Читать бесплатно онлайн книгу  Государство и конфессии в позднеимперской России: правовые аспекты взаимоотношений. Монография

автор А.А. Сафонов

А.А. Сафонов

Государство и конфессии в позднеимперской России. Правовые аспекты взаимоотношений

Монография

---

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 348

ББК 86.2

С21

В дизайне обложки использовано фото из фотобанка lori.ru (Антон Балаж).

Автор:

Сафонов А. А., профессор кафедры теории и истории права Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», доктор юридических наук, кандидат исторических наук, профессор. Сфера научных интересов — государственно-конфессиональные отношения в России, институты самоуправления российского крестьянства во второй половине XIX — первой трети XX в.

Рецензенты:

Нижник Н. С., доктор юридических наук, профессор, заведующая кафедрой теории государства и права Санкт-Петербургского университета Министерства внутренних дел России;

Пчелинцев А. В., доктор юридических наук, главный редактор журнала «Религия и право», старший партнер Адвокатского бюро «Славянский правовой центр».

В фокусе авторского внимания находятся государственно-конфессиональные отношения начала прошлого века, когда был накоплен неоценимый опыт управления религиозным разнообразием и осуществления масштабной вероисповедной реформы, нацеленной на воплощение в жизнь свободы вероисповеданий, а затем и свободы совести. Исследование касается модернизации системы управления конфессиями в годы Первой русской революции и в период 1907–1917 гг. Привлекая обширный комплекс источников, автор характеризует содержание и ход вероисповедной реформы, позицию по вопросу религиозной свободы правительственной власти и представительных учреждений, заинтересованных церковных и общественных кругов. Анализируется воздействие реформы на практику правоприменения, выражавшуюся в допущении переходов в инославные и иноверные исповедания, в легитимации религиозного быта допускаемых государством старообрядческих и сектантских общин, в сокращении возможностей контроля российской бюрократии над религиозной жизнью неправославного населения Российской империи.

УДК 348

ББК 86.2

© Сафонов А. А., 2017

© ООО «Проспект», 2017

Политика должна быть не более и не
менее как прикладной историей. Теперь
она не более как отрицание истории
и не менее как ее искажение.

В. О. Ключевский.
Афоризмы и мысли об истории1

Введение

Прежде всего коснемся замысла исследования. Настоящая книга посвящена правовой реформе начала XX в. Она была направлена на осуществление религиозной свободы первоначально в форме свободы вероисповедания, а затем и свободы совести. В книге впервые привлечен, обобщен и оценен массив нормативных правовых актов о веротерпимости и свободе совести, изданных в дооктябрьский период царским и Временным правительствами, а также законопроектов и предложений, исходящих от исполнительной и представительной властей, не получивших силу закона, но внесших существенный вклад в разработку проблемы.

В книге охарактеризован правовой статус религиозных объединений Российской империи, выявлены особенности организации управления вероисповеданиями, положения духовенства, состояния брачно-семейных отношений. Осуществлен анализ предпосылок, условий, методологии выработки государственными органами веро­исповедного законодательства, выявлено влияние на него зарубежной юридической мысли и позитивного права стран Западной Европы.

Существенное место в книге занимает изучение состояния политико-правовой и в более широком смысле общественной мысли дореволюционной России в сфере свободы совести и вероисповедания, позволяющее судить об уровне теоретической разработки данных вопросов. Изучены воззрения на вопросы реформирования вероисповедного права представителей светской и церковной властей (Николая II, К. П. Победоносцева, С. Ю. Витте, П. А. Столыпина, митрополита Антония (Вадковского), архиепископа Евлогия (Георгиевского), известных общественных и религиозных деятелей, проясняющие внутренние пружины и динамику проведения реформы вероисповедного законодательства.

В книге выявлены основные концепции государственно-конфессиональных отношений и их реформирования, разработанные влиятельными политическими партиями страны, представлявшими консервативное, либеральное и радикальное направления общественного движения, оценены перспективы и сложности их осуществления в условиях полиэтнического и поликонфессионального государства.

Комплексно, с использованием возможностей сравнительно-исторического и сравнительно-правового методов, исследовано нормотворчество исполнительных (Министерство внутренних дел, Совет министров) органов власти и представительных (Государственная дума и Государственный совет) по вопросу осуществления свободы совести в России. Рассмотрено влияние нормативных актов, устанавливавших свободу вероисповедания и свободу совести, на состояние вероисповедного права России и на положение отдельных религиозных объединений в частности.

Изучение в фокусе поставленных задач периода начала XX в. видится нам крайне важным. Тогда была осуществлена радикальная реформа государственно-конфессиональных отношений. Она проводилась с учетом сложной полиэтнической и поликонфессиональной структуры российского государства. Опыт деятельности царского правительства по модернизации вероисповедного законодательства, приведению его в соответствие с принципами конституционного государства и европейскими стандартами обеспечения религиозной свободы с одной стороны, а с другой — с российскими традициями духовной жизни, национальной и конфессиональной политики представляет значительный научный и практический интерес.

Принципы, на которых строятся государственно-конфессиональные отношения, являются одной из объективных характеристик существующего в государстве политического режима. В связи с этим исследование процессов разработки и реализации вероисповедного законодательства не только позволяет выявить динамику развития отечественного права и правосознания населения, но и в широком контексте помогает прояснить конфессиональные факторы и характеристики кризиса российского самодержавия в начале XX в.

Осуществляемый в настоящей монографии анализ реформы правового положения религиозных объединений в начале XX в. представляется важным для современных общественных наук. Создавая теоретические конструкции гражданского общества, они заинтересованы в рассмотрении не только его классических моделей, но и схем, отличных от традиционного западного образца. Производимая в изучаемое время различными политическими силами выработка правовых рецептов регулирования деятельности религиозных объединений, находившихся на разных «этажах» иерархии вероисповеданий, рельефно отобразила сложности и диспропорции положения гражданских институтов в условиях сохранения самодержавия и неразвитости структур гражданского общества.

Поставленная проблема видится нам актуальной не только в научном плане, но и с точки зрения состояния государственно-конфессиональных отношений в современной России, начиная с периода перестройки. Политические процессы, происходившие в СССР во второй половине 1980-х гг., способствовали возрождению религиозной жизни на постсоветском пространстве. За период с 1990 по 2000 г. количество зарегистрированных религиозных организаций увеличилось в 4 раза, превысив 17 тыс.2 Данная тенденция сохранилась и в последующем: на 1 июня 2005 г. в Российской Федерации насчитывалось 21 800 зарегистрированных религиозных организаций, принадлежащих к 68 религиозным течениям3. По данным на начало 2010 г. их было зарегистрировано немногим менее 23,5 тыс., к 1 июля 2015 г. их насчитывалось уже почти 27,5 тыс.; из них 16 тыс. принадлежат к Русской православной церкви, 5 тыс. — к исламу4. Более разнообразным становится спектр религиозных организаций: наряду с религиозными общинами появилось значительное число религиозных центров, монастырей, духовных образовательных учреждений, миссий, братств и др.

В Конституции 1993 г. Россия объявлена светским государством, в котором никакая религия не может считаться государственной либо обязательной. Между тем религия играет важную роль в жизни современного российского общества, и ее значение возрастает. С 1 апреля 2010 г. в российских школах преподаются в качестве учебного курса основы религиозной культуры и светской этики, а в ряде государственных вузов в качестве отдельной специальности введена теология. В штатном расписании вооруженных сил появилась должность военного священника (капеллана). Целый ряд государственных учреждений, министерств и ведомств имеет свои храмы, при многих учреждениях существуют общественные советы по освещению религиозной тематики. Видный конституционалист М. А. Краснов утверждает, что этические принципы христианской веры могут стать направлением государственного строительства, они способствуют привитию современному человеку ценностей свободы и индивидуальной ответственности, служат питательной средой для концептуального обоснования прав человека5.

Упрочиваются контакты Русской православной церкви (РПЦ) с другими церквями. Памятно происходящее на протяжении 2003–2007 гг. восстановление канонического общения между Православной церковью в России, находящейся под управлением Московского патриархата, и Русской православной церковью за границей (РПЦЗ), разрыв между которыми продолжался более 80 лет. Это историческое для жизни РПЦ событие завершилось вступлением в силу в мае 2007 г. Акта о каноническом общении обеих церквей. В последние годы развиваются отношения РПЦ с Римско-католической церковью. 12 февраля 2016 г. в аэропорту Гаваны состоялась первая в истории личная встреча Патриарха Московского и всея Руси Кирилла и Папы Римского Франциска, в ходе которой была подписана декларация о консолидации усилий в деле защиты гонимых христиан Ближнего Востока и Африки.

