Читать бесплатно онлайн книгу  Время добрых наклонений

автор Сергей Шмаль

Оглавление

Газета живёт не громкими заголовками. Газета живёт людьми, которые не проходят мимо.

Сентябрь в том году стоял в Москве удивительно покладистый — без затяжных дождей, без внезапного холода, от которого сводит пальцы. Солнце падало в окна редакции мягко, по-вечернему, хотя час был еще обеденный, и свет этот окрашивал казенные стены в теплый оттенок топленого молока. В коридорах пахло типографской краской, сырой бумагой и тем особенным, ни с чем не сравнимым запахом горячей печатной машинки, когда пластмасса корпуса чуть нагревается от долгой работы. Этот запах Алексей Дмитриевич Воронцов знал с юности, с тех пор, как зеленым практикантом впервые переступил порог отдела городской хроники, и с тех пор он казался ему запахом дела, честного труда и нужной людям новости.

Сам он сидел за столом у окна, спиной к двери, но не из скрытности, а потому что так сложилось исторически: когда-то, в первый год работы, ему отвели это место возле подоконника с облупившейся краской, сказали — «молодому зрение беречь надо», и с тех пор он с этим местом сросся. Машинка стояла перед ним трофейная, «Оптима», доставшаяся по случаю от выезжавшего за границу коллеги, клавиши чуть продавлены от бесчисленных касаний, но ход каретки оставался мягким, почти музыкальным. Алексей Дмитриевич работал методично: прочитывал написанное вчера, правил стиль (он не выносил газетных штампов, хотя сам же и должен был их вытравлять из чужих материалов), потом вставлял новый лист — с отступом, с широкими полями, как учил его старый ответственный секретарь, ныне покойный Самуил Львович, говоривший: «Чистая рукопись — уважение к тому, кто будет ее читать. Даже если это твоя собственная жена, привыкшая к твоим каракулям».

Сейчас он заканчивал передовицу о строительстве новых корпусов на часовом заводе — материал требовал не просто перечисления квадратных метров и перевыполненных планов, но живого человеческого участия. Алексей Дмитриевич умел находить это участие без нажима, без ложного пафоса. Он писал о том, что в новых цехах предусмотрена вентиляция нового типа, «избавляющая работниц от духоты в летние месяцы», и мысленно видел этих женщин в синих халатах, с усталыми, но приветливыми лицами; писал о том, что при заводе открываются ясли на пятьдесят мест, и это было для него важнее любых директивных цифр. Он вообще считал, что журналистика — это ремесло человечного рассказа, а не громыхания фразами, и именно за это его ценили и в редакции, и читатели, хотя сам он никогда не говорил о себе в таких категориях.

Со стороны он смотрелся человеком, на котором костюм сидит как естественное продолжение натуры — так, словно он в нем родился. Сегодня на нем был темно-серый, в едва заметную полоску, из добротной костромской шерсти. Рубашка белая, воротничок не жесткий, но и не мятый, манжеты выглядывали ровно на полтора сантиметра. Галстук — сдержанный, синий, без узоров. Никто в редакции ни разу не видел его в рубашке с коротким рукавом или, упаси бог, в какой-нибудь безрукавке поверх сорочки. Не потому что он был педантом или снобом; просто он глубоко уважал свое дело — а значит, и себя в этом деле. Он знал, что придет старуха-пенсионерка с жалобой на протекающую крышу — и увидит перед собой человека, который внушает доверие одним своим обликом. Придет партийный чиновник — и поймет, что выдвигать этому журналисту претензии, не подкрепленные логикой, будет неловко именно перед его спокойной, без вызова, солидностью.

В комнате, где он сидел, стояло еще два стола. Один, ближе к двери, пустовал — его хозяин, фотокорреспондент Захар Митрофанович, вечно пропадал на выездах, и от стола разило проявителем и сладковатым химическим запахом закрепителя. За вторым столом, сдвинутым чуть в тень, работал Илья Семенович, человек непростой судьбы и тончайшего вкуса, заведовавший отделом культуры. Илья Семенович сейчас отсутствовал, отбыв на просмотр в Театр на Таганке, и в комнате стояла та благословенная, ничем не нарушаемая тишина, которую Алексей Дмитриевич ценил превыше всех совещаний.