Читать бесплатно онлайн книгу  Шрам Мира. Дети Пепла

автор Сергей Тараненко

Оглавление

Сергей Тараненко

ШРАМ МИРА

Дети Пепла

Книга вторая

«У каждого из нас уже есть путь, который предопределён от рождения и до конца. А вот на какие тропы свернуть — это дело каждого. И каждая новая тропа приводит путь из прямой в целую картину жизни».

Сергей Тараненко

Пролог

Лагерь просыпался, как просыпался каждое утро вот уже почти шесть лет — осторожно, вполголоса, без резких звуков. Кёрн стоял на смотровой площадке восточного вала и смотрел, как над частоколом расходится утренний туман. Внизу, между рядами укреплённых землянок и навесов из ржавого листового металла, уже двигались первые тени: кто-то нёс воду от колодца, кто-то проверял силки, поставленные вечером на кромке выжженного леса. Обычное утро. Одно из тех немногих, что ещё можно было называть обычными.

— Опять не спал?

Кёрн не обернулся — узнал шаги. Ила поднялась на площадку и встала рядом, кутаясь в потёртый плащ. Она была его ровесницей — и этим ничем не отличалась от доброй половины лагеря. Но к её словам прислушивались иначе, чем к словам большинства: не потому что она видела больше остальных, а потому что её учили лучше, чем остальных. Мать пела ей с самого детства то, что сама переняла от своих родителей, а те — от своих, и так, звено за звеном, три поколения назад, к тем немногим, кто ещё застал войну и сумел вынести из неё хоть что-то, кроме страха. К тому времени, как эти песни дошли до Илы, они успели стереться, обрасти чужими словами, потерять половину смысла — и всё равно она держала их крепче, чем кто-либо ещё в лагере, будто самим голосом умела удерживать то, что могло бы просто рассыпаться.

Другие тоже знали песни. Другие тоже могли повторить слово в слово. Но когда пела Ила, лагерь замолкал иначе.

— Опять полночи не спала сама, — сказал Кёрн. — Тебя было слышно от самого частокола.

— Плохо спалось.

— Пела от этого лучше не становится.

Ила усмехнулась, но невесело. Она пела старую, ещё довоенную мелодию про город, в котором никогда не гас свет, про башни, что доставали до облаков, про то, как люди когда-то боялись только опоздать на работу, а не того, что земля под ногами вспыхнет. Дети слушали эти песни, широко раскрыв глаза, как сказку. Кёрн слушал их так же — потому что и для него это была уже почти сказка. Он родился на исходе времени, когда о войне говорили уже не как о недавней беде, а как о чём-то, случившемся с дедами дедов, — и довоенный мир он знал только с чужих слов, с чужой тоски, доставшейся ему по наследству, как шрам, которого сам не получал.

— Совет собирается в полдень, — сказала Ила. — Хотят снова говорить про южные поля.

— Про то, копать там огород или готовиться драться за него.

— Ты как будто заранее знаешь, чем кончится.

Кёрн промолчал. Он действительно знал. В последний месяц каждый совет заканчивался одним и тем же: половина лагеря хотела рискнуть и уйти на юг, где, по слухам разведчиков, ещё оставалась не выжженная радиацией земля, способная родить хоть что-то, кроме мха и колючего кустарника. Другая половина хотела остаться — здесь, за укреплённым валом, в тесноте, но живыми, потому что южные земли контролировал клан Рваных, а с Рваными лагерь воевал уже третий год без особой надежды на перемирие.

Он не был уверен, что готов снова хоронить кого-то из-за клочка земли. Но был не уверен и в том, что готов смотреть, как лагерь медленно умирает от голода, потому что боялся рискнуть.

— Кёрн.

Он поднял голову. Внизу, у частокола, кто-то бежал — быстро, слишком быстро для обычного утра. Дозорный. Тот самый, что стоял в западном секторе, у границы старого котлована.

— Тревога! — крикнул дозорный, не дожидаясь, пока взберётся наверх. — Котлован! Там… там что-то происходит с котлованом!

Кёрн не сдвинулся с площадки — оттуда было видно дальше, чем снизу, — и то, что открылось его взгляду, заставило его забыть про дозорного вовсе.

Старый котлован лежал в полулиге от вала — глубокая воронка, оставшаяся, если верить старикам, ещё от довоенных времён, от чего-то, что называли «карьером». Обычно там царила мёртвая тишина: ни травы, ни зверья, только выжженная, потрескавшаяся земля и застывшее на дне озерцо чёрной воды, которую даже привычные ко всему Дети Пепла не рисковали пить.

Сейчас над котлованом стоял свет.