Происходящее в последние десятилетия возрастание религиозного многообразия постсоветской России6 диктует необходимость выработки научно обоснованной концепции государственно-конфессиональных отношений. Отношения государства и религиозных организаций в постсоветской России формировались во многом стихийно в обстановке романтического упоения демократизацией в религиозной сфере. О необходимости формулирования научных и в особенности непротиворечивых правовых оснований для государственно-конфессионального диалога ведется речь на научных форумах, в работах современных теоретиков-религиоведов7, на страницах специализированного научного журнала «Религия и право», учрежденного негосударственной некоммерческой организацией «Институт религии и права». Выработка модели государственно-конфессиональных отношений в России является приоритетным научным направлением, в рамках которого работают ученые-религиоведы Российской академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте РФ, ряда иных учреждений. Для решения этой задачи большое значение имеет подготовка группой российских и английских ученых многотомных научных изданий «Современная религиозная жизнь России. Опыт систематического описания» (М., 2003–2005) и «Атлас современной религиозной жизни России» (М.; СПб., 2005–2007), содержащих информационно-аналитическое описание религиозной ситуации в 78 субъектах РФ. Разработка теоретической модели государственно-конфессиональных отношений не может состояться без учета исторических традиций реформирования религиозной сферы в дореволюционной России и функционирования религиозных институтов.

Итак, дореволюционный опыт правовой регламентации религиозных объединений должен быть учтен при формировании современной государственной политики по отношению к религиозным объединениям. Он способен стать подспорьем для современных государственных деятелей в выработке «общего языка» взаимоотношений с церковной общественностью, позволяющего адекватно реагировать на вызовы модернизационного процесса и содействовать укреплению в России принципов уважения и соблюдения прав религиозных объединений, учета этнорелигиозной идентичности, религиозных традиций и состояния религиозных институтов.

Ключевые понятия и методологические подходы

В современных научных исследованиях отношения государства и религиозных объединений обозначаются различными терминами. Наиболее распространенными являются: государственно-церковные отношения, государственно-конфессиональные отношения, государственно-религиозные отношения, а также отношения государства и религиозных организаций (либо объединений).

Термин «государственно-церковные отношения» нередко используется в официальных документах. Между тем он является некорректным по отношению к религиозным объединениям иудеев, мусульман, буддистов и последователей иных религий, в вероучениях которых отсутствует понятие «Церковь». Да и сам термин «Церковь» трактуется различно: как религиозный институт, либо же как синоним религиозной организации, либо же как организованная религия или конфессия. Понятие «государственно-религиозные отношения» также, по нашему мнению, не вполне адекватно передает существо вопроса, поскольку государство вступает в отношения не с религией как с мировоззрением, учением, а с религиозными объединениями, организованными обществами верующих людей. Наиболее корректным понятием нам видится словосочетание «государственно-конфессиональные отношения». Пожалуй, единственным его недостатком может выступать то обстоятельство, что термин «конфессия» не определен в законодательстве и может трактоваться как «вероучение», «вероисповедание» или же как совокупность религиозных объединений одного вероучения8.

Долгое время понятие «государственно-церковные отношения» превалировало в научных исследованиях. Оно было введено в научный оборот М. И. Одинцовым. В 1996 г. Одинцов употребил термин «модель государственно-церковных отношений»9. Поскольку наша монография нацелена на рассмотрение правотворческой и правоприменительной деятельности российской власти, имевшей целью выработку новой модели государственно-конфессиональных отношений, разберем последнее понятие. Оно обладает, на наш взгляд, эвристическим потенциалом для исследования вероисповедной системы России в изучаемый период. Данное понятие включает в себя устойчивую сумму качеств и характеристик политики государства по отношению к религиозным объединениям, которая, наряду с установлением их правового статуса, затрагивает широкий спектр вопросов, характеризующих совокупность исторически складывающихся и изменяющихся форм взаимосвязей между институтами государства и религиозными образованиями, представлений о месте и роли религии в жизни общества.

Целесообразно, по нашему мнению, выделить в рамках указанной модели несколько аспектов. Первый аспект — теоретико-идеологическая основа взаимоотношений государства и религиозных объединений, в разработке которой участвовали представители властных структур, вероисповеданий, юристы, политические и общественные деятели. Второй аспект — правовая база — включает в себя законы и иные нормативные акты, регулирующие жизнедеятельность религиозных объединений, права и обязанности верующих, характер взаимоотношений государства и церковных институтов. Третий аспект — организационно-управленческий — связан с анализом действий властных структур, призванных непосредственно реализовывать политику государства в отношении вероисповеданий. В начале XX столетия в России последовательно реализовывались две «модели» государственно-церковных отношений: «монархическая», соответствующая конфессиональному (православному) государству, и «буржуазная» («либеральная») модель, отвечавшая идеологии внеконфессионального (светского) государства. С установлением советской власти стала реализовываться третья модель, основанная на принципе отделения церкви от государства и утверждения атеизма в качестве официальной государственной идеологии.

Правотворчество в области осуществления религиозной свободы рассмотрено нами с учетом современных достижений юридической, исторической, политологической и других общественных наук. Поскольку государственно-церковные отношения в значительной мере определяются особым культурно-историческим типом, характерным для того или иного общества, автор использует цивилизационный подход. Под цивилизацией мы понимаем существующую в определенное время и на определенной территории систему, в рамках которой действует социокультурная историческая общность с присущей ей совокупностью политико-экономических, культурных, духовных, в том числе конфессиональных, характеристик. Так, к особенностям цивилизационного развития России могут быть отнесены гетерогенная основа единого народа, поликонфессиональность, приоритетность общественных интересов, определяющая роль государства, особые геополитические и географические факторы и др.

Для любой цивилизации естественны преемственность, социальное наследование всего того, что выработано исторически в ее рамках, а также обмен ценностями, заимствования у других социокультурных общностей общественно-экономических, научно-технических, культурных достижений. Ввиду этого цивилизационный анализ предполагает соотнесение, сопоставление ценностей локальной цивилизации с достоянием других цивилизаций.

Компаративный метод широко используется автором книги. Он позволяет лучше понять отдельно взятое общество, изучая его в сопоставлении с другими, а также выявить общие модели развития. Интерес к компаративистике возрос в европейской науке в 1960–1970-е гг. в связи с ослаблением позиций национально ориентированной истории10.

Автор опирается в своей работе и на теорию социальной модернизации, которая исходит из возможности стимулируемого и целенаправленного обновления социума, а также отдельных его сторон (экономики, политики, государства, права) в соответствии с определенным цивилизационным стандартом в направлении от традиционного общества, которому присущи аграрно ориентированная экономика, иерархическая социальная структура, религиозная нетерпимость и др., к современному, или индустриальному, обществу, базирующемуся на ценностях свободного рынка, гражданского общества, правового и светского государства11. Концептуально оформившаяся после Второй мировой войны теория модернизации уже на протяжении полувека находится в центре внимания сравнительной политологии, широко используется историками, социологами, юристами (И. А. Кравец, А. Ю. Саломатин, А. В. Малько, Е. А. Лукашева, Л. В. Голоскоков и др.). Модернизация в России способствовала ускорению процесса секуляризации, стимулировала постановку на повестку дня вопроса о равноправии религиозных конфессий и расширении веротерпимости, о превращении подданных монарха в граждан государства с комплексом личных прав. При этом, как показывает опыт многих государств и России в особенности модернизация, проводимая без учета всей совокупности исторических особенностей, традиций, культуры народа, неизбежно приводит к нарастанию деструктивных и дезинтеграционных процессов в обществе, системному национальному кризису.

Автор высказывает признательность своим рецензентам, д.ю.н., профессору А. В. Пчелинцеву и д.ю.н, профессору Н. С. Нижник, коллегам — историкам и теоретикам государства и права с кафедры теории и истории права национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», участвовавшим в обсуждении ряда поднятых в книге вопросов, а также сотрудникам архивов: Российского государственного исторического архива (г. Санкт-Петербург), Государственного архива Российской Федерации (г. Москва) — и библиотек: Российской национальной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина (г. Санкт-Петербург), Российской государственной библиотеки (г. Москва), Государственной публичной исторической библиотеки (г. Москва), где осуществлялась работа над данной монографией.

Глава I.
Государственно-конфессиональные отношения в позднеимперской России в исследованиях и документах

1. Историографический обзор

Данная проблема исследовалась на различных этапах развития российского, советского и современного государства. Причем ее постановка и способы разрешения во многом определялись мировоззрением соответствующей исторической эпохи. Условно мы можем говорить о трех этапах разработки темы.

Первый этап включает в себя работы, принадлежащие перу непосредственных очевидцев и участников вероисповедных реформ начала XX в. Дореволюционные авторы, такие как М. Е. Красножен, Г. Э. Блосфельд, К. К. Арсеньев, С. В. Познышев и др., анализировали правовое положение религиозных конфессий в Российской империи в канун Первой русской революции, характеризовали отдельные аспекты вероисповедных реформ 1905 г. и думского периода, в частности модернизацию законодательства о религиозных преступлениях, выясняли отношение к ним различных общественных групп12. Специфика данных исследований состоит в том, что их авторы в большинстве своем принимали прямое либо опосредованное участие в разработке и обсуждении нового законодательства о конфессиях. Поэтому для них свойственна субъективность в оценках вероисповедного курса российского правительства, объясняемая их политическими воззрениями и профессиональным положением.

