Читать бесплатно онлайн книгу автора  Маскарад

Дмитрий Александрович Изосимов

Оглавление

Представление первое. Полет

Я сижу в кресле самолета. Он летит неизвестно куда, и это сущая правда, потому что прошло уже три часа, как мы поднялись в воздух, а пилот так и не назвал место моего назначения. На аэродроме меня просто усадили в самолет, ничего не объясняя и даже не разговаривая. Я надеялся, что пилот мне все разъяснит, но он только отпускал куцые недовольные слова и явно не хотел разговаривать. А может быть, ему приказали.

Я перегибаюсь через подлокотник, высовываюсь в проход между кресел и смотрю вперед, в кабину пилота. В открытом прямоугольнике стены-перегородки виднеется часть приборной доски, густо усеянная разнообразными светящимися циферблатами, и лобовое стекло, на которое налетают и соскальзывают облака — белые, невесомые, пушистые. По резиновому коврику, срезанный краем проема, ритмично притоптывает лакированный носок желтой туфли. Пилот, очевидно, снова напевает что-то из Моцарта и при этом невообразимо фальшивит. Мне становится скучно, я откидываюсь на спинку кресла и фиксирую все, что попадает в поле зрения.

А в поле зрения попадает масса разных вещей. Красные кресла в два ряда, между которыми лежит выцветшая красная дорожка с зелеными полями. Довольно унылые выгнутые стены с неопределенным орнаментом и ряды круглых иллюминаторов по бокам, через которые в салон рвется ослепительно-яркий свет. Если прижаться лицом к холодному окну и посмотреть чуть-чуть назад, то можно увидеть огромное серое крыло с покачивающимся концом, толстую выпуклость двигателя, сверкающий и прозрачный диск пропеллера. От двигателей по всей машине расходится низкий гул и дрожь, словно самолет в самом деле озяб на такой высоте и покрылся пупырышками заклепок.

Крыло на секунду растворяется в облаке, и вдруг мы выскакиваем на чистое пространство. Я с сомнением смотрю вниз, на пейзаж под самолетом, и мне становится нехорошо. Там до самого горизонта расстилается чистая бескрайняя простыня снежной равнины, причем на относительно малой высоте, потому что хорошо видно, как назад отползают острые складки и бугры ледяных наростов и синеватые тени. Такое впечатление, как будто самолет идет на посадку и вот-вот приземлится. Видно даже распятую тень самолета, прыгающую на неровностях. Но меня пугает не момент скорого приземления и не отсутствие в пределах видимости более менее ровной площадки, а снег, абсолютно реальный и сверкающий на солнце мириадами алмазных игл. Он совершенно здесь невозможен, потому что на аэродроме ровно три часа назад моросил мерзкий осенний дождь и один из сопровождающих, помню, заметил, какая мерзопакостная погода стоит вот уже месяц.

Самолет накренился и начал резкое снижение. Заложило уши. Я рванулся из кресла, намереваясь добраться до пилота, запутался в проклятых ремнях, которых вдруг стало необычайно много, отшвырнул их в разные стороны и, перебирая спинки кресел руками, добрался до кабины. Пилот молча сидел перед огромным штурвалом, старый кряжистый дядька в темно-синей летной форме с золотыми погонами и значками гражданской авиации. Взгляд его, пронизанный суровой сосредоточенностью, был устремлен вдаль, а из неимоверно пышных седых усов пробивалась какая-то мелодия.

С трудом удерживаясь на ногах, я схватил старика за плечо. Мне показалось, что уже нет надежды на спасение и самолет вот-вот врежется в одиноко торчащую ледяную скалу, стремительно надвигающуюся на самолет, двигатели взвыли прямо у меня за спиной, и я, боясь, что старик меня не услышит, закричал: «Осторожно!»

Пилот невероятно медленно повернул голову в мою сторону с таким лицом, словно я его жестоко оскорбил, затем посмотрел вперед, и лицо его приняло странное выражение: то ли удивления, то ли непонимания. Или то и другое вместе. Мне стало страшно, показалось, что если я посмотрю туда вновь, то увижу только облака и осознаю, что снежное поле — плод моего разыгравшегося воображения, и пилот глухо, с постукиванием, усмехнется в усы: мол, бывают же такие неподготовленные пассажиры, все им катастрофы мерещатся!

Но ничего этого не произошло. Самолет чуть-чуть задрал нос вверх, пропуская под себя ледяной клык, а когда выровнялся, равнина была чистой и с бешеной скоростью проносилась назад. Она уходила вперед и терялась в морозной дымке, у размытых оснований бесконечно далеких горных пиков, покрытых ледяными шапками.

Я убрал руку с плеча пилота и постарался как можно спокойнее спросить:

— Что случилось?

— Горы, — едва шевельнувшись, густым басом произнесли пушистые усы.

В его голосе было столько равнодушия, что я вспылил.

— Какие к черту горы?! — крикнул я. — Откуда здесь снег? Когда мы вылетали, не было никакого снега! Да скажите же, не молчите!

Пилот медленно поправил темно-синюю фуражку с кокардой и пояснил:

— Горы.