Не пламя. Не рассвет. Что-то среднее — холодное, серебряное, будто сама земля вспотела расплавленным металлом. Свет полз по трещинам в почве, повторяя их изгибы, точно кто-то невидимой рукой обводил рисунок разлома раскалённой проволокой. Он извивался, дрожал, тянулся всё дальше от края воронки — и с каждым мгновением становился ярче.

— Это как… — начала Ила рядом, тоже не отходя от края площадки, и не договорила.

Кёрн не понимал, что видит. Ничего в его жизни — ни в песнях, ни в обрывках чужой памяти, доставшихся ему по наследству, — не готовило его к этому зрелищу: серебряные жилы света, ползущие по земле, как живые. Молнии без грома. Тьма, идущая следом.

— Оно идёт сюда! — закричал он вниз, в лагерь, и голос сорвался на середине слова. — С котлована! Приближается!

Но было поздно. Земля дрогнула — не от взрыва, не от удара, а будто сам воздух внезапно стал тяжелее, словно на лагерь навалилась невидимая рука. Свет из котлована рванулся вверх широким кольцом, и в этом кольце родилась тьма — не ночная, а абсолютная, всасывающая в себя даже отблески серебра. Она росла стремительно, как выдох великана, и Кёрн, стоя на площадке восточного вала, успел увидеть лишь одно: как тьма накрывает лагерь целиком, стену за стеной, крышу за крышей, будто весь мир, который они с таким трудом отвоевали у пепла за шесть долгих лет, схлопывается внутрь одной секунды.

Он хотел закричать имя Илы. Не успел даже вдохнуть.

А потом наступила тишина. Не темнота — тишина. Странная, глухая, точно уши забило ватой. Кёрн медленно открыл глаза — и не узнал ничего вокруг.

Земля под ним была не выжженной чёрной коркой, а серым потрескавшимся камнем, тянущимся до самого горизонта. Воздух пах не гарью и не пеплом, а старой пылью и ещё чем-то незнакомым, металлическим. А над головой, там, где секунду назад должно было быть привычное низкое небо лагеря, вздымались исполинские остовы — ржавые, изъеденные временем скелеты чего-то, что когда-то, очень давно, было выше любой горы, какую он видел в своей короткой жизни. Между ними, застыв в воздухе на полуразрушенных опорах, тянулись широкие каменные ленты — не дороги, а будто высохшие русла рек, повисшие над землёй.

Кёрн медленно поднялся на колени. Рядом закашлялась Ила — живая, значит, живая, — а чуть дальше, приходя в себя, зашевелились ещё несколько человек из лагеря. Он не мог сосчитать сколько. Не сейчас.

Мир вокруг был мёртв — так мертво, что даже привычная к смерти душа Ребёнка Пепла ощутила разницу. Ни ветра. Ни птиц. Только они — и город из чужого, неизвестного прошлого, замерший вокруг них, как исполинское кладбище.

— Кёрн, — прошептала Ила. — Это не наш мир.

Он смотрел на ржавые скелеты башен, тонущие в сером мареве, и впервые за много лет не находил, что ответить.

Глава 1. Тот, кто остался смотреть

Он проснулся раньше всех, как просыпался каждое утро с тех пор, как они встали лагерем у границы.

Небо над мёртвой землёй уже начинало сереть, но солнце ещё не поднялось, и запад лежал неразличимой тёмной массой — ни очертаний, ни теней, только ощущение огромного пространства, где ничего не растёт. Тирен сел, обхватив колени, и какое-то время просто смотрел туда, где вчера, позавчера и позапозавчера видел одно и то же.

Огни.

Он не знал, как их называть. Не костры — костры дрожат, гаснут к утру, оставляют дым. Эти горели ровно, холодно, и всегда в одних и тех же местах: на вершинах уцелевших башен древнего города, далеко на западе. Один, потом ещё несколько чуть дальше, потом целая россыпь, теряющаяся за горизонтом.

Он видел, как они зажглись. Стоял и смотрел, как первая золотая искра вспыхнула на самой высокой башне, и как ей ответила вторая, третья, — будто город, простоявший мёртвым тысячи лет, вдруг открыл глаза.

И до сих пор не мог понять, что это значит.

За спиной зашевелились. Гаст поднимался всегда вторым, и Тирен, не оборачиваясь, услышал знакомое: короткий выдох, скрип кожи, тихий лязг перевязи, которую тот надевал раньше, чем обувался.

— Опять не спал, — сказал Гаст.

— Спал.

— Ты сидишь здесь каждое утро уже неделю.

Тирен не ответил. Гаст подошёл, сел рядом на камень, и какое-то время они молчали вдвоём, глядя на серую полосу мёртвой земли, постепенно проступающую из темноты.

— Мы решили выходить, — сказал Гаст. — Сегодня. Дальше здесь нечего ждать.

— Знаю.

— Мира считает, что до Города доберёмся за три дня, если не будем задерживаться. Оттуда — на восток, к Броду.

Тирен молчал.

