Читать бесплатно онлайн книгу Кавказская война XVIII-XIX веков
Владимир Лапин
Кавказская война XVIII–XIX веков
В оформлении обложки использована картина из издания «Шамиль, Русский художественный листок, художник Тимм, Василий Федорович, 1820–1895. Дата публикации: 1851–1862, Санкт-Петербург, типогр. Н. Греча, The New York Public Library.
© Лапин В. В., текст, 2026
© Оформление ООО "Издательство АСТ", 2026
* * *
Какие события называют Кавказской войной?
19 (30) августа 1700 года русский царь Петр I объявил шведскому королю Карлу XII войну, которая завершилась Ништадским миром, подписанным 30 августа (10 сентября) 1721 года. За этим эпохальным военным конфликтом, изменившим карту Европы, закрепилось название «Северная война». Но это произошло уже после ее окончания (современники называли эту войну «Свейской»); ввел его в оборот российский историк В. Н. Татищев. 12 (24) июня 1812 года войска Наполеона Бонапарта перешли пограничную реку Неман. 14 (25) декабря того же года последний французский солдат покинул территорию России. События, произошедшие между этими датами, стали называть Отечественной войной 1812 года уже после празднования 25-летия со дня изгнания «двунадесяти языков». 4 (16) октября 1853 года Турция объявила России войну, которая завершилась подписанием 18 (30) марта 1856 года Парижского мирного договора. Бои с турками на Дунае и на Кавказе, с англо-французскими силами в Крыму, на Балтике и на Камчатке сначала называли Восточной войной, и только на рубеже XIX–XX веков из-за концентрации внимания на осаде Севастополя в 1854–1855 годах это противостояние России и фактически объединившейся против нее Европы получило имя «Крымская война». При этом оба названия выглядят равноправными: в 1900 году авторитетный Н. Ф. Дубровин опубликовал три тома «Истории Крымской войны и обороны Севастополя», а не менее авторитетный А. М. Зайончковский в 1908 году издал солидную монографию «Восточная война 1853–1856 годов».
Нечто подобное мы видим и при обозначении вооруженных столкновений Российской империи с другими государствами в XVIII – начале XX века. Практически всегда вначале указывался противник («шведская война», «турецкая война») или место основных боевых действий[1]. Нередким было упоминание правителя, при котором она состоялась[2]. Здесь можно усмотреть также зарубежное влияние: отечественные авторы не оставляли без внимания то, каким лексиконом пользовались европейцы.
При всем разнообразии вариантов названий военных конфликтов достаточно четко пролеживается связь с тем, какое место они занимали в национальном историческом сознании, в истории российского государства и российского общества. Чем более интенсивной была коммеморация войны, тем бóльшую смысловую нагрузку приобретало ее название.
Эталонным определением и точными датами событий принято считать те, что приводятся в энциклопедиях и школьных учебниках. Большая российская энциклопедия утверждает следующее: «КАВКАЗСКАЯ ВОЙНА 1817–1864 – принятое в сов. историч. литературе обозначение воен. действий рос. войск на Сев. Кавказе в ходе присоединения региона к Рос. империи». Школьникам в СССР и в Российской Федерации говорили то же самое.
Полемика с авторами столь авторитетных изданий, безусловно, не имеет никаких перспектив, но целый ряд проблем при таком подходе выглядят неразрешенными. Прежде всего – название и хронологические рамки. 25 августа 1859 года русские войска взяли приступом аул Гуниб, имам Шамиль сдался в плен. Этим днем датируется «покорение Чечни и Дагестана в 1857, 1858 и 1859 годах» – именно эти слова выбиты на специальной медали, которой награждались участники кампаний на Восточном Кавказе. Здесь следует обратить внимание на то, что в прочих войнах России дата их окончания названа с точностью до одного дня, а здесь правительство не определилось даже с годом, предложив целое трехлетие!
Медаль «За покорение Чечни и Дагестана». Смирнов В. П. – 624, Петерс Д. И. – 139, Биткин В. В. – 965.
Весной 1864 года четыре отряда Кавказской армии, не встречая особого сопротивления со стороны горцев, соединились в урочище, получившем впоследствии название Красная Поляна (ныне известный горнолыжный курорт возле Сочи). Правительство России пришло к заключению, что организованное и массовое сопротивление в Адыгее закончилось. Парад, проведенный в Красной Поляне 21 мая, признали «победной точкой» в боевых действиях против черкесов. Все участники походов получили медаль «За покорение Западного Кавказа 1859–1864». В том же 1864 году учредили наградной крест «За службу на Кавказе», который оказался на груди тех, кто воевал не только с горцами, но также с турками и персами. Как мы видим, «война без названия» закончилась.
Кроме того, создается впечатление, что за скобки выведено включение в состав Российской империи Кабарды, Балкарии, Осетии, Ингушетии, Западной Грузии и ряда районов нынешнего Азербайджана. Все перечисленные территории не относятся ни к Западному Кавказу, ни к Чечне или Дагестану, упоминаемому в наградных знаках. Их включение в состав России началось задолго до 1817 года, что является еще одним поводом для сомнения в корректности «устоявшегося» определения.
В многочисленных исторических источниках различного рода и происхождения выражение «Кавказская война» также отсутствует. Отдельные военные операции против горцев называются «экспедициями», «движениями», «делами», а более длительные периоды – «умиротворением» и (или) «покорением». Последнее слово особо часто применялось применительно как ко всему Северному Кавказу, так и к отдельным регионам. Этот исторический феномен не имеет бесспорных временных границ. Начало и конец всех войн Нового времени достаточно ясно определены: от объявления таковых до подписания мирного соглашения. В нашем случае не было ни мирного договора, ни юридического действия под лозунгом «Иду на вы!».