Наиболее значимыми в дореволюционной историографии темы нам представляются работы профессора права Томского, затем Петербургского университета М. А. Рейснера13, которые изучались и учитывались в Департаменте духовных дел иностранных исповеданий, и профессора права Казанской духовной академии И. С. Бердникова14. В них анализируется реформа вероисповедного законодательства в начале XX в., дается характеристика основополагающих вероисповедных законов. Различие социально-политических воззрений указанных авторов (Рейснер являлся социалистом и выступал за введение свободы совести, тогда как Бердников принадлежал к консервативному направлению и был сторонником построения государственно-церковных отношений на принципах традиционной веротерпимости) объясняет развернутую ими полемику по вопросам модернизации вероисповедной сферы, несхожесть их оценок действующих и принимаемых законодательных актов.

Труды дореволюционных специалистов по государственному и церковному праву Н. С. Суворова, Н. А. Заозерского, Л. А. Тихомирова, В. Н. Латкина, А. Д. Градовского, В. М. Грибовского и др. позволяют составить представление о состоянии религиозного законодательства изучаемого времени, системе государственных органов, определявших вероисповедную политику15.

Исторически второй этап разработки темы относится к советскому периоду. В работах советских авторов основное внимание было сосредоточено на оценке политической позиции православной церкви в период Первой русской революции. Вероисповедные реформы рассматривались в них фрагментарно, без должного привлечения документальных материалов. Разрозненные сведения о них содержались либо в общих работах по проблемам государственно-церковных отношений в досоветский период, либо в отдельных статьях, посвященных положению отдельных религиозных объединений16.

В целом деятельность правительства в вероисповедной области в советской историографии оценивалась негативно, хотя в работах 80-х гг. XX в. тон рассуждений несколько изменился, исчезли прежние однозначность и предвзятость оценок. По-новому переосмысливая накопленный материал, анализируя изменения, происшедшие в российском законодательстве и в жизнедеятельности религиозных объединений, авторы постепенно отходят от традиционного представления о невозможности осуществления вероисповедной свободы в буржуазном обществе17.

Проблема правительственных реформ, направленных на осуществление свободы вероисповедания и свободы совести, поставлена в статье М. Н. Курова, вышедшей в 1981 г. Писавший в духе времени и сводивший вероисповедный курс царского правительства лишь «к подчистке религиозного законодательства, которое… не изменялось с XVIII в.», Куров вместе с тем одним из первых в советской историографии отдал дань масштабности проводимых реформ, наметил их основные вехи и охарактеризовал содержание каждого из этапов18.

В 80-х — начале 90-х гг. XX в. появляются работы, в которых уделяется большое внимание положению неправославных конфессий в России. Таковы исследования Б. Гальперина, В. Я. Лаверычева, П. Н. Зырянова, И. В. Поздеевой, Н. А. Трофимчука19. В 1989 г. вышел в свет коллективный труд «Русское православие: вехи истории», годом ранее, в 1988 г., — содержащая большое число новых документальных источников в области государственно-вероисповедных отношений монография В. С. Дякина о национальном вопросе20. В новом исследовательском ракурсе проблема церковных реформ, прежде всего реформ в РПЦ, ставится в работе петербургского историка М. Ф. Флоринского, а также в диссертационных исследованиях Е. В. Фоминых и О. В. Останиной21.

Третий, современный нам, этап изучения истории государственно-вероисповедных отношений (середина 1990-х — середина 2010-х гг.) представляется наиболее плодотворным. Работы последних десятилетий существенно менее ангажированы идеологически и существенно более подкреплены документальным материалом. По содержанию их, в свою очередь, следует подразделить на несколько групп.

Во второй половине 1990-х — начале 2000-х гг. вышли в свет солидные монографические исследования, посвященные религиозной политике России предшествующих периодов. Религиозная политика правительства первой четверти XIX в. была исследована Ю. Е. Кондаковым и Е. А. Вишленковой22, политика по отношению к РПЦ в 60–70-е гг. XIX в. — С. В. Римским23, в годы контрреформ — А. Ю. Полуновым24.

Правовое положение Церкви получило отражение в работах по истории права: обобщающем монографическом труде под редакцией Е. А. Скрипилева25, а также исследованиях по систематизации уголовного и гражданского законодательства26, истории семейно-брачных27 и имущественных28 отношений. Преступления против религии по российскому законодательству конца XIX — начала XX в. стали темой исследования В. В. Андрощука29. Правовой статус РПЦ в XX в. рассмотрен В. В. Пущанским30.

Первые обобщающие исследования, затрагивавшие отдельные стороны законодательной политики в отношении вероисповеданий Российской империи на последнем этапе ее существования, вышли в свет во второй половине 90-х гг. XX ст. Это работы историков С. Л. Фирсова, Ю. С. Белова, М. И. Одинцова, В. К. Пинкевича, О. Ю. Редь­киной, А. К. Тихонова и др.

С. Л. Фирсов анализирует принципы, которыми руководствовалось царское правительство в ходе разработки указа 17 апреля 1905 г. «Об укреплении начал веротерпимости», а также принятых годом позже Правил о старообрядческих и сектантских общинах. Наметившийся кризис государственно-церковных отношений он трактует как закономерный итог крушения ранее существующей «симфонической модели» отношений РПЦ с государством31. Проблемам церковной жизни и церковно-государственных отношений времени правления императора Николая II посвящена монография Фирсова 2007 г. Она представляет собой сборник статей, не получивших освещения в предшествующих работах этого автора. В их числе — вопросы юридического статуса обер-прокурора Святейшего Синода в начале XX в., положение церковных изданий и издательская деятельность РПЦ, морально-психологическое положение РПЦ между двумя революциями, религиозная критика социализма в РПЦ и др.

Диссертационное исследование Ю. С. Белова посвящено анализу политики царского правительства по отношению к неправославным вероисповеданиям: католикам, протестантам, армяно-григорианам, мусульманам и др. в межреволюционный период 1905–1917 гг.32 Оно было защищено в Санкт-Петербургском институте истории РАН в 1999 г. Работа является оригинальным, выполненным на новых архивных материалах исследованием, этапом в изучении темы. По мнению Белова, в результате издания указа 17 апреля 1905 г. Россия сделала существенный шаг в направлении осуществления принципа свободы совести в современном смысле слова — как права граждан исповедовать любую неизуверную религию и не исповедовать никакой, при наличии тогда государственной церкви, от государства не отделенной. Между тем эта политика не получила достаточного юридического обеспечения. Правительство разработало после 17 апреля комплексную программу вероисповедных реформ, но ее ожидала непростая судьба. Превращение же предреволюционной России в монархию, где церковь была бы отделена от государства, Белов считает невозможным. Он отсылает читателя к опыту современных конституционных монархий, где осуществлена свобода совести при наличии господствующей и неотделенной от государства церкви; признаки господства церкви проявляются не в религиозной сфере, а в области публичной политики. Белов оперирует также теорией монархической власти, которая имеет религиозный характер и не предполагает отделения церкви от государства33.

Сходную проблематику, только на широком хронологическом промежутке конца XVIII — начала XX в., заканчивая изданием указа «Об укреплении начал веротерпимости», и в крупном региональном срезе (исследуется положение дел на окраинах Российской империи, таких как Царство Польское, Западный край, Кавказ, Средняя Азия, а также Поволжье) поставил владимирский историк А. К. Тихонов. В своей монографии он охарактеризовал сложности взаимоотношений между государственными органами в центре и на местах и религиозными общинами католиков, мусульман и иудеев в регионах, где последние составляли большинство. Анализируя процесс формирования и эволюции взглядов верховной власти на место неправославных конфессий в православном государстве на протяжении более чем полуторавекового периода, Тихонов приходит к выводу, что на всех этапах развития государства основополагающим принципом правительственной политики было стремление к ассимиляции и русификации неправославных народов. В то же время во внутренние дела российских католиков, иудеев и мусульман правительство, по убеждению этого автора, не вмешивалось34.

Политика государства по отношению к инославным конфессиям в имперский период анализируется также в диссертационных работах О. А. Лиценбергер35 и О. В. Курило36, положению поляков-католиков посвящена монография Л. Е. Горизонтова37, взаимоотношения с мусульманами анализируются в работах Д. Ю. Арапова38, Е. И. Воробьевой (Кэмпбелл)39, Д. Усмановой40, а также в коллективном труде ученых-историков, посвященном Волго-Уральскому региону41.

Положение иноверцев Российской империи активно изучается нижегородским историком права Л. Р. Романовской42. Эта исследовательница характеризует политику имперского государства по отношению к католикам и лютеранам, а также к мусульманам и евреям в обширной исторической перспективе XVIII–XIX столетий. Романовская характеризует объем прав, привилегий и ограничений, устанавливаемых имперским законодательством применительно к каждой из иноверных конфессий, проводит сравнительный анализ их положения и приходит к выводу, что, несмотря на то, что, согласно официальной градации религий, эти конфессии занимали вторую ступень правовой иерархии, на деле для каждой из них государством был установлен особый правовой режим. Так, магометане и их духовенство более ограничивались в правах, нежели инославные христиане, а лютеране были более привилегированными в сравнении с католиками. Между тем государство учитывало и по возможности охраняло религиозные интересы иноверцев43.

Политическая и социальная история старообрядчества также развивается в последние десятилетия, обретая своих исследователей. В их числе мы должны указать на работы М. А. Шахова, О. П. Ершовой, В. В. Керова, П. Уолдрона44.