Он думал об этом всю ночь — и всю предыдущую, и ту, что была до неё. Он знал, что если промолчит сейчас, то через час соберёт вещи вместе со всеми и пойдёт на восток, к живым землям, к людям, к нормальной жизни, которой у него не было уже очень давно.

И всю дорогу будет думать об огнях.

— Я не пойду, — сказал он.

Гаст не переспросил. Он вообще ничего не сказал сразу — просто повернул голову, и Тирен почувствовал этот взгляд боком, не поднимая глаз.

— Не сейчас, — добавил он. — Не так.

— Объясни.

Тирен наконец повернулся к нему.

— Ты видел, как они зажглись, — сказал он. — Все видели. Мёртвый город, в котором тысячу лет никого не было, вдруг взял и загорелся сам по себе. И мы просто собрались и пошли дальше, будто ничего не случилось.

— Мы пошли дальше, потому что нам некуда было деться, — сказал Гаст. — И потому что за одну ночь мы потеряли достаточно, чтобы не искать себе новых загадок.

— Это не загадка. Это… — Тирен запнулся, подбирая слово, и не нашёл. — Мы дрались с тем, что понимали. Тьма, Растерзанные, Печать — всё это было страшно, но у него было имя. А это, — он кивнул на запад, — не имеет имени вообще.

— И ты хочешь пойти и дать ему имя.

— Я хочу понять, что происходит с миром, в котором мне теперь жить.

Гаст долго молчал.

— Спросить всё равно не у кого, — сказал он наконец, и это прозвучало не как возражение, а как констатация.

Тирен кивнул.

Элиана больше не было. Он не умер — просто перестал быть: сделал то, ради чего его создали, и погас, как гаснет всё, что отработало своё. Тирен не сразу это понял тогда. Только когда обернулся, чтобы спросить, — и обнаружил, что спрашивать некого, и уже никогда не будет.

Позади хрустнул щебень. Эйнар подошёл, зевая, с луком, который таскал за собой даже к костру, — и остановился, услышав конец разговора.

— Один? — спросил Гаст.

— Один, — сказал Тирен. — Так будет быстрее. И безопаснее для вас.

— Это, — заметил Эйнар, — самое глупое, что ты говорил за всё время, что я тебя знаю. А я слышал, как ты предлагал спуститься в Разлом по верёвке.

Тирен невольно усмехнулся.

— Со мной не будет никого, за кого пришлось бы отвечать. Я пойду медленно, буду смотреть, а не воевать. Вчетвером мы будем шуметь на всю мёртвую землю.

— Втроём тоже неплохо шумим, — проворчал Эйнар, но уже без нажима: по лицу было видно, что он понял — спорить бесполезно.

Мира стояла у самой границы.

Тирен нашёл её там, где и ожидал, — на той узкой полосе, где серый камень переходил в первую жёсткую траву, ещё редкую, ещё почти незаметную, но живую. Она стояла к нему спиной, обхватив себя руками, и он не окликнул её сразу.

— Ты уходишь, — сказала она, не оборачиваясь.

— Ухожу.

Она обернулась. Лицо у неё было спокойное, но что-то в нём Тирену не понравилось — то ли усталость, то ли тень чего-то, о чём она не говорила.

— Из-за огней, — сказала она. Не вопрос.

— Из-за них.

Мира долго смотрела на него.

— Я бы пошла с тобой, — сказала она наконец.

— Так идём.

— Не могу. — Она отвернулась обратно к западу. — Не спрашивай почему. Я сама не знаю, как это объяснить.

Тирен не стал спрашивать. Он вдруг понял, что за всё это время так и не спросил, каково ей — быть тем, чем она стала, — и что теперь спрашивать поздно, потому что через час он уйдёт.

Собрался он быстро — брать было почти нечего. Плащ, нож, огниво, остатки вяленого мяса, разделённые на равные доли, из которых Гаст незаметно отсыпал ему больше, чем полагалось. Блокнот и огрызок угля — на случай, если понадобится что-то записать.

Прощались коротко.

— Догоняй, — сказал Гаст.

— Догоню.

— Ты понимаешь, что если ты не появишься до зимы, я пойду тебя искать, и мне будет плевать, что там у тебя за огни.

— Понимаю.

Эйнар молча хлопнул его по плечу — так, что Тирен едва устоял, — и отвернулся быстрее, чем нужно.

Мира не сказала ничего. Она стояла в стороне, и когда Тирен уже отошёл шагов на двадцать, окликнула его один раз.

— Тирен.

Он обернулся.

— Если оно тебя позовёт, — сказала она, — не иди сразу. Подумай сначала.

Он хотел спросить, что она имеет в виду. Не спросил.

Он шёл на запад до полудня, ни разу не обернувшись, — потому что знал: если обернётся, то увидит троих, стоящих на месте и смотрящих ему вслед, и после этого идти дальше станет труднее.