Особо следует обратить внимание на тот непреложный факт, что, в отличие от прочих масштабных вооруженных конфликтов, нет указания на документ, обозначающий начало и конец этой операции. Конфликтующие стороны не поставили свои подписи ни под объявлением войны, ни под согласием о ее окончании.
Термин «Кавказская война» был введен в оборот известным публицистом генералом Р. А. Фадеевым (1824–1883), издавшим в 1860 году книгу «Шестьдесят лет кавказской войны». Слово «кавказская» он пишет со строчной буквы, хотя по правилам и традициям того времени названия других войн писались с заглавной (Восточная, Турецкая, Персидская и пр.).
Ситуация с названием – вовсе не случайность. Строго говоря, Кавказской войны как таковой и не было: на протяжении полутора веков на пространстве между Черным и Каспийским морями русские войска участвовали в веренице разномасштабных и разнохарактерных столкновений с местными ополчениями. Здесь имели место и колониальная экспансия, и защита от грабительских набегов, и реализация имперской идеи, и национально-освободительное движение, и цивилизационный конфликт, и феодально-этническая междоусобица, и религиозная война, и геополитическое соперничество России с другими державами. Поскольку все эти конфликты были тесно переплетены между собой, попытка дать однозначное определение Кавказской войны выглядит бесперспективной задачей. В разные времена и в разных регионах Кавказа преобладали те или иные из перечисленных типов конфликта, что только затрудняет поиск какого-то общего знаменателя.
Трудно объяснить, почему назначение А. П. Ермолова главнокомандующим на Кавказе и начало его активных действий на этом посту (1816–1817) принято считать началом Кавказской войны. Чем тогда занимались с 1801 по 1816 год шесть его предшественников: генералы К. Ф. Кнорринг, П. Д. Цицианов, И. В. Гудович, Н. Ф. Ртищев, А. П. Тормасов, Ф. О. Паулуччи, а еще ранее – военачальники, воевавшие с горцами на протяжении всего XVIII столетия? Предложение связать начало Отечественной войны 1812 года с назначением главнокомандующим М. И. Кутузова выглядит абсурдно, а появление в Тифлисе генерала Ермолова практически без объяснений принимается как несомненная хронологическая грань.
Покорение Кавказа (такое выражение имело наибольшее хождение в XIX – начале XX века) в трудах дореволюционных историков отличается идейной монолитностью. Они были убеждены в том, что присоединение Кавказа отвечало государственным интересам России, было исполнением цивилизаторской миссии на Востоке. Это убеждение исключало анализ сущности конфликта и сводило все к столкновению просвещенного начала с варварством. Небывалая длительность войны (даже если под таковой подразумевалась только борьба с Шамилем в 1834–1859 годах) объяснялась природными условиями края, а главное, неразумным отступлением в 1826 году от победоносной стратегии «правильной осады», применявшейся А. П. Ермоловым. Победа связывалась с возвращением к ней при главнокомандующем А. И. Барятинском, прибывшем в Тифлис в 1856 году. Практически все работы создавались в пореформенную эпоху с характерным для нее отторжением предшествовавшего царствования, и потому поиск виновных оказался предельно простым. В черный список внесли всех главнокомандующих 1826–1856 годов (И. Ф. Паскевича, А. И. Нейдгардта, Е. А. Головина, Г. В. Розена, М. С. Воронцова, Н. Н. Муравьева), тогдашних руководителей военного ведомства (А. И. Чернышева), нескольких генералов (А. П. Пулло, П. Х. Граббе, Ф. К. Клюки-фон-Клюгенау) и, наконец, самого Николая I. Вынужденное признание величия Шамиля как военачальника и политического деятеля, стремление подчеркнуть значимость победы над ним и характерное для историографии того времени повышенное внимание к личностям привели к появлению заметного перекоса в сторону сюжетов, связанных с событиями 1830–1850-х годов в Чечне и Дагестане.
Большое значение для установления нижней временной границы имеет «ермоловский миф» – признание этого генерала «покорителем Кавказа» несмотря на то, что для достижения этой самой «покорности» потребовалось воевать еще несколько десятилетий после его отхода от дел. Ермолов убыл с Кавказа в 1826 году, а годом окончания войны считается 1864-й (через 38 лет!). Такое вопиющее противоречие требовало объяснения. Становление А. П. Ермолова своеобразным символом Кавказской войны явилось одновременно и причиной, и следствием складывания общей событийной схемы, неотъемлемой частью которой является анализируемая хронология. В общих чертах схема эта выглядит следующим образом: популярный герой Отечественной войны 1812 года предложил план действий на Северном Кавказе, суть которого заключалась в постепенном продвижении вглубь горской территории укрепленных линий и прочного закрепления за Россией однажды занятой местности. Главными средствами достижения успеха наряду с молниеносными ударами назывались рубка леса, мешавшего регулярной армии, прокладка дорог и экономическая блокада «немирных» аулов. В 1817–1820 годах удалось покорить Чечню и Дагестан, но затем преемники Ермолова изменили этой стратегии, следствием чего стала полоса неудач, из которой удалось выйти только при А. И. Барятинском в конце 1850-х годов, когда вернулись к «ермоловским» методам ведения войны.
На самом деле никаких радикальных отличий в стратегии Ермолова и главнокомандующих 1830–1840-х годов не было. После нескольких поражений горцы восточного Кавказа объявили о своей покорности, но это была всего лишь форма заключения перемирия. Авторы, эксплуатировавшие легенду о «замирении» края при Ермолове, игнорируют то обстоятельство, что уже в 1823–1825 годах Дагестан и Чечня фактически дезавуировали прежние соглашения. Черкесы в 1817–1826 годах вообще не помышляли о признании царской власти, поскольку считали своим покровителем турецкого султана.