Диссертация О. Ю. Редькиной посвящена государственно-церковным отношениям периода Временного правительства45. В. К. Пинкевич исследует вероисповедные реформы, проводимые в начале XX столетия, уделяя преимущественное внимание законотворчеству Государственной думы в данном вопросе46.

Думскому этапу вероисповедного реформаторства посвящена также публикация доктора исторических наук М. И. Одинцова47. Этот автор первым в новейшей историографии поставил проблему вероисповедных реформ царского правительства, уделив ей вводную главу в своей монографии «Государство и церковь в России. XX век» (М., 1994).

Вышедшее в 2004 г. исследование протоиерея В. Рожкова «Церковные вопросы в Государственной Думе» носит в большей мере справочный характер. Работа содержит обширный перечень документов, порожденных обсуждением представительным органом власти церковных вопросов: вероисповедных, образовательных, реформы церковного прихода и др., снабжена биографическими сведениями о депутатах Государственной думы четырех созывов и библиографией.

Участие мусульманских депутатов Государственной думы первого — четвертого созывов в разработке вероисповедного законодательства получило освещение в монографии казанского историка Д. М. Усмановой. По словам Усмановой, религиозный вопрос в целом и вероисповедные законопроекты в частности привлекали наибольшее внимание мусульманских депутатов. Одним из наиболее важных для мусульман и представителей иных конфессий империи был законопроект «Об изменении законоположений, касающихся перехода из одного исповедания в другое», дебатировавшийся в Думе третьего созыва. Данный законопроект был особенно актуален для волго-уральских татар, среди которых была значительная группа крещенных татар, желавших вернуться в веру своих предков. Мусульманские депутаты эмоционально выступали в поддержку проекта и в защиту прав мусульман на свободу совести48.

Национальной и конфессиональной политике царского правительства на западных окраинах Российской империи — наиболее плотно заселенной и развитой в социально-экономическом и культурном отношениях части империи, где возникли пресловутые «еврейский», «польский» и «украинский» вопросы, имевшие конфессиональное измерение, посвящено коллективное исследование «Западные окраины Российской империи», вышедшее в 2006 г.49 Книга содержит раздел о положении вероисповеданий в Западном крае в начале XX в., вплоть до Первой мировой войны и революций 1917 г.

В 2010 г. вышло крупное исследование российского историка М. Д. Долбилова, проживающего и работающего ныне в США, посвященное этноконфессиональной политике Российской империи в Северо-Западном крае в годы правления Александра II. Повышенное внимание к этой территории очевидно: Северо-Западный край был обширным и этнически неоднородным, религиозные противоречия и конфликты возникали здесь в силу факторов как политического, так и религиозно-этнического и правового характера. В исследовании Долбилова конфессиональная политика самодержавия рассматривается в ее взаимосвязи с политикой русификации. Характеризуя конфессиональную политику Царя-освободителя в Литве и Белоруссии, автор показывает ее противоречивость: она проводилась, по его мнению, в интересах проверки и укрепления лояльности подданных и сочетала в себе как опеку, так и репрессию, как дисциплинирование (конфессионализацию), так и дискредитацию. Долбилов пришел к выводу, что конфессиональная политика российского правительства времени Великих реформ была подчинена интересу разграничения «духа» и «буквы», отделению дел чисто-духовных («чистого» отправления культа) от интересов духовно-административных (внутреннего управления делами конфессий, их обрядовой стороны). Историк утверждает, что российское правительство, проводя в целом русификаторский курс, усилившийся в канун и после восстания 1863 г., тем не менее не отказало католицизму в высоком статусе в числе прочих иностранных вероисповеданий империи, трактуя его как одну из христианских церквей, с клиром которой имперское государство давно наладило сотрудничество. По справедливому заключению автора, методы регламентации отправления культов работали во второй половине XIX в. все хуже, как и способы воздействия на народную религиозность посредством просвещения и выучки духовных элит50.

Различным аспектам реализации веротерпимости в Северо-Западном крае посвящена фундаментальная монография А. Ю. Бендина51. В книге, ставшей основой для дальнейшей защиты автором докторской диссертации52, исследуются взаимоотношения, сложившиеся в Северо-Западном крае между государством, православием и католичеством. Научная актуальность этой темы обусловлена прежде всего остротой вопросов реализации внутренней политики государства в религиозной сфере в регионе с компактно проживающей неправославной (католической) общиной и живыми традициями политического сепаратизма, зачастую приобретавшего конфессиональную окраску. Осуществленное автором рассмотрение феномена протестного и девиантного поведения, обусловленного религиозной мотивацией, является ярким свидетельством реального состояния веротерпимости в регионах империи со сложной конфессиональной структурой населения. Шесть губерний Северо-Западного края в период 1863–1914 гг. представляют богатый исторический материал для эмпирических исследований и выявления как специфики, так и общих закономерностей межконфессионального диалога и конфликтов на религиозной почве в одном из проблемных регионов империи.

Работа А. Ю. Бендина вносит существенный вклад в изучение практики реализации вероисповедного законодательства в России второй половины XIX — начала XX в., а также региональных аспектов администрирования деятельности конфессий со стороны властных (конфессиональных и государственных) органов различного уровня. Весьма продуктивным нам кажется и успешная попытка автора дать развернутое определение веротерпимости, придать этому традиционно употребляемому историками и историками права термину статус современного научного понятия. Бендин указывает, что если поликонфессиональность была характеристикой повседневной жизни не только России, но и других империй и национальных государств конца XIX в., то веротерпимость, напротив, носила исторически индивидуальный характер. В условиях Российской империи веротерпимость подразумевала иерархически выстроенную и закрепленную в законодательстве легитимацию религиозных различий между этническими группами. Законодательство институционализировало конфессии и верования неправославных этнических групп в виде системно организованной иерархии, наделяя религиозные сообщества правовым статусом «терпимых». Бендин проследил эволюцию понятия веротерпимости и пришел к выводу, что до издания указа 17 апреля 1905 г. оно употреблялось только в узком смысле слова, так как веротерпимость распространялась лишь на «иностранные исповедания». Однако после легализации общин старообрядцев и сектантов в 1906 г. веротерпимость уже следует понимать в широком смысле слова; в результате признания государством прав дискриминируемых ранее религиозных общин она получила универсальный характер, приобрела черты особого института права и управления, обеспечивавшего регулирование государственно-конфессиональных, межконфессиональных и внутриконфессиональных отношений. Государственная политика, осуществлявшаяся в рамках веротерпимости, опиралась на три основных принципа, закрепленных в законодательстве: защита интересов «господствующего» православия, приоритет государственных законов над нормами религиозного права, юридический запрет на прозелитизм (обращение в свою веру). Институт веротерпимости встраивал «иностранные» конфессии в государственный механизм правового регулирования, в котором кодифицированные нормы религиозного права получали силу светских законов. Наделение правил духовной дисциплины «иностранных» конфессий статусом законов Российской империи, как указывает Бендин, способствовало превращению религии в средство легитимации общественного и политического устройства. Органы управления «иностранных» конфессий, интегрированные в систему государственной власти, представленной МВД, возглавлялись иерархией, входившей в состав российского чиновничества в качестве высшей духовной бюрократии. Созданный таким образом механизм государственно-духовного управления выполнял ряд важных функций по обеспечению безопасности государства, сохранению традиционной религиозности неправославного населения, поддержанию межрелигиозного мира и социальной стабильности53.

Существенную часть современной литературы о церкви поздней империи составляют издания, посвященные истории российского сектантства. В их ряду следует указать на вышедшие в издательстве «Новое литературное обозрение» монографии А. Эткинда о хлыстах и Лоры Энгельштейн о скопцах. А. Эткинд характеризует судьбы мистических сект хлыстов, скопцов и др., выявляет их место в политической жизни России рубежа веков, их образы в литературе, значение в утопическом сознании. Известный историк культуры анализирует также сектантские увлечения российской культурной элиты рубежа веков, считая их проявлением радикализации русской мысли в преддверии революции 1917 г.54 Монография профессора истории Йельского университеты Л. Энгельштейн написана в близком Эткинду методологическом ключе. В книге описываются быт и мировоззрение русской мистической секты скопцов, характеризуется их групповая и индивидуальная идентичность, а также социокультурные последствия их нарушений55. С подачи современного исследователя А. Дворкина появился специальный термин «сектоведение», обозначающий описываемое направление в изучении религиозной жизни56.

