Глава 1. Зелёные ворота
Автобус пахнет чужими ногами, жвачкой и кондиционером, который не спасает от июля. Ника сидит у окна уже три часа, но ни разу не повернула головы. Другие дети смеются, обмениваются номерами телефонов, плачут, обещают писать. Ника просто смотрит на мелькающие столбы.
Её руки лежат на коленях ровно, как две сложенные салфетки. В правой — засохшая царапина. Она получила её в последнюю ночь лагеря, но не помнит откуда. Или не хочет помнить.
Мать ждёт у зелёных ворот. Таких же, какими они были двадцать один день назад. Высокие, с ржавой калиткой, кусты сирени по бокам. Мать улыбается, машет рукой — пёстрый сарафан, пучок на макушке, пакет с булочкой и соком. «Никуся!» — кричит она так громко, что воробьи срываются с проводов.
Ника выходит из автобуса последней. Не бежит. Не улыбается в ответ. Идёт ровным шагом, глядя себе под ноги. Светлые волосы — длиннее, чем в мае, — падают на лицо. Она не заправляет их за ухо.
— Ты чего такая бледная? — мать обнимает её и чувствует, что дочь не обнимает в ответ. Просто стоит, как столб. — Устала? В лагере всё хорошо?
Ника кивает один раз. Резко, словно отрубает.
Мать замечает это, но тут же выбрасывает из головы. Ну конечно, устала. Дорога долгая, режим лагерный, дома выспится. Она протягивает сок. Ника берёт его, но не открывает.
Дом в пяти минутах ходьбы. Они идут по тропинке, и мать говорит без остановки — про цветы, про отца, про то, что Дима поступил на вышку, про кошку, которая опять принесла дохлую мышь на крыльцо. Ника молчит. Каждый её шаг — упругий, бесшумный. Она идёт, как кошка, которая уже выследила добычу и не хочет спугнуть.
Когда они поворачивают к калитке, Ника останавливается в двух метрах. Смотрит на дом.
Обычная панельная девятиэтажка. Третий этаж, балкон с зелёным навесом, на подоконнике — герань. Родной запах: выхлопные газы с трассы, пироги из пекарни и чуть-чуть канализации из подвала. Ника стояла здесь сотни раз. Но сейчас она стоит слишком долго.
— Идём, — мать трогает её за плечо.
Ника дёргается. Резко. Так, будто прикосновение обожгло.
— Ты чего?
— Ничего, — голос глухой, без интонаций.
На лестнице темно. Лампочка перегорела ещё в прошлом месяце, и сосед сверху обещал вкрутить новую, но всё как-то не досуг. Ника идёт первой. Мать слышит её шаги — тяжёлые, хотя раньше дочь порхала.
Ключ поворачивается в замке. Дверь открывается.
Запах дома — жареный лук, влажная швабра, старый диван. Обычный запах. Но Ника замирает на пороге, как будто впервые здесь. Потом перешагивает — и в этот момент из коридора вылетает кошка.
Майя. Рыжая, толстая, с белым пятном на груди. Эта кошка всегда терлась о ноги, всегда лезла на колени, всегда орала по утрам, требуя корма. Она встречала Нику каждый день после школы, тёрлась о рюкзак и мурлыкала так громко, что было слышно в ванной.
Сейчас Майя садится в трёх метрах и смотрит. Глаза — жёлтые, вертикальные зрачки. Хвост дёргается. Потом кошка открывает пасть и шипит.
Не мяукает. Не мурлычет. Шипит — длинно, низко, как змея.
— Майя? — мать смеётся неуверенно. — Ты чего, дурочка?
Ника не смеётся. Она смотрит кошке в глаза, и через несколько секунд Майя опускает голову, прижимает уши и уползает за угол, волоча брюхо по полу. Так уползают побитые собаки.
Из кухни выходит отец. В домашних штанах, с газетой.
— Приехала наша бродяжка, — говорит он и пытается поцеловать в лоб. Ника отворачивается. Медленно, демонстративно. Отец хмурится, но решает не придираться. — Проходи, ужин готов.
Ника проходит в свою комнату и закрывает дверь. Щёлкает замок — первый раз в жизни. Она не была здесь три недели, но всё лежит на своих местах: плюшевый заяц на подушке, книжка про фей на тумбочке, розовые шторы. Она садится на кровать и не двигается сорок минут. Просто сидит, смотрит в стену.
Мать стучится через полчаса. «Ника, иди есть». Молчание. Ещё через десять минут отец дёргает ручку. «Ты что там заперлась? Выходи». Молчание.
Дима приходит из спортзала в семь. Старший брат — семнадцать лет, плечи шире дверного проёма, на руке серая повязка из-за тендинита. Он слышит от матери: «Ника странная какая-то, в лагере её, наверное, обижали». Слышит от отца: «Переходный возраст, гормоны, пройдёт».
Дима не верит ни тому, ни другому.
Он подходит к комнате сестры, не стучит — просто встаёт у двери и слушает. Тишина. Не плач, не музыка в наушниках, не шелест страниц. Просто абсолютная тишина. Такая, как в морге, когда вытаскивают ящик.
Дима опускается на корточки и заглядывает в замочную скважину.
Ника сидит на кровати, прямо, как кукла. В руках у неё старый, потрёпанный ежедневник — тот, который она вела в четвёртом классе. Она открывает его на середине, водит пальцем по строкам. Потом медленно, с каким-то странным спокойствием вырывает один лист. Сминает в комок. Кладёт под подушку.
Дима отшатывается от двери. Не потому, что увидел что-то страшное. Просто ему показалось, что сестра на секунду подняла голову и посмотрела прямо на него.
Сквозь замочную скважину.
Сквозь дверь.
Сквозь три метра коридора.
И улыбнулась. Тонко, по-детски, но с такой пустотой в глазах, что Димону захотелось заорать.
Он не заорал. Он отошёл на кухню, выпил стакан воды и сказал отцу:
— С Никой что-то не так. Правда. Я видел.
Отец отложил газету ровно на секунду.
— Не выдумывай, — сказал он. — У неё просто переходный возраст.
За стеной тихо щёлкнул замок. Дверь в Никину комнату открылась.
Она вышла в коридор — тихая, светлая, в старых джинсах и майке с котёнком. Посмотрела на брата. Посмотрела на отца. И спросила голосом девочки, которой когда-то дарили мягкие игрушки:
— А где у нас ножи?
Воцарилась тишина. Мать поперхнулась чаем. Отец замер с ложкой в руке. Дима почувствовал, как холод бежит от затылка до копчика.
— Зачем тебе ножи, Ника? — спросил он очень тихо.
Ника наклонила голову набок — так делают птицы, когда разглядывают червяка.
— Картошку почистить, — сказала она. И улыбнулась той самой улыбкой — асимметричной, детской, пустой.
За её спиной, в темноте коридора, бесшумно проскользнула рыжая тень. Кошка Майя. Она забилась под сервант и завыла. Не замяукала — завыла, как собака, которая чует смерть.
Отец не услышал. Мать не услышала. Дима услышал.
Но он ничего не сказал.
Потому что Ника смотрела на него. И в её взгляде было обещание.
Тишина.
Конец первой главы.