В формировании данного мифа проявилась коллективная память Отдельного Кавказского корпуса о тех временах, когда их походы заканчивались «покорением» горцев. В эпоху Шамиля генералам пришлось решать задачи, скорее всего, непосильные и для героя, попавшего в опалу при Николае I. Характерная для дореволюционной историографии связь между либеральными эпохами Александра I и Александра II проявилась в том, что А. И. Барятинский был представлен «наследником» Ермолова. Остальные главнокомандующие от И. Ф. Паскевича до Н. Н. Муравьева пали жертвами негативного отношения к царствованию Николая I. Сама эта схема создавалась тогда, когда в горах звучали выстрелы мюридов Шамиля. Так представлена история войны в путеводителе по Тифлисскому военно-историческому музею. Так писали (и закрепляли тем самым в коллективной памяти) авторы многочисленных полковых историй. Такова она и в «классических» трудах дореволюционных ученых, и в современных школьных учебниках. Признание этой схемы снимает все вопросы о правомерности хронологических рамок – от Ермолова до Барятинского. «В деле покорения Кавказа ермоловская система была единственной верной системой, и жестоко поплатились те начальники, которые от нее отступали. Самое покорение Восточного Кавказа совершилось только тогда, когда граф Воронцов, а за ним князь Барятинский возвратились к той же ермоловской системе»[3]. Эти слова путеводителя по Тифлисскому военно-историческому музею – предельно сжатая военно-историографическая схема, благополучно живущая по сей день. Но эта схема, об изъянах которой уже говорилось, не могла появиться в одночасье, тем более что сам Ермолов опыта боев в Азии к 1817 году не имел. Следовательно, уже был период накопления негативного опыта, использованного этим прославленным генералом. Подразумевается, что война шла достаточно долго, чтобы прочие стратегические установки доказали свою несостоятельность, однако вышеуказанные источники этого очевидного противоречия стараются не замечать.
В какой-то мере традиционная хронология оправдана тем, что наиболее упорное сопротивление русским войскам действительно было оказано в Чечне и Дагестане с 1830 по 1859 год. Однако и в этом случае резонным остается вопрос о правомерности отнесения начала Кавказской войны к 1817 году. Названная дата является рубежной, но только в том смысле, что в это время на практике проявилось осознание правительством масштабности горской проблемы. В Петербурге поняли, хотя и не до конца, что для завоевания края, отделявшего Закавказье от остальной страны, нужно усилить тамошнюю армейскую группировку и поставить во главе ее авторитетного военачальника. Войне, длившейся уже целое столетие, дали наконец имя, что имело важные последствия для создания ее схемы, поскольку сложное явление сразу стали укладывать в многократно тиражированный формат, использовавшийся в военной историографии. Это вело также к концентрации внимания на противостоянии двух сторон, тогда как внутренние противоречия оставались в тени в полном соответствии с пренебрежением, которое военные историки всегда питали к «тыловым» сюжетам. Включению боев на Кавказе в список «настоящих» войн способствовало то, что в 1820-е годы там стали более щедро раздавать чины и награды, назначение туда перестало быть синонимом опалы. После эпохи наполеоновских войн (вкупе с предшествовавшими столкновениями великих держав за пределами Старого Света) действия вне Европы стали более тесно связываться с политической борьбой на континенте. Это обстоятельство внесло свою лепту в изменение отношения к войнам на азиатских окраинах, сразу повысило уровень общественного внимания к ним.
Рубеж между миром и войной в 1864 году обозначили высочайшими грамотами и рескриптами, извещавшими подданных о долгожданной победе, а также щедрыми награждениями. Ордена самых высоких степеней получили военачальники разных рангов, в том числе и брат императора – великий князь Михаил Николаевич. Он стал последним из четырех полководцев, удостоенных высшей воинской награды – ордена Св. Георгия I степени. Генерал Н. И. Евдокимов, успешно проводивший операции 1860–1864 годов в Черкесии, стал графом. На стене Спаса-на-Крови в Петербурге одна из памятных досок с указанием на деяния Александра II сообщала о том, что Кавказ был «умиротворен» именно в 1859 и 1864 годах.
Торопливость Петербурга с заявлением об умиротворении «мятежной» территории весной 1864 года во многом объясняется огромным внутри- и внешнеполитическим значением этого события. В это время империя подавляла восстание на западной национальной окраине, в Польше, причем борьба с партизанами принимала затяжной характер. Кроме того, правительству в сложную эпоху проведения реформ требовались зримые доказательства своей состоятельности.
Министр иностранных дел А. М. Горчаков писал князю А. И. Барятинскому 26 июля 1859 года: «Политический горизонт, дорогой князь, далеко не ясен… Если бы вы дали нам мир на Кавказе, Россия приобрела бы сразу одним этим обстоятельством в десять раз больше веса в совещаниях Европы, достигнув этого без жертв кровью и деньгами…»[4]
В советское время появились новые предпосылки для заключения Кавказской войны в нынешние традиционные рамки. Поскольку колониализм у отечественных историков 1930–1980-х годов являлся спутником капитализма, то отодвигание начала колониальной войны очень далеко от рубежа «буржуазной» эпохи, наступившей, по мнению тех же историков, в 1861 году, после отмены крепостного права, было очень неловким. «Национально-освободительное движение» являлось ответом на агрессию – а квалифицировать действия Ермолова именно так было удобнее всего. Забвение более ранних столкновений позволяло оставлять без внимания набеги, упоминание о которых непозволительно усложняло схему, не перегруженную реалиями (и потому довольно стройную).
Особенностью исследовательской оптики Кавказской войны является крайняя односторонность освещения этого эпохального явления из-за того, подавляющая масса источников – российского происхождения. Масштаб и характер внутреннего конфликта в горском социуме XVIII–XIX веков оцениваются почти исключительно на внешних свидетельствах. Это обстоятельство повышает внимание к событийной истории, при написании которой невозможно обойтись без сюжета (пролог, завязка, кульминация, развязка, эпилог), а сюжет по определению ограничен во времени.