Проблема реализации вероисповедного законодательства в губернском срезе была поставлена учеником М. И. Одинцова И. В. Шабровым57. Он обогатил историографию проблемы опытом исследования практики реализации вероисповедного законодательства в Ярославской губернии. Подобный подход нетипичен, поскольку традиционно внимание специалистов обращено на окраины империи, имевшие поликонфессиональную структуру населения. Яро­славская губерния являлась типичной губернией Центра России с преобладанием православного населения (не менее 98% населения губернии официально числились православными), ввиду чего многие выводы Шаброва можно распространить и на другие губернии Европейского центра России. Характеризуя последствия указа 17 апреля для правоприменительной практики светской и духовной администрации Ярославской губернии, Шабров приходит к выводу, что наибольшей проблемой здесь являлись старообрядцы. После принятия актов 17 апреля 1905 г. и 17 октября 1906 г. местные духовные и светские власти были вынуждены официально признать прогрессирующее увеличение количества старообрядцев в губернии: в 1909 г. их численность превысила 9 тыс. человек, и статистические органы губернии перестали публиковать данные о числе приверженцев старой веры. Переход из православия в старообрядчество в первые годы вероисповедной реформы фактически не контролировался ярославскими властями. Между тем католики и протестанты особых неприятностей им не доставляли. Бесконфликтно складывались, по данным Шаброва, отношения и с местной мусульманской общиной, которая оформилась только в начале века и насчитывала порядка 2350 человек.

Взаимоотношения государственной власти и РПЦ на материалах Тульской губернии были исследованы в диссертационной работе П. В. Понарина, вышедшей в 2006 г.58 Автор характеризует церковную жизнь и положение православного духовенства в Тульской епархии в период 1900–1920 гг.

Изданная в 2009 г. монография Н. В. Потаповой посвящена реализации вероисповедной политики Российской империи в религиозной жизни Дальнего Востока на примере Сахалина во второй половине XIX — начале XX в.59 В. Н. Линкевичем и В. В. Табуновым была исследована политика правительства по отношению к христианским конфессиям в Беларуси60.

В монографии И. А. Арзуманова проблема государственного регулирования этноконфессиональных отношений в России в XIX–XXI вв. поставлена на примере Байкальского региона61. Сформулированные этим автором концепты государственного регулирования этноконфессиональной сферы и вероисповедной политики России в Восточной Сибири еще не были предметом специального изучения. Арзуманов рассматривает процесс становления принципов правовой политики государства в области этноконфессиональных отношений в Байкальском регионе, взаимодействия властей с «господствующей» православной церковью и иными конфессиями. Работа вносит вклад в разработку междисциплинарных исследований, связанных с изучением государственного регулирования конфессиональных отношений с учетом комплекса факторов: особенностей имперской политики, традиционного типа культуры, специфики вероучения, опыта межэтнического взаимодействия и др.

Подводя итог существующим региональным работам, мы должны констатировать формирование в современной гуманитарной науке нового направления, нацеленного на изучение конфессиональной политики на локальном уровне.

Нельзя не отметить появления в последнее десятилетие исследований, посвященных менталитету и социальной психологии российских подданных, исповедующих православие, в условиях кризиса традиционализма. Характеристике представлений о церкви, общине и мирянах в период конца XIX — начала XX в., когда РПЦ переживала глубокий внутренний кризис и в обществе нарастала дискуссия по поводу обновления принципов организации и управления церковной жизнью, посвящена монография В. Ф. Шевцовой62.

Важный вклад в изучение истории русской церкви вносят источниковеды. Состояние архивов Русской православной церкви проанализировано Е. В. Старостиным63. Применительно к интересующему нас периоду начала XX в. автор рассмотрел состояние и развитие центральных (архив Святейшего Синода), а также местных (консисторские и монастырские архивы, архивы духовно-учебных заведений и др.) архивохранилищ по истории церкви. Он характеризует состояние собраний документов по истории старообрядчества, сектантства и инославных церквей. Данное издание призвано стать существенным подспорьем для исследователя истории церкви.

Законодательному закреплению свободы совести в начале XX в. было посвящено диссертационное исследование А. А. Дорской64. Эта известная петербургская исследовательница является, бесспорно, первопроходцем в изучении законодательного процесса в его конфессиональной проекции. Объективно ограниченная рамками кандидатской работы, Дорская охарактеризовала ряд важных для нашей темы вопросов состояния общественной мысли по вопросу свободы совести, законотворчества Министерства внутренних дел в отношении вероисповеданий, реализации вероисповедного законодательства и др. лишь фрагментарно. В 2000-х гг. внимание А. А. Дорской было сфокусировано на проблеме влияния церковно-правовых норм на развитие отраслей российского права. В рамках данной проблематики исследовательница сформулировала понятие церковного права и проследила его эволюцию на протяжении имперского периода, выявила источники церковно-правовых норм в дореволюционной России, показала место церковного права в системе права Российской империи. Дорская проследила взаимодействие церковного права с такими отраслями российского права имперского периода, как государственное, уголовное, семейное, гражданское и процессуальное65.

Отдельные аспекты нормотворческой и правоприменительной деятельности Министерства внутренних дел в регулировании вероис­поведных отношений в рассматриваемый нами период исследованы в диссертационных и монографических исследованиях С. А. Лукьянова, а также в диссертации Н. В. Шингаревой66.

Проблема государственно-церковных отношений, как в теоретическом, так и в конкретно-историческом контексте, затронута в фундаментальных трудах по истории религий в России67 и истории Русской православной церкви68. В рамках изучения истории империй конфессиональный вопрос затрагивают А. Капеллер, Д. Ливен, М. фон Хаген, Дж. Бербанк, Ч. Стейнведел и др .69

Отдельное направление в историографии темы представляют исследования западных авторов: Д. Кертисса, Д. Каннингема, Г. Фриза, В. Кивельсон, Р. Грина, А. Эсчера, П. Верта и др.70 Проанализируем некоторые из указанных работ.

Грегори Фриз, являющийся ныне научным сотрудником Центра российских исследований Дэвиса в Гарвардском университете, был в числе первопроходцев в изучении истории русской Церкви и духовенства среди американских русистов. Одним из первых он перевел данную проблематику из сферы политической истории и изобиловавших там идеологических подходов в контекст социальной истории. В своих исследованиях Фриз показал нарастание конфликтности церковно-государственных отношений в пореформенный период. К числу наиболее проблемных вопросов церковно-государственных отношений второй половины XIX — начала XX в. Фриз относит роль в управлении Церковью светской бюрократии, в первую очередь обер-прокуроров Святейшего Синода, растущее расширение веротерпимости, в том числе по отношению к старообрядцам, реформы православного прихода и др. То обстоятельство, что верховная власть и Церковь предлагали различные способы разрешения этих вопросов, обусловило, по мнению Фриза, расхождения между ними и породило критический настрой большинства иерархов РПЦ к царскому режиму в канун февраля 1917 г.71

Признанным специалистом в области церковной истории имперской России является американский исследователь Пол Верт, ныне декан факультета истории Университета штата Невада в Лас-Вегасе. Подходы Верта к проблеме вероисповедных реформ нашли отражение в двух монографических работах, вышедших, соответственно, в 2012 г. в России, в издательстве «Новое литературное обозрение», и в 2014 г. в США72. Первая книга представляет собой сборник статей Верта, явившийся результатом его двадцатилетнего труда по изучению различных аспектов веротерпимости и конфессионального управления в Российской империи в XIX — начале XX в. В их числе — проблемы, возникавшие при заключении смешанных браков, метрикации, переходе в православие или отпадении от него и др.

Как справедливо отмечает Верт, после издания указа 17 апреля 1905 г. «Об укреплении начал веротерпимости» картина конфессиональной жизни в империи существенно усложнилась. Начались массовые отпадения от православия, укрепились секты, правительство подумывало о том, чтобы ввести вневероисповедное состояние. В числе наиболее проблемных вопросов Верт указывает переход некоторых бывших униатов в католицизм, обращение из христианских в нехристианские исповедания, обращение евреев в иные исповедания, а также признание новых вероисповеданий и сект. Рассматривая споры и тяжбы по означенным категориям дел, он пришел к выводу, что напряжение между принципом личного самоопределения и императивами государства не ослабевало. Содержание этого периода Верт именует переходом от «веротерпимости» к «свободе совести». По его мнению, религиозная реформа 1905 г. явилась значительным, но недостаточным шагом навстречу новой, более динамичной религиозной реальности в России в начале XX в. Реформаторские инициативы в области осуществления свободы совести столыпинского правительства Верт трактует как неуспешные в силу давления на правящий кабинет консерваторов, несогласных с дальнейшим наступлением на православие73.

Британский историк Питер Уолдрон, работающий ныне в Университете Восточной Англии, в очерке «Веротерпимость в поздней имперской России», вошедшем в известную монографию о гражданских правах, объясняет неуспешный исход предпринимавшихся правительством П. А. Столыпина попыток расширить свободу вероис­поведания для неправославного населения страны противоречивой политикой власти, желавшей перемен в религиозной сфере в последнее десятилетие существования, однако опасавшейся их по причине того, что они ослабляли РПЦ как духовную основу политической системы государства. Уолдрон отмечает, что вопрос о религиозных правах приводил правительство к противостоянию с РПЦ, влияние которой падало в результате всякой попытки к расширению прав религиозных меньшинств и которая относилась к этому негативно74.

Проведенный анализ научной литературы показывает, что многие важные вопросы истории государственно-вероисповедных отношений в позднеимперской России получили исследователей. Между тем комплексного изучения проблемы реформирования правового положения религиозных объединений в аспекте разработки в 1905–1906 гг. и проведения в последующий период религиозной политики, нацеленной на реализацию принципов свободы вероисповедания и свободы совести, до сих пор еще не было. Содержание и итоги реформы вероисповедного законодательства, а также ее результаты, выразившиеся в состоянии правоприменительной практики, освещены недостаточно. Исследование этих вопросов видится нам важным еще и потому, что оно позволяет воссоздать более рельефно правовые, политические и внутрицерковные стороны кризиса традиционной модели государственно-конфессиональных отношений.