Я понял, что большего мне от него не добиться. Нужно было доверять ему. Нужно было доверять всем, кто устроил это удивительное и странное путешествие, и любые попытки действовать самому могли мне только навредить.

Я, не спрашивая разрешения, взобрался в соседнее с пилотом кресло и, окончательно успокоившись, стал размышлять. Мне почему-то снова вспомнился во всех деталях аэродром. Он не представлял собой бесконечное вместилище самолетов где-нибудь на окраине мегаполиса. Что же там было? Я вспомнил абсолютно пустое здание аэропорта — неестественно огромную стеклянную коробку, зеркальные стены которой снаружи отражали серое хмурое небо и черную от влаги взлетную полосу, которая мокро поблескивала и терялась в тумане вместе с редкими самолетиками и оранжевыми заправочными машинами. Людей в самом здании не было. Они словно исчезли, а вместе с ними исчезла особая атмосфера сиюминутности, коротких знакомств, шум беспрерывно говорящих людей, кучкующихся возле сумок, и заразительное чувство тревоги. Мертвые залы ожидания хранили недобрую тишину, бесполезно перемигиваясь испорченными трубками дневного света, и в этой тишине особенно отчетливо раздавалось эхо собственных шагов, непроизвольно заставляя ступать как можно тише. Казалось, неведомые силы превратили аэропорт в хитроумную смертельную ловушку, пожирающую каждого, кто осмелится сюда войти, и пока я шел, воображение рисовало мне коридоры с выставленными вдоль стен замороженными пассажирами в искореженных от боли позах. И среди этой жуткой выставки пустовало место. Мое место.

Но ничего этого не происходило. На аэродроме были живые люди в синих комбинезонах, и трое из них озабоченно возились и бегали вокруг темно-зеленого «Дугласа», хвост которого был обращен к выходу из вокзал. С неба сыпала мелкая водяная пыль, крылья и корпус самолета были мокрыми и влажно поблескивали. «Дуглас» был очень большим и неподвижным и молча набирал силы для очередного полета.

Мы подошли к трапу. Грохоча ботинками по широкому крылу, спустился и спрыгнул на мокрый асфальт здоровенный светловолосый парень, один из тех кто готовил самолет к вылету. Он был, кажется моим ровесником, широко улыбался и обладал какими-то особенными глазами, добрая душа в которых была распахнута настежь и не знала границ. От такого неожиданно радушного приема мне сразу стало спокойно и легко, и исчез мертвый груз напряжения и страха, преследовавшего последние полчаса.

Я остановился. Остановилась и моя свита. Это были странные люди — все в черных кожаных плащах, одинаковых черных шляпах и черных очках. В ладных фигурах чувствовалось умение хорошо бегать и драться, а гладко выбритые одинаковые лица хранили невозмутимость и спокойствие — классический облик телохранителей-профессионалов. Они постоянно шли позади меня, что меня откровенно раздражало, и негромко переговаривались, причем я абсолютного ничего не понимал из того, что они говорили. Они даже не подгоняли меня, когда я останавливался и с удивлением разглядывал пустые секции здания, а просто ждали, тупо уставившись на меня черными стеклами очков. И мне ничего не оставалось, как идти вперед.

Но техник был свободным, смелым и честным, и мне это сразу же понравилось. Он свободным движением вытер испачканные маслом руки о комбинезон, смело принял какую-то бумагу от одного из моих спутников, который негромко произнес: «Распишитесь, пожалуйста» и размашисто расписался. Кожаный провожающий, который был полнее остальных, носил короткие усики и, судя по суетливым движениям и другим едва заметным признакам, заведовал формальной частью отправки. Он аккуратно положил бумагу в бювар, и в этот момент подул сильный ветер.

Самолет даже не дрогнул, зато свита, как по команде, отрепетированным движением взмахнула правыми руками, придерживая шляпы, и наклонилась навстречу ветру. Плащи затрепыхались и защелкали. Человечек с усами страстным движением прижал бювар к животу и сильно зажмурился, потому что ветер дул ему прямо в лицо. Все замерли, как на фотографии: черные блестящие фигуры с черными шпионскими очками; чиновник, покорно держащий документы у выпуклого живота; техник, мой ровесник, с чистыми и ясными глазами. А потом ветер спал, и все зашевелились, забормотали, поправляя плащи и шляпы, только чиновник не сдвинулся с места. Он был совершенно, как кукла из музея восковых фигур, и неподвижно стоял, сильно наклонившись вперед и не падая вопреки всем законам физики. Он даже не раскрыл глаз.

— Опять! — досадливо заметил техник.

Он подошел к замершей кукле, снял с нее шляпу, и меня пробила мелкая дрожь. Под шляпой открылась совершенно гладкая лысина, а в центре ее, в самой макушке, было вырезано аккуратное круглое отверстие и сквозь него виднелись крошечные металлические каркасы, пружины, шестеренки, похожие на часовой механизм, и все это двигалось, проворачивалось и щелкало. Напряжeнное лицо человеа вдруг резко распахнулось двумя створками, словно маска, распиленная точно по линии носа, и из механических недр головы выскочила кукушка. Пока я оторопело осознавал происходящее, деревянная птичка прокуковала пять раз, каждый раз взмахивая крыльями, и убралась обратно в череп.