К уходу от поиска действительных корней войны историков XIX – начала XX века подталкивало и характерное для того времени стремление придавать любой абстракции (победа, поражение) узнаваемое человеческое лицо. Назначением козла отпущения подменялся анализ причин неудач русского оружия, который подводил к признанию существования особой горской культуры, что было неприемлемо для ученых этого направления. Даже наиболее аналитичная книга известного публициста Р. А. Фадеева не отражала всей системности кризиса военной европейской культуры в противостоянии с горцами.
Штурм аула Салты 14 сентября 1847 года художник Ф. А. Рубо, 1886 год. Национальный музей Республики Дагестан им. А. Тахо-Годи. Россия
В XIX – начале ХХ века в ходу было выражение «Кавказские войны». Так называли весь процесс присоединения к России территории к югу от Кубани и Терека. Это было вполне логично, так как операции против горцев проходили одновременно с боями русско-турецких и русско-персидских войн. Эту официальную точку зрения обозначает и список сюжетов, заказанных Военным министерством в конце XIX столетия известному художнику-баталисту Ф. А. Рубо для «Храма славы» – Тифлисского военно-исторического музея. Семнадцать полотен должны были изображать важнейшие события: «Вступление императора Петра Великого в Тарки 13 июня 1722 года»; «Вступление русских войск в Тифлис 26 ноября 1799 года»; «Штурм Ленкорани генералом Котляревским 31 декабря 1812 года»; «Сражение под Елисаветполем 13 сентября 1826 года»; «Сдача крепости Эривани 1 октября 1827 года»; «Штурм аула Гимры 17 октября 1832 года»; «Взятие Ахульго 22 августа 1839 года»; «Штурм черкесами Михайловского укрепления 22 марта 1840 года»; «Взятие аула Дарго 6 июля 1845 года»; «Штурм крепости Салты 14 сентября 1847 года»; «Смерть Слепцова 10 декабря 1851 года», «Сражение при Курюк-Дара 24 июля 1854 года»; «Переход князя Аргутинского через снежные горы Кавказа»; «Взятие Гуниба и плен Шамиля 25 августа 1859 года»; «Штурм Карса в ночь на 6 ноября 1877 года». Такая временнáя протяженность соответствовала представлениям о масштабности исторической миссии России, но ставила под вопрос способность русского оружия обеспечивать быстрое решение государственных задач. Поэтому особо выделялась «Кавказско-горская война», окончание которой связывалось с манифестами апреля – мая 1864 года, извещавшими об окончательном покорении Западного Кавказа. Для Чечни и Дагестана столь же очевидным был 1859 год – капитуляция Шамиля. Эти даты ревизии не подвергались, поскольку включение в нее восстания лезгин (1863), выступления зикристов в Чечне (1864), волнений в Абхазии (1866), массового восстания в Терской области (1877–1878) низводило «великую» и «окончательную» победу над горцами до уровня достижения паузы между масштабными столкновениями. С учетом того, что само покорение Большого Кавказа составляло череду «возмущений» и «замирений», это было совершенно неприемлемо для официальной историографии. Здесь примечательно то, что авторы дореволюционных работ, охотно связывавшие русско-турецкие войны с действиями горцев, уклонились от включения кровавых событий 1877–1878 годов в Чечне и Дагестане в контекст тогдашнего противостояния двух империй.
В отечественной историографии приверженность широкой трактовке понятия «Кавказские войны» сохранялась до 1960-х годов. В Советской исторической энциклопедии Кавказскими войнами названы боевые действия XVIII–XIX веков, «…связанные с завоеванием Кавказа русским царизмом», а также «…подавление царизмом ряда антифеодальных движений кавказских народов, вооруженное вмешательство России в феодальные междоусобицы на Кавказе, войны России с претендовавшими на Кавказ Ираном и Турцией». При этом была особо выделена «собственно Кавказская война» 1817–1864 годов. В 1973 году Большая советская энциклопедия ограничила Кавказскую войну (а не войны, как это называлось ранее) 1817–1864 годами, а географически – Чечней, Горным Дагестаном и Северо-Западным Кавказом. Это усилило позиции тех, кто делал акцент на ее национально-освободительном характере, поскольку вторжения русских войск на территорию Чечни и Дагестана и устройство там опорных пунктов имперской власти, безусловно, затмевают набеговую составляющую конфликта, которая была самой главной в XVIII – начале XIX столетия. Это обстоятельство явно играет не последнюю роль в том, что большинство современных историков из северокавказских республик настойчиво придерживаются традиционных хронологических рамок: в 1817–1864 годы агрессором безусловно выглядит российская сторона, тогда как в «доермоловский» период это не столь очевидно.
В советской историографии периодически ставился вопрос о корректности принятых хронологических рамок Кавказской войны, но заметных последствий возникавших дискуссий не наблюдалось. Изучение процесса включения в состав Российской империи пространства между Черным и Каспийским морем также не привело к преобладанию какого-то наиболее убедительного представления о его характере.
В советской историографии система доказательств и обращения к источникам находилась в полном подчинении теоретическим схемам. Поэтому в изучении Кавказской войны в 1930–1970-е годы происходило тасование «антиколониального» и «антифеодального» акцентов, сопровождавшееся поиском классовых противоречий. Кавказскую войну настойчиво пытались встроить в марксистко-ленинскую картину общемирового процесса смены формаций и освободительной борьбы народов. Повышенное внимание к социальным и экономическим вопросам, характерное для советской историографии, автоматически отодвинуло на задний план изучение военной культуры. Тезисов о бездарности царских генералов и героизме горцев оказывалось достаточно для объяснения причин небывалой продолжительности войны. Разделение противников по социальному признаку позволяло уйти от их национальной маркировки. Все, что могло бросить тень на горцев как братьев по классовой борьбе (набеги, кровавые междоусобицы, участие туземной знати в восстаниях), старательно затушевывалось.