2. Источниковая база исследования

Источниковая база исследования широка и многообразна. Оно опирается в первую очередь на материалы, хранящиеся в фондах Российского государственного исторического архива (РГИА) г. Санкт-Петербурга и Государственного архива Российской Федерации (ГАРФ) г. Москвы.

К числу основополагающих архивных источников относятся документы, характеризующие законотворческую деятельность органов государственной власти в сфере реформирования религиозных отношений. Наибольший их массив аккумулирован в фондах высших и центральных государственных учреждений РГИА, разрабатывавших и проводивших в жизнь законодательство в отношении религиозных организаций: Совета министров (ф. 1276), Государственной думы (ф. 1278), канцелярии Святейшего Синода (ф. 796) и канцелярии обер-прокурора Святейшего Синода (ф. 797), Департамента духовных дел иностранных исповеданий (ф. 821) и Департамента общих дел Министерства внутренних дел (ф. 1284). Материалы реализации вероисповедного законодательства в различных регионах Российской империи, сведения о настроениях в обществе по поводу подготовки и издания вероисповедных законов, о пропаганде инославия, иноверия и сектантства, о деятельности национальных партий отложились в фонде Департамента полиции Министерства внутренних дел ГАРФа (ф. 102).

Значимое место в источниковом арсенале работы занимают опубликованные архивные материалы, иллюстрирующие состояние правительственного и думского законотворчества в вероисповедном вопросе, программные принципы ведущих политических партий и позицию известных государственных и церковных деятелей в области реформирования религиозного законодательства. К их числу принадлежат изданные в издательстве Крутицкого подворья «Отзывы епархиальных архиереев по вопросу о церковной реформе» (М., 2004. Ч. 1–2), а также опубликованные издательством «Российская политическая энциклопедия» сборники документов и материалов «Архив новейшей истории России. Журналы заседаний Временного правительства» (М., 2001, 2004. Т. 1, 3); «П. А. Столыпин. Программа реформ» (М., 2002. Т. 1–2), «Права и свободы человека в программных документах основных политических партий и объединений России. XX век» (М., 2002), «П. А. Столыпин. Переписка» (М., 2004), «П. А. Столыпин. Грани таланта политика» (М., 2006), «Законотворчество думских фракций. 1906–1917 гг.» (М., 2006) и др.

Первая группа источников нашего исследования — законодательные акты, определявшие правовой статус религиозных конфессий в начале XX ст. Они были собраны в Полном собрании законов Российской империи, Своде законов Российской империи, Сборнике указов и постановлений Временного правительства. Часть нормативных правовых актов, определявших основы жизнедеятельности религиозных организаций, содержалась в специальных подборках действующих законов, распоряжений министерств и ведомств75. Использовались нами также соответствующие тома издания «Российское законодательство X–XX веков» (М., 1984–1994).

В исследовании использованы документы делопроизводства государственных учреждений, участвовавших в выработке вероисповедной политики: справки, объяснительные записки, мнения, ориентировки, первоначальные и итоговые версии законопроектов, журналы и стенограммы заседаний и др. Они сосредоточены в архивных фондах соответствующих органов власти и управления РГИА: Департамента общих дел Министерства внутренних дел (ф. 1284), Министерства юстиции (ф. 1405), Канцелярии Святейшего Синода (ф. 796) и Канцелярии обер-прокурора Святейшего Синода (ф. 797), Совета министров (ф. 1276), Государственной думы (ф. 1278) и Государственного совета (ф. 1149). К числу опубликованных материалов правительственного делопроизводства, привлеченных нами, принадлежат ежегодные «Всеподданнейшие отчеты обер-прокурора Святейшего Синода по ведомству православного исповедания за 1903–1914 гг.» (СПб., 1910–1915), «Журналы Комитета министров по исполнению указа 12 декабря 1904 г.» (СПб., 1905), «Справка о свободе совести, составленная Департаментом духовных дел иностранных исповеданий» (СПб., 1906), «Законопроекты по делам православной церкви, внесенные на рассмотрение Государственной думы 3-го созыва 3-й сессии и доклады по ним Комиссии по делам православной церкви» (СПб., 1910) и др.

Значительную часть делопроизводственных документов, вводимых нами в научный оборот, составляют опубликованные материалы думского законотворчества в вероисповедном вопросе. В работе использованы стенографические отчеты Государственной думы и указатели к ним, обзоры деятельности Думы, думских комиссий и отделов за различные сессии, материалы для оценки деятельности Думы и отдельных думских фракций, отчеты фракций за различные периоды. Документы, иллюстрирующие позицию Совета министров и Государственного совета по отношению к разрабатываемым Государственной думой вероисповедным реформам, были обнаружены нами в фонде Департамента духовных дел иностранных исповеданий (РГИА, ф. 821).

Использованы в работе и статистические материалы, составленные на основании сведений Святейшего Синода, Государственной думы, других ведомств76.

Важную группу источников исследования составляют документы политических партий и организаций (уставы, протоколы собраний, материалы съездов и конференций), представивших свои законодательные проекты и предложения по поводу осуществления в России свободы совести, дающие оценку правительственных законопроектов и правоприменительной практики в данном вопросе.

В книге были использованы также эпистолярные документы — воспоминания и переписка государственных и церковных деятелей, представителей общественного движения. С разной степенью полноты, зависевшей от социального положения и принадлежности их авторов к определенному профессиональному либо должностному кругу, они освещают факты государственной политики в области реализации свободы совести в России, реакцию на нее представителей власти и общественности, скрытые в официальных документах мотивы и цели главных участников законотворчества.

Особо надлежит отметить воспоминания С. Ю. Витте77 — создателя Манифеста 17 октября 1905 г., руководившего Комитетом министров в период подготовки Указа 17 апреля 1905 г., воспоминания епископа Холмского и Люблинского Евлогия (Георгиевского)78, возглавлявшего комиссию Государственной думы III созыва по вероисповедным вопросам, жизнеописания влиятельного члена Святейшего Синода и Государственного совета митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского Антония (Храповицкого)79, воспоминания товарища обер-прокурора Святейшего Синода князя Н. Д. Жевахова80. Близкой к этому жанру является работа сменившего епископа Евлогия на посту председателя думской вероисповедной комиссии П. В. Каменского81. Настроения по поводу вероисповедных законопроектов в аппарате Министерства внутренних дел передают воспоминания товарища министра внутренних дел С. Е. Крыжановского82, а также начальника земского отдела Министерства В. И. Гурко83. Материалы и архивные документы по истории Русской православной церкви в 1917 г. содержит издание «Российское духовенство и свержение монархии в 1917 г. (М., 2006).

Из мемуаров общественных деятелей наиболее широко нами использовались воспоминания либералов-думцев В. А. Маклакова84 и П. Н. Милюкова85, публициста С. П. Мельгунова86.

Среди материалов переписки правительственных чиновников следует выделить опубликованные письма обер-прокурора Святейшего Синода К. П. Победоносцева87, письма и записки премьер-министра П. А. Столыпина88, в частности его переписку с обер-прокурорами Святейшего Синода П. П. Извольским и С. М. Лукьяновым, министром внутренних дел А. А. Макаровым по вопросам реформирования государственно-церковных отношений.

В ходе работы над книгой нами широко использовались публицистические статьи, в том числе размещенные в журнальных и газетных изданиях заметки К. К. Арсеньева, А. Ф. Кони, А. С. Изгоева, С. А. Котляревского, А. С. Пругавина и др., опубликованные отдельным изданием статьи В. В. Розанова89 и С. П. Мельгунова90, записки по вероисповедным вопросам редактора «Московских ведомостей» Л. А. Тихомирова91. Они освещали правовое положение РПЦ, иных конфессий и религиозных групп, давали характеристики и оценки правительственным вероисповедным законопроектам, содержали оценки планируемых законодательных новелл — вневероисповедного состояния, гражданских браков и др. Несомненный интерес представляют опубликованные «Записки петербургских Религиозно-философских собраний (1901–1903 гг.)» (М., 2005), дающие представление о широком спектре воззрений российской церковной и светской общественности на проблемы религиозной свободы и государственно-церковных отношений.

Особую группу источников составляет периодика. Автором были использованы периодические издания разной идейной направленности — от официозных газет, таких как печатный орган правительства П. А. Столыпина «Русское государство» и орган Святейшего Синода «Церковные ведомости», правых газет «Московские ведомости», «Новое время», до либеральных изданий «Вестник права», «Право», «Церковный вестник», «Биржевые ведомости», «Русское слово», «Русские ведомости», «Голос Москвы», «Речь», «День». Они публиковали большое количество материалов о вероисповедной реформе, ее разработке, обсуждении, проведении в жизнь и восприятии различными общественными группами, повествовали о положении отдельных религиозных объединений в центре и на местах.

Значительная часть источников в контексте обозначенной исследовательской проблемы используется впервые.