Зрелище было довольно впечатляющее. Черные телохранители молча ждали, не шевелясь. Порывы воздуха раскачивали твердые пластиковые половинки лица, и те отчетливо поскрипывали несмазанными петлями. Парень не обращал на это ровно никакого внимания, как будто так и должно быть, стоял позади наклонившегося манекена, сосредоточенно хмыкал и копался длинными пальцами в дырявой лысой макушке. «Дуглас» заслонял проезжающие машины и редкие самолеты. Где-то хлопал в обрывках ветра отставший лист железа, и наводящие тоску звуки разносились над аэродромом.

Левая половина лица с закрытым глазом замерла напротив меня, и, когда техник с натугой что-то повернул, глаз неожиданно раскрылся и вполне осмысленно посмотрел на меня. Поморгав, как будто ему попала соринка, глаз стал быстро вращаться, оглядывая аэродром. Тем временем техник закончил работу, осторожно, кончиками пальцев взялся за края половинок и с щелчком закрыл их. Чиновник ожил, подвигал бровями и подбородком, словно привыкая к своему лицу, принял из рук техника шляпу и, насупившись, усадил ее на голове.

— Вам все понятно, Молодой? — спросил он. Голос у него был тонкий и мягкий, каким в фильмах обычно разговаривают негодя.

Парень довольно ухмыльнулся.

— А как же! Все-таки не в первый раз.

— Вы уж постарайтесь, чтобы все прошло гладко. — Чиновник вдруг осип, испуганно схватился за горло и прокашлялся. — Случай особый, — сообщил он и значительно посмотрел на собеседника.

Молодой удивленно взглянул на меня и быстро изучил с ног до головы. Но в его голубых глазах не было и намека на подозрение. Он даже чуть-чуть отклонился назад и, рассматривая меня, улыбнулся с невероятно довольным видом, ясно говорящим: «Каков экземпляр, а?»

Послышался нарастающий вой двигателя, приблизился, и из-за самолета показался мощный оранжевый грузовик с широким, как стена, передком и мокрой цистерной «ОГНЕОПАСНО». Над хромированной решеткой радиатора шла хромированная надпись «International». Все металлические части были начищены до блеска, и вообще бензовоз выглядел так, как будто только что сошел с конвейера. Черные умытые колеса подкатили оранжевого зверя ближе, он плавно остановился, шумно отдышался, свистнув незамысловатый пассаж, и сразу затарахтел, как трактор.

Вся моя свита разом повернулась и двинулась обратно к зданию аэровокзала. Плащи их колыхались, а дорогие ботинки едва различимо за рокотом двигателя выстукивали каблуками. Я услышал, как выпуклый усатый чиновник, зажав бювар подмышкой, заметил: «Ну и мерзопакостная же погода! Целый месяц! Вы не находите, товарищи?» Товарищи не отвечали и стремились поскорее отсюда убраться.

Я ничего не понимал. Мой приезд к вокзалу напрочь стерся в сознании, равно как и все предыдущие события. Очевидно все, чему свидетелем мне придется стать, следует начинать именно с того момента, как я оказался на аэродроме.

Все происходившее было чужим, потусторонним. Или наоборот, я оказался в потустороннем небытие, где самым причудливым образом смешались реальность и вымысел. Люди были самыми настоящими, до них можно было дотронуться, они разговаривали. Плащи моих провожающих отчетливо пахли новой кожей, да и грузовик распространял знакомые запахи бензина, выхлопов и масла, а от аэродромного поля исходил аромат дождя и асфальта. Тем не менее вымышленным казалось все, что не состыковывалось с обыденной реальностью: грузовик, телохранители, вокзал, чиновник… Это чувство смешанной реальности было мне, как ни странно, знакомым, ведь я уже бывал в подобной ситуации. Я попытался вспомнить, где, но в голове была пустота. Никаких воспоминаний там не было. Никаких.

Подбежали рабочие в комбинезонах набросились на прибывший грузовик, как муравьи на гусеницу. Они действовали так проворно и слаженно, что мне на секунду почудилось, будто они разбирают бензовоз на части. Но они только вытащили из хранилищ длинные хоботы шлангов с железными круглыми перемычками на концах и с проворностью пожарных поволокли к самолету.

— Ну что ж, заходите, — произнес Молодой. Похоже, здесь все его так называли.

— Куда? — осведомился я, глядя на миниатюрную лестницу трапа и распахнутый зев люка.

— Сюда, куда же еще! — с веселым удивлением пояснил Молодой и сделал рукой в сторону люка: прошу, мол.

Я повиновался. С неба снова стала сеять мелкая водяная пыль. Мои джинсы и ветровка покрылись бисеринками влаги. Молодой уже поднялся и стоял на краю трапа, упираясь рукой в край люка, шарил глазами по площадке, закусив губу, и нетерпеливо постукивал ботинком. Мне ничего не оставалось, как забыть про вопросы, которые так и рвались с языка, пе