Устойчивая тенденция включения движения горцев в мировой освободительный процесс способствовала сужению хронологических рамок войны, поскольку только Шамиль идеально «совпадал» с европейскими потрясениями 1830–1840-х годов и пресловутой революционной обстановкой в России накануне отмены крепостного права. Восторжествовавший в 1950-е годы тезис о мирном вхождении народов в состав многонационального государства требовал изоляции долгого и кровавого покорения Черкесии, Чечни и Дагестана от сравнительно мирного присоединения прочих территорий Северного Кавказа и Закавказья. Состояние советской историографии Кавказской войны демонстрирует судьба книги Н. И. Покровского «Кавказские войны и имамат Шамиля», завершенной в 1940 году и опубликованной только 60 лет спустя. Автор отказался от многих идеологических и методических штампов и сумел создать труд, выглядевший новаторским даже в начале XXI века. Таким образом, нынешние временные рамки Кавказской войны – продукт развития отечественной историографии в рамках формационного учения, «антифеодально-антиколониальной» парадигмы, результат стремления втиснуть исторические реалии в концепцию добровольного вхождения народов в состав России.
Регулярные столкновения русских войск с горцами начались при Петре Великом. Во время Персидского похода 1722–1723 годов произошло несколько сражений с дагестанскими ополчениями. Ситуация повторилась в 1796 году, когда русская армия двинулась в Персию – для наказания за разорение Грузии. С начала 1730-х годов регулярно происходили стычки на линии русских укреплений по Тереку и Кубани. Ответом на набеги горцев стали карательные экспедиции. Первый серьезный бой с чеченцами произошел вовсе не при Ермолове, а в 1732 году. Затем, в 1750–1780-е годы, набеги чеченцев пытались прекратить, используя «наказания» в форме разорения аулов. В 1775 году в отместку за смерть известного ученого С. Г. Гмелина, умершего в плену у кайтагцев, их земля была опустошена по распоряжению Екатерины II. В 1783 году А. В. Суворов разгромил ногайские кочевья на Кубани. В 1785 году шейх Мансур объявил русским священную войну, в ходе которой погибли тысячи людей. В 1789 и 1791 годах корпуса генерала Ю. Б. Бибикова и генерала И. В. Гудовича, наступавшие на Анапу, подвергались постоянным нападениям черкесов. В 1774, 1778–1779, 1785, 1794–1795, 1804 и 1810 годах с разной степенью жестокости были подавлены выступления кабардинцев. Немало было пролито в XVIII – начале XIX века и осетинской крови, поскольку Россия была заинтересована в установлении контроля над трассой будущей Военно-грузинской дороги. В 1800 году соединенный русско-грузинский отряд на реке Иори разгромил ополчение дагестанского правителя Омар-хана, намеревавшегося вторгнуться в Кахетию. В 1806 году состоялся поход в Дагестан, был штурмом взят Дербент. В 1807 году крупные отряды русской армии в очередной раз «умиротворяли» Чечню. В 1811 году у города Куба многотысячное ополчение аварцев, лакцев и табасаранцев потерпело поражение. Таким образом, до 1817 года было пролито так много крови с обеих сторон, что признание этой даты каким-то «началом» Кавказской войны не выдерживает никакой критики.
1817 год можно выделить как начало одного из этапов присоединения Кавказа. До того времени действия русских войск были в основном «рефлекторными», вызванными набегами горцев. Теперь командование перешло к планомерным операциям (карательные и превентивные экспедиции, устройство крепостей в стратегически важных точках, экономическая блокада, прокладка просек и дорог, выселение горцев на равнину, основание казачьих станиц для закрепления российского «присутствия»). Но «плановый» характер операций русской армии не следует преувеличивать: по-прежнему огромную роль играла необходимость давать ответ на действия противника.
Эта война не обычное столкновение двух государств (или коалиций) с довольно четкими хронологическими границами, определенными политическими или экономическими предпосылками и соблюдением обеими сторонами общепринятых (в европейском смысле этого слова) правил ведения боевых действий, а один из первых крупных цивилизационных конфликтов. Для ее изучения можно попытаться рассматривать этот конфликт как бы изнутри, путем анализа процессов, происходивших в недрах одного из его участников – русской армии. Дело в том, что с горцами воевало не Российское государство как таковое, а особые вооруженные организации, сложившиеся в ходе этого затяжного конфликта: Кубанское и Терское казачьи войска, Отдельный Кавказский корпус. Для этих структур, полностью подчинявшихся Военному ведомству, война с горцами была не просто выполнением «профильных» задач – она стала частью их быта.
В основе этой книги лежит текст монографии «Армия России в Кавказской войне XVIII–XIX веков», выпущенной издательством «Европейский дом» в 2007 году, а также нескольких статей, опубликованных позднее в периодических изданиях и сборниках.