Глава II.
Вероисповедная политика Российской империи в исторической ретроспективе

1. Складывание модели российской вероисповедной политики

До XVIII в. Московская Русь придерживалась византийской системы церковно-государственных отношений. В Византии религия считалась неотъемлемой составной частью государственной жизни, залогом ее благополучия. Императоры заботились об устроении государственного культа. Исповедание христианской веры считалось непременной обязанностью граждан Византийской империи, тогда как отступление от христианства влекло за собой ограничение либо потерю прав гражданского состояния. Граждане Византийской империи должны были исповедовать свою веру согласно православному учению, утвержденному на вселенских соборах и признанному государством92.

Для византийского православия была характерна идея обожествления императорской власти, ее фактическое главенство над Церковью. Вместе с тем светская и духовная власти составляли так называемую симфонию властей, которая базировалась на различении «царства» и «священства», строгом распределении обязанностей между ними в религиозной сфере. Государство обязывалось заботиться о внешней жизни Церкви, выступать защитником православной веры и способствовать ее распространению, гарантировать неприкосновенность церковного имущества. Церковь же должна была радеть об укреплении христианской нравственности в обществе, воспитывать в нем уважение и преданность к императорской власти как к божественной, учить свято исполнять установленные ею законы.

Выбор Древней Русью в 988 г. византийского православия в качестве государственной религии определил особенности развития российской цивилизации. В стране начали складываться политические и культурные установления, во многом напоминавшие византийские: авторитарная государственная власть, господствующая над Церковью и обществом, Церковь, отдававшая приоритет нравственному совершенствованию человека и являвшаяся одновременно прочной основой укрепления государственности. Последовательными проводниками византийского влияния на Русь являлись первые русские епископы, назначаемые, как правило, из греков константинопольским патриархом.

Как и в Византии, православие в России продолжительное время играло роль консолидирующего элемента в обществе, и в этом качестве пользовалось особым покровительством со стороны государства. К нему в обязательном порядке принадлежало коренное население страны. Преступления против Церкви жестоко карались царским судом, считаясь не только религиозным грехом, но и тяжкими уголовными преступлениями. В Соборном уложении 1649 г. за такие преступления против религии, как богохульство, бесчинство во время церковной службы, убийство в церкви, в качестве наказания полагалась смертная казнь93.

Государственная власть играла активную роль в процессе формирования на Руси церковной структуры. Киевские князья не только влияли на образование митрополичьей и епископских кафедр, но и обеспечивали материальные условия их существования. На нужды церкви отчислялась десятая часть от собираемых даней, поступлений княжеского суда и торговых пошлин. С XII в. Церковь становится земельным собственником.

Совпадение принципиальных экономических, политических и идеологических интересов государства и Церкви обеспечивало их тесный союз. Церковь освящала светскую власть своим авторитетом. Присоединение к Руси соседних народностей сопровождалось их христианизацией, распространением среди них православной веры.

В период монголо-татарского владычества над Русью выработанные ранее принципы отношений государства с православной церковью оставались на первый взгляд неизменными. Завоеватели с уважением отнеслись к православной вере, позволили ей пользоваться всеми присущими ей правами. Церковь и церковные люди освобождались от всех видов дани, митрополиту было даровано право судить церковных людей по всем видам преступлений. Ханские ярлыки грозили суровыми карами всякому, кто будет принижать православную веру, обеспечивали личную неприкосновенность и привилегии духовенства, а также охрану имущества Церкви94.

Между тем в результате установления над Русью монголо-татарского ига происходили приспособление к восточным формам государства, общества и культуры, признание власти в качестве первостепенной ценности и подчинение ей ценностей права, собственности, достоинства человека95. Связи Руси с Константинополем после монголо-татарского нашествия ослабели, и церковная политика теперь все больше определялась русской жизнью96.

С перенесением митрополичьей кафедры в Москву при Иване Калите было положено начало практике назначения митрополитов из числа русских епископов. С этого времени отношения православной церкви и светской власти коренным образом изменились. Избиравшийся из подданных великого князя клирик, став митрополитом, продолжал оставаться подданным. Великие князья, а затем московские цари избирали и низвергали митрополитов по своему усмотрению, и те покорно исполняли их волю97.

К моменту создания Московского централизованного государства Церковь являлась крупнейшим на Руси землевладельцем, имела право суда и сбора налогов на своих землях, епископы играли заметную роль в политической жизни страны. Между тем, собрав при помощи митрополитов Русскую землю, московские государи получили более широкую власть над Церковью, чем в продолжение удельного периода. В той мере, в какой возросла власть русских государей в делах Церкви, уменьшилось влияние духовной иерархии на государственные дела.

Начало патриаршего периода в истории Церкви связано с созывом в 1589 г. в Москве церковного собора. На нем патриархом Московским и всея Руси был избран митрополит Московский Иов. Русская церковь становилась самостоятельной по отношению к константинопольскому патриарху, однако зависимость ее от светской власти возрастала. Судьба первых трех русских патриархов Иова, Игнатия и Гермогена показывает, что они избирались и низвергались исключительно светской властью, которая использовала их в своих интересах. Патриархи находились в большей зависимости от светской власти, чем митрополиты в удельный период. Таким образом, борьба за автокефальность русской церкви являлась важным атрибутом усиления влияния светской власти на Церковь98. В синодальный период истории Русской Церкви, начатый реформами Петра I, она окончательно потеряла независимость и стала частью государственного бюрократического аппарата.

Основы российского вероисповедного законодательства были заложены в XVIII — первой половине XIX в. XVIII в. явился временем мощного территориального роста Российского государства, превращения его в государство имперское, многонациональное и поликонфессиональное. Прирост государственной территории происходил на западных, южных и восточных рубежах Российской империи. Население присоединенных к России западных областей включало в свой состав евреев, исповедующих иудаизм, католиков, протестантов и униатов. Расширение империи на юг, до Черного и Азовского морей, означало вхождение в ее состав населения степных областей, заселявшихся со второй половины XVIII в. немецкими колонистами, принадлежавшими к различным евангелическим сектам. Территориальные приращения на востоке пополнили население империи мусульманами и язычниками.

По материалам годовых отчетов Синода, православное население составляло в России в 1840 г. 44 млн в 1860 г. — 52 млн а в 1890 г. — 72,1 млн человек99, т. е. его общий удельный вес равнялся примерно 70–80%. Проведенная в 1897 г. Первая Всероссийская перепись населения позволила получить точные сведения о численности лиц различных вероисповеданий. Из 125,7 млн человек обоих полов (без Финляндии) православных насчитывалось 87 384 480 человек (около 70% населения), старообрядцев — 2 173 738 (около 2%, не включая единоверцев, причисленных к православным), католиков — 10 420 927 (8,3%), протестантов — 3 743 200 (3%), прочих христианских исповеданий (представителей различных сект) — 1 121 516 (0,9%), магометан — 13 829 421 (11%), иудеев — 5 189 404 (4,1%), язычников — 655 503 (0,05%)100.

Процессы развития российской государственности в XVIII в. — формирование империи в качестве формы государственного единства и оформление абсолютной монархии в качестве формы правления — повлияли на характер взаимоотношений государства с Церковью. Государственно-церковные отношения стали базироваться на принципах подчинения Церкви верховной светской власти — императору, главенства последнего над религиозными объединениями на подвластной ему территории, в том числе и над Русской православной церковью (далее — РПЦ). Такая система была установлена церковной реформой Петра I, в ходе которой был упразднен институт патриаршества — единоличный орган управления Церковью, учрежден высший коллегиальный орган церковного управления — Святейший Правительствующий Синод, члены которого назначались по повелению императора, объявлявшегося главой РПЦ. Управление Церковью осуществлялось посредством обер-прокурора Святейшего Синода. В первые годы существования Синод ведал духовными делами, как православного, так и других существовавших в России вероисповеданий, разрешал открытие новых церквей, назначал священников и др. Церковная реформа была оформлена «Духовным регламентом», обнародованным царским указом 25 января 1721 г.101

Действуя в условиях усложнявшейся национально-конфессио­нальной конфигурации Российской империи, правители XVIII–XIX вв. осуществляли поиск правовых форм государственного устройства, позволявших включать в состав империи новые народы и народности, сохранять господствующее положение титульной нации и РПЦ. Религиозные скрепы являлись основой единства обширной многонациональной Российской империи, важным фактором ее стабильной жизнедеятельности. Они позволяли интегрировать в состав империи новые этнические группы, включить их в рамки имперской системы государственного управления, оградить интересы господствующей русской нации и противостоять тенденции к расширению влияния наций и народностей «подчиненных».

Основы национальной политики на инкорпорированных в Российскую империю территориях закладывались с учетом сохранения существовавших в них административной и правовой систем, отношений земельной собственности, языка и культуры102. Формально российское законодательство практически не знало правовых ограничений по национальному признаку. Законами были ограничены в правах евреи, а с 1864 г. — поляки-католики, существовали ограничения по отношению к татарам-мусульманам103.