К вечеру, когда солнце село, огни на башнях загорелись снова — ближе, чем накануне, и ярче, чем он привык видеть их из лагеря.

Глава 2. Мёртвый город

Первым делом Кёрн пересчитал живых.

Это была не жестокость — привычка, вбитая годами, когда после каждого налёта Рваных или обвала в старых туннелях первым делом считали не потери, а тех, кто остался. Мёртвых оплакивали потом. Сначала — живые.

Он насчитал сорок три человека, разбросанных среди серых каменных плит на пространстве шириной в добрую сотню шагов. Кто-то уже сидел, ощупывая себя, не веря, что цел. Кто-то так и лежал, прижавшись к земле, будто надеялся, что стоит не двигаться — и весь этот кошмар окажется просто дурным сном перед рассветом. Дети плакали негромко, без надрыва — их с младенчества учили не поднимать шум без причины. Причина, впрочем, была весомее некуда.

— Сорок три, — сказала Ила, подойдя ближе. Голос у неё был ровный, но Кёрн видел, как побелели костяшки пальцев, сжимавших край плаща. — Из лагеря было почти сто двадцать.

Он не ответил. Ответа не требовалось. Оба знали простую арифметику потерь: одни остались там, в родном мире, под обвалившимся валом или в тени той самой тьмы, что накрыла лагерь. Другие, возможно, оказались здесь же — просто в другой части этих проклятых руин, слишком далеко, чтобы докричаться.

— Собери тех, кто может стоять, — сказал он наконец. — Организуй периметр. Раненым — помощь в первую очередь.

Ила кивнула и ушла отдавать распоряжения, и в её движениях Кёрн увидел то, ради чего лагерь и держал её на особом счету: она не тратила время на страх. Страх приходил позже, ночью, в одиночестве — Кёрн знал это по себе.

Он поднялся на невысокий каменный завал, чтобы оглядеться, и только теперь по-настоящему увидел масштаб того, что их окружало.

Город — если это можно было назвать городом — тянулся во все стороны, насколько хватало глаз. Ржавые остовы башен вставали над горизонтом, как обломанные рёбра исполинского зверя, а между ними, застыв в воздухе на растрескавшихся опорах, изгибались широкие каменные ленты — то, что он про себя назвал «висячими реками», хотя вода по ним не текла уже, наверное, тысячи лет. Ни одно здание не стояло целым. Всюду — трещины, провалы, оплавленный у основания металл, будто когда-то здесь бушевал пожар такой силы, что плавил камень.

Знакомая картина. Слишком знакомая.

— Похоже на дом, — тихо произнёс кто-то рядом.

Кёрн обернулся. Дрен стоял в паре шагов, привычно держа тяжёлый шипастый молот у бедра — тот самый, с которым не расставался даже во сне. Крупный, немногословный, с застарелым ожогом через всё предплечье, о происхождении которого он никогда не рассказывал.

— Не дом, — возразил Кёрн. — Просто похоже.

— Такие же кости, — Дрен кивнул на ближайшую башню. — Такой же пепел под ногами, только старый. Тысячу лет старый, судя по ржавчине.

Он был прав, и от этого легче не становилось. Если этот мир пережил что-то подобное их собственной войне — вопрос был не в том, повторится ли здесь та же ошибка, а в том, кто её совершит на этот раз.

— Кёрн! — окликнули снизу.

Он спустился с завала. Ясна стояла у неглубокой воронки, разгребая руками присыпанный пылью мусор — она за всё утро успела облазить добрую дюжину таких воронок, пока остальные ещё приходили в себя. Белёсые ресницы делали её взгляд особенно цепким, будто она видела мельчайшую деталь раньше, чем успевала о ней подумать.

— Смотри, — она протянула находку: продолговатый кусок металла, изъеденный ржавчиной, с остатками какого-то узора на боку — то ли буквы, то ли просто орнамент, не разобрать. — Это не наше. Не земное — то есть не отсюда, не из этих руин. Работа другая. Тоньше.

Дрен подошёл, взял вещицу, повертел в пальцах.

— Может, старьё какое.

— Может, — не стала спорить Ясна, но по её лицу было видно, что она так не думает.

Кёрн забрал находку себе, сунул за пояс, не тратя времени на разгадки — успеется. Сейчас важнее было другое.

— Торн! — позвал он.

Из-за ближайшего завала вынырнул самый крупный из отряда — тихий, вечно настороженный, будто ждущий удара, которого никто не собирался наносить. Торн редко заговаривал первым, но слушал внимательнее всех, и в бою на него можно было положиться так, как ни на кого другого в лагере. Именно поэтому Кёрн взял его в разведку — а не потому, что Торн сам напросился. Он никогда не напрашивался.

