Читать бесплатно онлайн книгу автора  21 грамм

Константин Жогов

Оглавление

Глава 1. Точка не возврата.

Интересно, в какой именно момент человек перестаёт быть собой?

Дима думал об этом почти каждое утро последние три недели. Просыпаясь, он ловил себя на том, что первые несколько секунд — может, две, может, пять — он ещё ничего не помнит. Просто существует. Тёплая тяжесть одеяла, серый свет за окном, шум дождя по карнизу.

А потом память включается. И мир схлопывается до размеров грудной клетки.

Раньше ему казалось, что горе — это крик. Что-то громкое, истеричное, с битьём посуды и раздиранием рубахи на груди, как в дешёвых фильмах. Теперь он знал: горе — это тишина. Это когда лежишь и смотришь в потолок, а время течёт сквозь тебя, как вода сквозь сито, и ты даже не пытаешься его задержать.

Сегодня потолок был особенно интересным. В углу, над шкафом, паутина. Паук, наверное, уже умер от голода — мух в октябре не бывает. Или живёт как-то иначе. Ему-то хорошо: паук не знает, что такое терять. Он просто плетёт свою паутину, ждёт, и если никто не прилетает — ну что ж, значит, такова воля вселенной.

Дима завидовал пауку.

Он сел на кровати. Тело слушалось с неохотой, будто каждый сустав требовал отдельного разрешения на движение. В комнате пахло застарелым дымом и чем-то сладковатым — кажется, яблоко, забытое на столе, начало гнить.

Интересно, — подумал он, — яблоко чувствует, как гниёт? Или для него это просто очередная стадия существования?

Философия всегда была его убежищем. Когда родители погибли, он первые дни пытался объяснить себе это через какие-то высшие смыслы. Карма? Судьба? Божий промысел? Бог, если он есть, тот ещё шутник. Забрать двоих сразу, оставив сына разбираться с обломками.

А потом Лера.

Лера не вписалась ни в одну философскую систему. Лера была просто — и её не стало. И никакой Гегель с Кантом не могли объяснить, почему в мире, где столько воздуха, ей не хватило одного вдоха.

Гитара стояла в углу. Дима смотрел на неё уже минуту, наверное, и не мог заставить себя подойти. Инструмент казался чужим, будто принадлежал кому-то другому — тому парню, который мог смеяться, петь дурацкие песни под балконом, верить в завтрашний день. Тот парень умер. Наверное, в ту же ночь, что и она.

Просто его тело забыли похоронить.

Он всё-таки встал, подошёл к окну. Дождь рисовал на стекле прозрачные дорожки. Капли встречались, сливались, бежали дальше вместе — и снова расставались, растекаясь в разные стороны.

— Дурацкая метафора, — сказал он вслух.

Голос прозвучал хрипло, незнакомо. Он не разговаривал ни с кем уже дня три. Кажется, три. Может, четыре. Время теперь измерялось не днями, а количеством выкуренных сигарет.

Он достал пачку. Пусто.

Это стало последней каплей. Не смерть родителей. Не Лерины закрытые глаза. Отсутствие сигарет в пачке в промозглое октябрьское утро, когда единственное, что держит тебя в вертикальном положении — это никотин и самообман.

Дима засмеялся. Коротко, безрадостно, почти беззвучно.

— Вот так, — сказал он неизвестно кому. — Великое страдание разбивается о быт.

Он натянул джинсы, нащупал ногами кеды. Куртку решил не брать — какая разница, замёрзнешь ты или нет, если внутри давно минус?

В дверях задержался, обернулся.

Гитара всё так же стояла в углу, покрываясь пылью. На стене висела фотография — они втроём, родители и он, маленький, лет пяти. Отец держит его на плечах, мама смеётся, зажмурившись от солнца.

Дима смотрел на это фото долго. Очень долго. Пока не понял, что если не выйдет сейчас — не выйдет уже никогда. Сядет на пол и будет сидеть, пока соседи не вызовут МЧС, чтобы выносить трупный запах.

Он вышел.

В