». Мне в детстве приходило на ум назвать его Карлик нос, — это кажется из какого-то детского произведения литературы, которого я не читал, но слышал эту кличку героя произведения.
Но я не называл так его! Я же не дурак, чтобы высмеивать физические недостатки, — родители правильно меня воспитали.
— Ренат, можно я ещё скажу? Кстати, согласись — тебе приятно, что я спрашиваю у тебя разрешения?