— Возьми троих, пройдись по периметру. Ищи выживших из наших. И… — Кёрн запнулся, подбирая слова, — просто ищи. Живых. Не важно, кого.

Торн понял с полуслова и молча кивнул, коротко коснувшись плеча Кёрна на прощание — жест, значивший у него больше, чем у других — целая фраза. Он ушёл, уводя за собой троих бойцов, и Кёрн проводил его взглядом, невольно подумав, что из всех них Торн один, кажется, не удивился, оказавшись в чужом мёртвом мире. Будто где-то в глубине души давно ждал, что именно так всё и обернётся.

К полудню — если здесь вообще существовало такое понятие, потому что солнце пряталось за плотной пеленой то ли туч, то ли пыли, — отряд разбил временный лагерь среди обрушенных плит: не столько убежище, сколько попытка хоть как-то отгородиться от бескрайней, давящей пустоты вокруг. Ила организовала раздачу скудных остатков воды. Ясна разложила найденные обломки в ряд, пытаясь по крупицам понять, куда они попали. Дрен точил молот, хотя точить там было нечего, — привычка, снимающая напряжение не хуже разговора.

Кёрн сидел чуть в стороне, глядя на ржавые башни, и думал о том, что сказала Ила утром, ещё до того, как всё рухнуло: «Хотят снова говорить про южные поля».

Смешно. Ещё сегодня утром самым страшным их выбором была земля клана Рваных. Теперь вопрос стоял иначе, и он не знал ответа даже для себя: что делать с миром, который их не звал, и с людьми — если это вообще были люди, — которые про них ещё ничего не знают?

— Кёрн.

Он поднял голову. Торн вернулся — раньше, чем ожидалось, и не один. За ним, пошатываясь, шли ещё пятеро — грязные, оглушённые, но живые. Кёрн узнал среди них старика Хольма, лагерного кузнеца, и почувствовал, как что-то внутри чуть ослабло — не облегчение, но что-то близкое к нему.

— Сорок восемь, — вполголоса сказала подошедшая Ила, пересчитав. — Уже сорок восемь.

— Ещё не все, — ответил Кёрн, поднимаясь на ноги. — Продолжаем искать. До темноты.

Он посмотрел на небо — серое, чужое, без единой знакомой звезды — и впервые с момента пробуждения позволил себе задать вопрос, который до этого гнал прочь:

Сколько их вообще сюда попало? И сколько уже никогда не откроют глаза?

Ответа не было. Только город — бескрайний, мёртвый, ждущий — и работа, которую нужно было делать, потому что альтернативой было сесть посреди руин и позволить отчаянию сделать то, что не сумела тьма.

Глава 3. Живые огни

К вечеру — насколько вообще было уместно говорить о вечере под этим чужим, пыльным небом — отряд насчитал уже семьдесят одного выжившего. Ила методично записывала имена углём на обломке гладкого белого камня, найденного среди руин: единственная бумага, какая нашлась в мёртвом городе.

Кёрн сидел у края временной стоянки, когда Ясна тронула его за плечо.

— Смотри, — сказала она, понизив голос, хотя вокруг и без того было тихо. — Туда.

Он проследил за её взглядом — и замер.

На соседней улице, между двумя обрушенными башнями, двигались люди. Не его люди — чужие, незнакомые лица, но одежда, снаряжение, сама манера держаться выдавали их с первого взгляда: те же светлые, почти выцветшие глаза, та же настороженная, экономная походка тех, кто привык беречь силы. Дети Пепла. Другой лагерь. Другие выжившие — там, где секунду назад Кёрн был уверен, что кроме них в этом мёртвом городе нет ни единой живой души.

Он поднялся, не отдавая себе отчёта, и сделал несколько шагов навстречу. Незнакомцы — их было человек двадцать — остановились так же настороженно, как остановился бы он сам.

— Вы тоже… — начал кто-то из них, невысокий мужчина с посохом вместо оружия, и не договорил. Не нужно было договаривать.

За следующий час выяснилось страшное и вместе с тем узнаваемое: таких групп было множество — но не случайных чужаков со всех концов их мира, а соседей. Лагерь Кузнечной Балки, с которым Кёрн вырос бок о бок, деля один и тот же ручей. Клан Рваных — те самые, с кем они третий год резались за южные поля, — и надо было видеть лицо Дрена, узнавшего в толпе знакомого воина с шрамом через переносицу, оставленным его же собственной рукой в прошлогодней стычке. Были и торговые партнёры — те, у кого выменивали соль и заговорённые для радиации семена. Были и вовсе безымянные для Кёрна лица — те, кто жил слишком далеко от котлована, чтобы хоть раз пересечься.

Тьма не выбирала по знакомству. Она забрала всех, кто оказался достаточно близко в тот единственный миг.