Однако поскольку конфессиональная принадлежность подданных в империи в основном совпадала с национальной, вероисповедное законодательство выполняло роль регулятора национального вопроса, ограничивая в правах одни нации и народности и возвышая другие. Вероисповедная политика самодержавия была производной от политики национальной, строилась с учетом приоритетов последней, ее направленности по отношению к конкретным конфессиям и народам на том или ином отрезке их исторической жизни104.

Ключевой принцип религиозного законодательства, что религия — основа нации (народности), был закреплен в Своде законов Российской империи. Носителями религий в нем провозглашались не отдельные религиозные объединения, а народы. Армяно-григорианская церковь определялась как церковь «народа Гайканского»105, полякам предписывалось «чтить Господа Бога по латинскому обряду» и т. п. Национальные отношения регулировались посредством включения национальных религий в систему общегосударственного управления, что давало государству возможность осуществления контроля над духовной жизнью включенных в состав империи народов.

Всякие попытки поколебать национально-конфессиональный принцип пресекались. Яркий тому пример — суровое отношение российского законодательства к русскому расколу (старообрядчеству), которое не поддавалось объяснению ни с общехристианской, ни с православной точки зрения, однако объяснялось интересами проводимой национальной политики. В расколе усматривалась попытка разрушить единство православия. А поскольку именно православие признавалось духовной основой русского народа, следовательно, в расколе виделось стремление нарушить единство русской нации. «Раскол утверждает, — писал М. А. Рейснер, — что его вера есть одна вера истинно русская, национальная, а другие веры, не исключая и господствующей, — “иностранные”. Раскол отрицает русское народное значение за официально признанной государственной верой и, смешивая саму религию и народность, является соперником господствующей веры именно в качестве национального истинно-русского благочестия»106. Возникновение новых нетрадиционных религиозных движений, выросших не на почве нации (народности), а на основе духовных потребностей общества, государством не приветствовалось и строго пресекалось: религиозная терпимость распространялась лишь на исторически сложившиеся национальные группы.

Нарушением национально-конфессиональной идентичности считался также переход лица в другое вероисповедание, который законодательством не допускался. Исключение делалось для переходов в православие, которые поощрялись государством, а также переходов из одной инославной веры в другую такую же, что допускалось государством. Существовала также возможность приема в христианскую веру иноверцев: евреев, магометан и язычников. Переход из христианской веры в нехристианскую был безусловно запрещен, как и переход из одного нехристианского исповедания в другое107.

Противопоставляя православную веру как основу русской нации другим исповеданиям как верам чужеземным (даже христианские неправославные исповедания назывались в российском законодательстве «иностранными»), законодатель приравнивал проповедь религии к пропаганде тех или иных националистических устремлений. Проповедь православия приветствовалась, поскольку это идентифицировалось с русификацией. Между тем пропаганда других вер не разрешалась: проповедь католичества идентифицировалась с полонизацией, проповедь протестантизма — с онемечиванием, пропаганда талмудизма — с иудаизацией.

Свод законов Российской империи на этот счет гласил: «В пределах государства одна господствующая православная Церковь имеет право убеждать последователей иных Христианских исповеданий и иноверцев к принятию ее учения о вере. Духовные же и светские лица прочих Христианских исповеданий и иноверцы строжайше обязаны не прикасаться к убеждению совести не принадлежащих к их религии; в противном случае они подвергаются взысканиям, в уголовных законах определенным. Если исповедующие иную веру пожелают присоединиться к вере православной, никто ни под каким видом не должен препятствовать им в исполнении сего желания»108. Как справедливо отмечал профессор права М. А. Рейснер, интересы господствующей народности противопоставлялись тенденции к укреплению влияния народностей подчиненных, которые заключались законодательством в целостные и замкнутые духовные корпорации, лишенные права пропаганды своего вероучения109.

В правовом отношении вероисповедная политика Российского государства строилась по принципу православного конфессионализма, в соответствии с которым законодательно закреплялись преимущества РПЦ перед другими вероисповеданиями, ее монопольное право на пропаганду своего вероучения, привилегированное положение в различных областях государственной и общественной жизни, поощрение переходов в православие из других вероисповеданий и др.

Практика признания государственной церкви и ее приоритетного положения имела место и в других странах. Так, в Англии на протяжении длительного времени законодательно ограничивались права католиков. Они платили налог в пользу Англиканской церкви и не могли занимать государственные должности. Запрет на участие католиков в парламентских выборах был отменен только в 1829 г., а другие ограничения сохранялись до 1926 г. В Скандинавских странах закон оставлял за рамками политической жизни всех, кто не принадлежал к государственной церкви. В Дании в 1866 г., а в Швеции в 1868 и 1873 гг. были приняты законы против деятельности свободных церквей, отстаивавших независимость от господствующей лютеранской церкви. В Швеции Закон о свободе вероисповеданий, уравнявший свободные церкви в правах с государственной, был принят только в 1951 г.110

Правовой статус существовавших в Российской империи религиозных объединений был неодинаковым, так как российское законодательство выстраивало четкую систему иерархии религий. При этом существовала зависимость между объемом привилегий, предоставляемых отдельным исповеданиям, и политическим значением исповедовавших их национальных единиц.

Первенствующей и господствующей религией считалось православие. Остальные вероисповедания подразделялись на терпимые и признанные законом; терпимые, но непризнанные законом; нетерпимые и непризнанные законом исповедания, причастность к которым была уголовно наказуемой. Внеконфессиональное состояние подданных российского императора Сводом законов не предусматривалось.

К группе терпимых и признанных законом причислялись следующие религиозные объединения: инославные христианские исповедания (римско-католическое, армяно-католическое, армяно-григорианское, евангелическо-лютеранское и евангелическо-реформаторское, греко-униатское); иноверные нехристианские исповедания (мусульманство, иудаизм, буддизм (ламаизм)) и языческие верования. Правовое положение данной категории инославных и иноверных исповеданий определялось в соответствующих Уставах духовных дел иностранных исповеданий, вошедших в XI том Свода законов Российской империи.

К числу терпимых на практике, однако не получивших юридического признания религиозных объединений принадлежали старообрядцы, а также отдельные протестантские секты (меннонитов, гернгутеров и др.). Старообрядчество занимало самую низкую ступень в иерархии терпимых исповеданий, представляя собой группу неоднородных, более или менее близких по вероучению к православной церкви объединений, не принявших церковную реформу патриарха Никона. Основная часть законов о старообрядцах вошла в третье отделение третьей главы Устава о предупреждении и пресечении преступлений (т. XIV Свода законов), которое называлось «О предупреждении и пресечении распространения расколов и ересей между православными»111.

Нетерпимыми считались вероучения, принадлежность к которым соединялась с посягательством на свою собственную или других жизнь, с оскоплением или явно безнравственным поведением. Их состав не был четко определен. В середине XIX в. к числу нетерпимых («вреднейших») относили вышедших в конце XVII в. из старообрядчества секты так называемых духовных христиан (скопцов, молокан, духоборов, христоверов (хлыстов) и субботников). По содержанию своих вероучений они существенно отошли от православия и от христианства в целом. Начиная со второй половины XIX в. в качестве «вреднейших» начали квалифицироваться государством и отдельные набиравшие силу протестантские секты (штундисты, баптисты, мормоны).

Функционирование духовных учреждений инославных и иноверных исповеданий регламентировались первой частью XI тома Свода законов Российской империи («Уставы Духовных дел иностранных исповеданий»), положение инославного и иноверного духовенства определялось в первой части IX тома — «Своде законов о состояниях». Органы управления религиозных объединений наделялись частью государственных функций: ведение метрических книг, осуществление духовной цензуры, юрисдикция брачных дел.

Российское законодательство объявляло императора главой всех признанных в государстве церковных организаций. По отношению к монарху духовные лица соответствующих исповеданий находились в государственно-правовых отношениях подданства112. Вместе с тем объем личных, имущественных и иных прав служителей культа существенно разнился в зависимости от исповедания, к которому они принадлежали.

Указы Александра I, освобождавшие православное духовенство от подушной подати, телесных наказаний, иных повинностей, разрешавшие священникам покупку имений, в царствование Николая I были дополнены освобождением духовенства от военной службы. Правовой статус православного духовенства был определен в ст. 339–382 IX тома Свода законов Российской империи. На этом было завершено формирование духовного сословия как второго в империи (после дворянства) привилегированного сословия.

В Своде законов привилегированным неподатным сословием объявлялось все христианское духовенство, включая инославное. Духовенство нехристианского исповедания не составляло в государстве особого сословия113.

Православный конфессионализм находил выражение в системе государственных учреждений, формировавших и осуществлявших вероисповедную политику. Святейший Синод ведал делами РПЦ¸ а Министерство внутренних дел — иностранными исповеданиями и расколом. В полномочия Министерства внутренних дел входили контроль над «иноверцами» и поддержание «принципа полной терпимости, насколько такая терпимость может согласовываться с интересами государственного порядка»114.

Тенденция к централизации управления вероисповеданиями наметилась в 1810 г., когда высшим административным учреждением, контролировавшим деятельность инославного и иноверного духовенства, стало Главное управление духовных дел иностранных исповеданий. С образованием 24 октября 1817 г. объединенного Министерства духовных дел и народного просвещения Главное управление вошло в его состав. В структуру данного Ми

...