Широкое использование мемуаров в данной работе объясняется тем, что при решении поставленных задач они не только не уступают архивным документам, но и по многим параметрам их превосходят. Причины этого кроются не только и не столько в сознательном искажении картины, сколько в малой способности документа отразить суть и характерные особенности реальных событий. Здесь уместно привести слова видного военного теоретика и историка, профессора Николаевской академии Генерального штаба генерал-лейтенанта А. А. Свечина: «Во все времена встречалось лишь небольшое число людей, способных точно наблюдать боевые явления; между показаниями очевидцев постоянно наблюдаются крупные противоречия; а тот ворох документов, который оставляет война, отражает по преимуществу намерения начальников…»[5] И. А. Шестаков, будущий морской министр и автор воспоминаний, был участником экспедиции генерала И. Р. Анрепа[6], который задумал совершить рейд по горам в районе нынешнего города Сочи, но, узнав о подготовке горцев к обороне ущелий, повел войска по берегу моря. За два дня войска, прикрываемые с моря флотом, прошли 14 верст, потеряв при этом только убитыми около 500 человек. В рапорте же Анрепа указывалось, что экспедиционный корпус преодолевал «28-верстное укрепленное дефиле». Мемуарист отмечал, что генерал «…перестроил фикцию в факт и придумал номенклатуру, соответственную отложенному первоначальному намерению, а не действительности»[7].
Донесения и другие официальные документы – сочинения особого жанра, имеющего свои законы, приемы отражения и искажения действительности, свой язык и внутреннюю структуру. В обороты речи, принятые для обозначения того или иного явления, втискивали разные реалии, и лишь незначительные нюансы, видимые только тренированному глазу, нередко понятные только современнику или человеку, знакомому с контекстом, несли основную информацию о произошедшем событии.
В отличие от «европейских» войн, где эпизоды сражения наблюдались и оценивались с разных позиций и разными людьми, в Кавказской войне очень часто никто не мог выдвинуть альтернативный вариант описания событий, поскольку текст командира экспедиционного отряда оказывался единственным. Именно это обстоятельство отметил в своих записках тот же Шестаков: «Никто не ожидает точности в официальных реляциях. Степень искажений истины, по самолюбию или чувству самосохранения, зависит от правил пишущего. Есть, однако, пределы, налагаемые тем же чувством заботливости о себе, напоминающим о возможности несогласия соучастников с взглядами оправдывающегося деятеля»[8]. Известен случай, когда автор победного донесения был уличен в том, что боя, за который он получил награду, вообще не было. Мемуаристы без обиняков писали о таком сомнительном «творчестве» на Кавказе: «…Коменданты укреплений начали придумывать вылазки, даже выдумывать их, и грязной ложью приобретали то, что прежде добывалось чистой кровью»[9]. Реальная картина событий заметно искажалась обычаем указывать потери противника в 20–40 раз выше собственных. Важным является и то обстоятельство, что сам военный лексикон XVIII–XIX веков, являвшийся частью европеизированной военной культуры, далеко не всегда годился для вербализации местных реалий.
Особенностью корпуса источников о Кавказской войне является то, что подавляющая масса их освещает события с российской стороны. Объясняется это тем, что народы, оказывавшие сопротивление России, не имели своей письменности, а немногие документы, написанные на арабском языке, практически все вышли из-под пера ученых мулл и содержат очень мало информации, востребованной для данной работы. Кроме того, ряд этих сочинений, сохранившихся только в печатном виде, прошел жесткую цензуру русских издателей. Эта односторонность источниковой базы создает трудности при реконструкции картины событий двухвековой давности. Нет возможности посмотреть на русскую армию глазами противника, собрать репрезентативный материал для анализа восприятия местными жителями поведения чинов Отдельного Кавказского корпуса.
В фокусе внимания данной работы не военные действия как таковые, а функционирование узкоспециализированной структуры (армии) в специфических условиях Северного Кавказа и Закавказья.
Шестаков И. А. Полвека обыкновенной жизни. Воспоминания. Ч. 1. С. 123 // Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (далее – ОР РНБ). Ф. 856. Д. 1.
Имеется в виду Иосиф Романович Анреп – Эльмпт. Приставку к фамилии получил позднее, в 1853-м году – Прим. авт.
Свечин А. Тактические уроки Русско-японской войны. СПб., 1912. С. VI.
Движение горцев Северо-Восточного Кавказа в 20–50 гг. XIX в. Сборник документов. Махачкала, 1959. (Далее – ДГСВК). С. 676.
Там же. С. 281–282.
Там же. С. 24.
Путеводитель по Кавказскому военно-историческому музею. Изд. 4-е. Тифлис. 1913. С. I–II (паг. 1-я)
Михайловский-Данилевский А. И. Описание Турецкой войны в царствование императора Александра, с 1806 до 1812 года. СПб., 1843
Богданович М. И. Походы Румянцева, Потемкина и Суворова в Турции. СПб., 1852
Хроника включения Кавказа в состав Российской империи
А. С. Пушкин, творчество которого играет огромную роль в формировании мировоззрения россиян, так изложил в поэтической форме в эпилоге «Кавказского пленника» существовавшие в его эпоху представления о схеме продвижения России на пространстве между Черным и Каспийским морем:
«Так Муза, легкий друг Мечты,
К пределам Азии летала
И для венка себе срывала
Кавказа дикие цветы…
Быть может, повторит она
Преданья грозного Кавказа;
Расскажет повесть дальних стран,
Мстислава древний поединок,
Измены, гибель россиян
На лоне мстительных грузинок.
И воспою тот славный час.
Когда, почуя бой кровавый,
На негодующий Кавказ
Поднялся наш орел двуглавый;
Когда на Тереке седом
Впервые грянул битвы гром
И грохот русских барабанов,
И в сече, с дерзостным челом,
Явился пылкий Цицианов;
Тебя я воспою, герой,
О Котляревский, бич Кавказа!
Куда ни мчался ты грозой —
Твой ход, как черная зараза,
Губил, ничтожил племена…
Ты днесь покинул саблю мести,
Тебя не радует война;
Скучая миром, в язвах чести,
Вкушаешь праздный ты покой
И тишину домашних долов…
Но се – Восток подъемлет вой!..
Поникни снежною главой,
Смирись, Кавказ: идет Ермолов!