К закату — снова условному, потому что солнце так и не показалось из-за плотной серой пелены, — на центральной площади, у подножия рухнувшей башни выше остальных, собралось уже несколько сотен человек. Впервые за долгие годы вражда между лагерями, свары из-за пастбищ и воды, старые обиды между кланами — всё это отступило само собой — сейчас было не время. Не в мёртвом городе, среди чужих костей чужой цивилизации. Люди, которые ещё вчера дома не подали бы друг другу руки, теперь делились последними каплями воды без единого слова упрёка.

— Долго это не продержится, — приглушённо сказал Дрен, стоя рядом с Кёрном и оглядывая толпу. — Как только страх пройдёт, вспомнят, кто кому что должен.

— Знаю, — так же негромко ответил Кёрн. — Поэтому нужно решить, что делать, пока не вспомнили.

Ночью — а ночь здесь действительно наступала, тьма густела, и над головой не появилось ни одной знакомой звезды, лишь редкие блёклые огни где-то в глубине города — Кёрн стоял на завале, разглядывая эти огни, и не сразу понял, что именно его беспокоит.

Огни не мерцали, как костёр. Они горели ровно, холодно — тем самым металлическим, безжизненным светом, какой он видел в детских снах о довоенном мире. Он позвал Ясну.

— Это не пожар, — сказала она, вглядываясь, и в её голосе впервые за день прозвучало что-то похожее на детский восторг, тут же подавленный. — Это… свет. Настоящий свет. Как в довоенных песнях.

Она оказалась почти права. К полуночи разведчики принесли объяснение: где-то в глубине мёртвого города, среди обрушенных зданий, действительно теплилось подобие жизни — редкие, разрозненные огни в стенах, тонкие нити тепла в трубах под землёй, будто что-то далёкое и огромное вновь погнало кровь по венам этого трупа. Но радоваться было нечему: большинство труб оборвано, большинство проводов — если это были провода — обгорели или рассыпались в прах тысячи лет назад. То немногое, что ожило, оживало бессмысленно: свет без домов, тепло без стен, что могли бы его удержать.

— Кто-то разбудил это место, — сказал Кёрн, выслушав донесение. — Не мы. Что-то раньше нас.

Никто не смог ответить, что именно. Но по спине пробежал холодок, знакомый всем, кто прошёл войну: чувство, что за тобой наблюдают из темноты, даже если в темноте никого нет.

К утру решение созрело само — слишком очевидное, чтобы долго его обсуждать. В мёртвом городе нечего было есть, не из чего было пить — чёрная вода в воронках годилась не больше, чем дома, — и не на чем строить хоть какое-то будущее. Город был не домом, а лишь местом первого вдоха в чужом мире. Оставаться в нём означало медленно умирать среди чужих костей, дожидаясь, пока сгниют последние припасы.

— Горы, — сказал Кёрн, когда старейшины и вожаки уцелевших лагерей собрались на площади. — Разведчики говорили о перевале на востоке. Если за ним есть земля — настоящая, живая, — нам туда.

— А если там люди? — спросил кто-то из толпы. — Настоящие люди этого мира?

Кёрн не ответил сразу. Он вспомнил слова, сказанные Иле только вчера — хотя казалось, что прошла целая жизнь: что делать с миром, который их не звал.

— Тогда узнаем это на месте, — сказал он наконец. — Не раньше.

Решение было простым и одновременно рискованным: не гнать всех разом через незнакомые горы, а разбить путь на этапы. Небольшие разведывательные группы — налегке, без обозов и стариков — пойдут первыми, проверят перевал, оценят, что лежит за ним. Основная масса потянется следом, длинной растянутой цепочкой, лагерь за лагерем, семья за семьёй — так, чтобы в случае беды не потерять всех сразу.

— Я поведу первую группу, — сказал Кёрн.

Ила посмотрела на него долгим взглядом — тем самым, которым, наверное, когда-то смотрела на молодых бойцов её погибшего мира, отправляющихся туда, откуда не всегда возвращаются.

— Тогда я с тобой, — сказала она просто, и это не было вопросом.

Дрен молча закинул молот за спину. Ясна уже увязывала на ходу заплечный мешок, набитый находками, которые не давали ей покоя. Торн, как всегда, не сказал ничего — просто встал рядом, туда, где обычно вставал, когда решение уже было принято и обсуждать больше нечего.

Пятеро против неизвестности. Не первый раз в их жизни, но впервые — не против врага, которого они хоть немного знали.

К полудню первая разведывательная группа покинула мёртвый город, оставляя за спиной ржавые кости чужой цивилизации и слабые, бессмысленные огни, горящие в пустых стенах. Впереди лежали горы. За ними — неизвестность, которая, как подозревал Кёрн, вглядываясь в далёкие вершины, была куда опаснее любого перевала.

Глава 4. Тени на перевале

Со дня, когда Тирен ушёл к мёртвому городу один, минуло чуть больше месяца.

Гаст так и не решил для себя, сколько ещё они должны были ждать у границы, прежде чем со спокойной совестью повернуть на восток. В конце концов они собрались и пошли без него — не потому что кто-то отдал приказ, а потому что жизнь, какой бы она ни была теперь, продолжалась только там. Тирен обещал догнать их, когда закончит. Ни он, ни они тогда ещё не знали, сколько времени это займёт на самом деле.

Путь через Город Тысячи Врат дался тяжелее, чем в первый раз. Гаст помнил его мёртвым, беззвучным — городом, где даже эхо собственных шагов казалось кощунством. Теперь, проходя его стороной, они трое ловили себя на том, что оборачиваются на каждый шорох, будто город изменился, стал внимательнее к чужому присутствию. Никто из них тогда ещё не знал почему.

К Каменному Перевалу отряд вышел на исходе дня, когда солнце уже клонилось за спину, окрашивая скалы в тусклый рыжий свет. Именно здесь, на узкой тропе между двумя отвесными склонами, они когда-то нашли те самые трёхпалые следы, изменившие весь их путь. Гаст невольно замедлил шаг, узнавая место.

— Тут ничего не изменилось, — заметил Эйнар, оглядывая знакомые камни.

— Хотелось бы, — тихо ответила Мира.

Они поднимались по тропе, когда она вдруг остановилась — резко, будто налетев на невидимую стену. Гаст среагировал мгновенно, рука легла на рукоять меча Родрика раньше, чем разум успел спросить, что случилось.

— Там, — Мира указала вперёд, на седловину перевала, откуда открывался вид на пологий спуск к западным землям.

Гаст всмотрелся — и не сразу поверил собственным глазам.

По дну ущелья, растянувшись длинной, неровной цепью, двигались люди. Не Растерзанные — те двигались иначе, рывками, ломано. Не разбойники и не заблудившиеся путники. Их было слишком много для случайной группы: десятки, а следом, чуть дальше по склону, виднелось начало ещё более длинной колонны, теряющейся в дымке у подножия. Даже с такого расстояния было видно, что снаряжение на них незнакомое — тёмные пластины доспехов, ничем не похожие ни на кольчуги Ордена, ни на грубые кожаные накидки разбойников с трактов. Люди — если это были люди — двигались настороженно, но организованно, как отряд, привыкший идти через опасную землю.

— Кто это? — прошептал Эйнар, уже вытаскивая лук из-за спины, хотя расстояние было слишком велико для выстрела.

— Не знаю, — ответил Гаст. Внутри у него шевельнулось давнее, знакомое чувство — то самое, что охватило его много недель назад при виде первых следов у Каменного Перевала. Предчувствие, что мир снова меняется, и никто не спросил их мнения. — Но идут они не как беженцы. Слишком ровно. Слишком… по-военному.

Мира не отрываясь смотрела на переднюю часть колонны — небольшую группу из пяти человек, шедшую впереди основной массы, налегке, без обоза. Что-то в её лице изменилось, тревога сместилась в сторону сосредоточенности, будто она пыталась разобрать далёкий звук на пределе слышимости.

— Мира? — окликнул её Гаст.

— Я чувствую… — она запнулась, подбирая слова. — Не так, как чувствовала Растерзанных. Иначе. Как словно… они настоящие. Не порождение Шрама. Просто люди — только очень издалека.

Эйнар опустил лук, хотя тревога с его лица не исчезла.

— Издалека — это откуда? Дальше Города Тысячи Врат ничего нет, кроме самого Шрама.

Никто не ответил. Ответа не было ни у одного из них — а колонна внизу тем временем продолжала движение, неспешно, но неотвратимо, растягиваясь по перевалу в сторону востока. В сторону обжитых земель. В сторону Старого Брода, деревень, самого Белого Клыка.

Гаст медленно опустился на колено за выступом скалы, знаком велев остальным сделать то же самое.

— Что бы это ни было, — сказал он негромко, — сначала посмотрим. Потом решим, вмешиваться или нет.

Мира не сдвинулась с места дольше остальных, всё ещё глядя вниз, на маленькую группу из пяти фигур, идущую впереди остальных. Что-то в её взгляде было почти узнаванием — будто она видела не чужаков, а отражение чего-то знакомого, только вывернутое наизнанку.

— Гаст, — сказала она наконец, не отрывая глаз от перевала. — По-моему, они тоже кого-то потеряли. Совсем недавно.

Он посмотрел на неё, не понимая, откуда такая уверенность, но спрашивать не стал. За последние месяцы он научился не переспрашивать Миру, когда она говорила таким голосом.

Втроём они замерли на скальном выступе, наблюдая, как чужая колонна медленно спускается с перевала — навстречу миру, который ещё ничего о ней не знал.