Пушкин заявил о присутствии России в этом регионе с древних времен, доказательством чего было легендарное Тмутараканское княжество, последние упоминания о котором в русских летописях относятся к 1024 году. Именно здесь правил легендарный князь Мстислав Владимирович, воевавший с касогами (так назывались на Руси предки современных адыгов). Их предводитель Редедя вызвал его на поединок. Дав обет в случае победы построить церковь во имя Богородицы, Мстислав одолел Редедю. Это событие было обязательным сюжетом в исторических сочинениях о древней Руси, подобно рассказу о расправе княгини Ольги с древлянами или походу князя Игоря на половцев.
Слова об изменах и гибели россиян «на лоне мстительных грузинок» – намек на судьбу князя Юрия, сына Андрея Боголюбского. Потерпев неудачу в междоусобицах на Руси, он скрывался в половецких становищах, откуда судьба его привела прямо в опочивальню грузинской царицы Тамары. Юрий стал ее мужем и успешно командовал ее войском. Однако вскоре утратил ее расположение, получил развод и дважды неудачно пытался поднять мятеж против бывшей супруги, за что был выслан из страны.
Еще в 1550–1570-е годы русские периодически помогали своим северокавказским союзникам в междоусобицах и в борьбе с крымскими татарами, а отряды кабардинцев воевали совместно с царскими ратями в Ливонии, на литовской и крымской границах. В 1588 году в устье Терека была основана крепость Терки. На рубеже XVI–XVII веков Россия решила обеспечить связь с Грузией, своим новым стратегическим партнером, путем установления на престоле в шамхальстве Тарковском грузинского царевича. В 1594 и 1605 годах русские рати дважды разбивали отряды шамхала, но затем оказывались в западне и уничтожались горцами при отступлении. Эти истории в различных масштабах повторяли боевые действия в последующие века. Российские войска, не встречая большого сопротивления, шли вперед и достигали пункта, который считали «точкой победы». Затем, не получив от местных жителей признания покорности, испытывая проблемы со снабжением, они уходили восвояси, причем при отступлении несли существенные потери.
После этих катастроф последовала более чем вековая пауза. Стычки казаков с кумыками и чеченцами на Тереке не выходили за рамки обычной жизни азиатского пограничья того времени. Во время русско-турецкой войны 1711 года татары, ногайцы и черкесы разорили земли вокруг Пензы и Саратова, повторив набег в 1717 году. Ответным шагом стало строительство в 1715–1720 годах оборонительных линий (Царицынская, Моздокская), а также карательные экспедиции. До некоторой степени прикрытием южных русских уездов служили калмыки, кочевавшие в междуречье Волги и Дона и враждовавшие с племенами Предкавказья.
В результате Персидского похода в 1722–1723 годах к России было присоединено западное побережье Каспия, и, хотя затем эти земли пришлось поэтапно оставить и начать все фактически заново уже в начале XIX века, это предприятие Петра I имеет все основания считаться началом завоевания Кавказа. Устройство пограничной линии, протянувшейся к 1783 году от устья Кубани до устья Терека и состоявшей из нескольких десятков укреплений разного класса, было воспринято горцами как вызов. Нападения в поисках добычи, для демонстрации удальства, для мщения за родственников, погибших в предшествующих стычках, происходили едва ли не ежедневно.
Русское командование пыталось решить проблему набегов мирными соглашениями и карательными операциями. Соглашения не выполнялись, а походы за Терек и разорение аулов только увеличивали число жертв с обеих сторон. В 1732 году отряд полковника Коха (300 пехотинцев и 200 казаков) сжег аул Чечен, но был разбит в лесном бою недалеко от аула Эндери, потеряв при этом 125 убитыми и 75 ранеными. В 1758 году Военная коллегия приказала наказать чеченцев за набеги, рассчитывая устрашить их разорением приграничных аулов. Заметного результата получить не удалось: нападения продолжались, равно как и карательные экспедиции, особенно масштабные в 1769 и 1783 годах. В 1785 году мусульманский проповедник Ушурма, принявший титул шейха Мансура, объявил русским священную войну. Для его пленения был направлен отряд полковника Ю. Н. де Пьери в составе четырех батальонов при двух орудиях. Шейха захватить не удалось, а сам отряд при возвращении был истреблен чеченцами в лесном бою. В дальнейшем столкновения на Тереке продолжались. В 1807 году несколько чеченских аулов, в том числе большое селение Атаги, были стерты с лица земли отрядом генерала Булгакова.
Кровавым было и покорение Кабарды. До начала 1770-х годов русско-кабардинские отношения в целом развивались под знаком союзничества, но ситуация коренным образом изменилась после ликвидации угрозы нападения крымских татар. Напряженность, нараставшая в течение десяти лет после основания крепости Моздок (1763), привела к мощному восстанию 1774 года, ставшему первым в череде выступлений местной знати, поддержанной значительной частью простых общинников (1778–1779, 1785, 1794–1795). Весной 1779 года кабардинцы совершили несколько сильных набегов на русские поселения, а летом осадили Марьинскую и Павловскую крепости. 29 сентября произошло сражение на реке Малке, в котором кабардинское ополчение было разбито. «Спокойствие» кабардинцев началось только с 1826 года.
В 1770 году был заключен договор с несколькими «обществами» Восточной Осетии на следующих условиях: русские оказывают осетинам военную помощь, оплачивают часть расходов по строительству мостов в долине Терека; осетины содержат в исправности дорогу и помогают проходящим командам и курьерам. Несмотря на это и другие соглашения, «шалости» на дороге продолжались, что вызывало ответные действия. Несколько восстаний осетин были подавлены с исключительной даже для этих мест жестокостью. Основным видом операций русской армии на Кавказе в XVIII веке были карательные экспедиции, имевшие своей целью заставить горцев отказаться от набегов.