Три голоса на скале

Они не двигались ещё долго — пока солнце не скрылось окончательно, а колонна внизу не превратилась в едва различимую линию теней, растянутую по дну ущелья. Костров чужаки не разводили. Даже с такого расстояния было видно: они умеют прятаться, умеют беречь себя в незнакомой земле. Это тревожило Гаста едва ли не больше, чем сама численность идущих.

— Разбойники жгут костры, — сказал он, не оборачиваясь. — Беженцы жгут костры. Эти — нет.

— Значит, боятся, что их увидят, — отозвался Эйнар. Он так и сидел на корточках за выступом скалы, лук по-прежнему лежал у него на коленях, хотя стрелу он давно вернул в колчан. — Или знают, что их будут искать.

— Или и то, и другое, — тихо добавила Мира.

Она сидела чуть в стороне, обхватив колени руками — поза, которую Гаст помнил ещё по первым дням их знакомства, там, в Святилище, когда она была для них чужой настороженной незнакомкой, а не своей. Он невольно отметил иронию: теперь на такую же настороженную незнакомку — целую колонну незнакомцев — смотрела уже она сама.

— Что ты почувствовала? — спросил он. — Там, на перевале. Ты сказала — «они тоже кого-то потеряли».

Мира долго молчала, прежде чем ответить.

— Не знаю, как объяснить точнее. С Растерзанными я чувствовала… пустоту. Голод без памяти о том, чем он был раньше. А эти — не пустые. — Она помолчала ещё немного. — Это было похоже на то, что я почувствовала у Разлома. Голоса. Только далёкие, будто через толщу воды. Много голосов сразу, и все — усталые.

— Голоса кого? — уточнил Эйнар.

— Не знаю, — повторила она, и в её голосе впервые за разговор прозвучало что-то похожее на досаду — не на них, а на саму себя. — Элиан говорил, что дар Хранителя раскрывается не сразу. Может, я просто ещё не умею его различать до конца.

Гаст посмотрел на неё внимательнее. С того дня, как Тирен ушёл от Печати, Мира изменилась — не резко, не пугающе, но заметно для тех, кто провёл с ней достаточно времени. Она стала чаще замирать на полуслове, будто прислушиваясь к чему-то за пределами обычного слуха. Он не спрашивал её об этом прямо — подозревал, что она и сама не готова была признать, чем именно становится.

— Что бы это ни было, — сказал он наконец, — оно уже здесь. И направляется к людям, которые про него ничего не знают.

— К Старому Броду, — Эйнар нахмурился, прикидывая маршрут по памяти. — Может, дальше. Если будут держать этот же курс — то через несколько дней выйдут прямо к обжитым землям.

— Значит, нужно решить, — сказал Гаст. — Идти за ними, оставаясь незамеченными. Или спуститься и заговорить сейчас, пока они ещё в горах, вдали от людских поселений.

— А если они нападут первыми? — спросил Эйнар.

— Тогда мы узнаем это раньше, чем узнает Старый Брод, — жёстко ответил Гаст. — Лучше нам, чем деревенскому старосте с вилами наперевес.

Мира покачала головой, и оба обернулись к ней.

— Не думаю, что они нападут, — сказала она. — Не потому, что уверена в их мирных намерениях. Потому что если бы они хотели напасть — не шли бы так открыто по дну ущелья. Прятались бы в другом смысле. Не от посторонних глаз — а до нужного момента.

— Это не особо успокаивает, — заметил Эйнар.

— Я не пытаюсь успокоить, — вполголоса ответила Мира, и в этой фразе Гаст на мгновение услышал отголосок старой шутки Лорика — «я не пытался тебя успокоить», сказанной когда-то давно, у другого перевала, другим голосом, которого больше не было рядом. Судя по тому, как дрогнуло лицо Эйнара, он вспомнил то же самое.

Некоторое время никто не говорил.

— Пойдём за ними, — решил наконец Гаст. — На расстоянии. Смотрим, слушаем, не показываемся. Если они действительно идут к людям — нам нужно понять, кто они, раньше, чем это придётся объяснять кому-то с мечом в руке.

Эйнар кивнул, поднимаясь и закидывая лук за спину.

— А если они нас заметят первыми?

Гаст невесело усмехнулся, глядя на тающую в темноте линию огней — да, теперь, приглядевшись, он различал редкие, тщательно прикрытые огоньки в самом хвосте растянувшейся колонны, там, где, видимо, шли не бойцы, а те, кому не полагалось прятаться так же хорошо.

— Тогда, — сказал он, — будем надеяться, что Мира права насчёт «не сейчас».

Они начали спуск в сгущающихся сумерках, держась в стороне от основной тропы, — трое, идущие вслед за сотнями, чьи имена, язык и цели были им пока совершенно неизвестны.