После присоединения Грузии в 1801 году логика конфликта, о которой пойдет речь в следующем параграфе, привела к тому, что русские войска в двух войнах с Персией (1804–1813 и 1826–1828) продвинули границу империи до реки Аракс. Силой к России были присоединены Имеретия, Мингрелия и Гурия, с 1810 года подданными русского царя стали числиться правители Абхазии. Когда рассматривался вопрос о присоединении Грузии, в Петербурге полагали, что овладение Закавказьем поможет «обуздать» горцев с помощью как военных экспедиций с южного направления (о невозможности таких действий не догадывались), так и экономической блокады (в столице были уверены, что чеченцы, осетины и дагестанцы едят хлеб, выращенный в грузинских долинах). Кроме того, это была «обильная страна произведениями природы»: владение Грузией способствовало развитию торговли с Востоком, позволяло атаковать Турцию в Анатолии. Владения Георгия XII не были изолированным «островом», а являлись частью политического комплекса Закавказья. Вступая во владение Карталинией-Кахетией, Россия включалась в сложнейшую систему местной политики.
В 1817 году начался качественно новый этап присоединения Кавказа к России: постепенное установление контроля над горными районами Адыгеи, Чечни и Дагестана. Этой цели правительство рассчитывало достичь комплексом силовых и мирных средств: карательными экспедициями, устройством крепостей в стратегически важных точках, экономической блокадой, сведением лесов, строительством дорог, выселением горцев на равнину, основанием казачьих станиц на землях горцев для закрепления российского присутствия. Именно бои в этих областях и стали впоследствии называть Кавказско-горской войной. После нескольких крупных поражений в первых столкновениях чеченцы и дагестанцы объявили о своей покорности, но уже в начале 1820-х годов сопротивление стало нарастать и не прекращалось до 1859 года, причем в 1840–1847 годах правительство фактически утратило контроль над Чечней и Дагестаном. С 1801 года, когда русские войска взяли на себя обеспечение безопасности Грузии, и до установления спокойствия в Дагестане в конце 1850-х годов местом постоянной напряженности была Лезгинская линия, прикрывавшая Кахетию от горских набегов.
Одновременно с войной на Восточном Кавказе ни на один день не прекращались боевые действия в Адыгее. Только весной 1864 года племена Западного Кавказа одно за другим объявили о своей покорности. В 1866 году подавлением очередного массового восстания завершилось присоединение Абхазии, начавшееся еще в 1810 году, когда в Сухуми был размещен небольшой русский гарнизон. В последующее десятилетие власти делали все возможное, чтобы предотвратить попытки новых масштабных восстаний. На Западном Кавказе этого во многом удалось достичь путем организации массовой эмиграции черкесов в Турцию. В Дагестане и Чечне в 1877 году правительство утратило контроль над несколькими районами: начало Русско-турецкой войны породило надежду на возможность свержения власти «неверных». Командованию Кавказским корпусом пришлось вести полномасштабные боевые действия с применением артиллерии.
Таким образом, анализ событий XVIII–XIX веков на Северном Кавказе и в Закавказье свидетельствует о том, что война, длившаяся более полутора столетий, распадалась на множество разновременных, разномасштабных и разнохарактерных конфликтов, заполнивших собой период с 1722 по 1878 год. Покорение Адыгеи, Абхазии, Кабарды, Осетии и Северо-Восточного Кавказа невозможно рассматривать вне связи с присоединением к России Закавказья и вне связи с российско-турецким и российско-персидским противостоянием, проявившимся в войнах XVIII–XIX веков.
На процесс присоединения Кавказа большое влияние оказывала общая геополитическая и военно-стратегическая обстановка. В XVI столетии, когда, собственно, и было положено начало русско-кавказским отношениям, Москва уверенно развивала стратегическое наступление на восток покорением Казани и Астрахани. Поиск надежного рубежа, которым на равнине могла быть только не переходимая вброд река, неминуемо должен был вывести на линию Кубань – Терек. Неоспоримым признаком такой «пограничности» стало формирование на берегах этих рек казачьих вольных общин. Однако ни о каких земельных приобретениях здесь Москва даже не мечтала: она искала помощи в борьбе с вассалом Турции – Крымским ханством, являвшимся тогда главной угрозой на южном направлении. Естественным союзником оказалась Кабарда, ставшая данником татар еще в XIII веке, когда орды Батыя хлынули в предгорья Северного Кавказа. Но дружба с кабардинцами осложняла отношения с кумыками, от поведения которых зависела безопасность русской восточной торговли, а также спокойствие на границе в районе Астрахани. Кроме того, они были буфером между Персией и Россией и союзниками в борьбе с ногайцами. В свою очередь для кумыков Россия была щитом от набегов крымских татар, посредником в спорах с кабардинцами, опорой в конфликтах с другими дагестанскими племенами и персами. При этом сами кабардинцы и кумыки настороженно относились к любым попыткам русских обосноваться на Северном Кавказе.
Смута начала XVII столетия, войны с Польшей, Швецией и Крымом, присоединение Сибири отвлекли внимание Москвы от Кавказа, тем более что продвижение туда началось с двух уже упоминавшихся ошеломляющих поражений в 1594 и 1605 годах. Важной причиной осторожного поведения России на Кавказе в допетровский период был ее скромный военный потенциал: крупномасштабные акции ограничивались удаленностью от исторического центра Московии.
На протяжении всего периода продвижения России на Кавказ ее главным стратегическим противником была Турция. Притязания Порты на этот регион подкреплялись основанием здесь еще в XVI–XVII веках Анапы, Суджук-кале (Новороссийск), Сухум-кале (Сухум), Поти. Однако влияние комендантов этих турецких крепостей не распространялось многим далее крепостных валов. В Абхазии турки держались только при помощи местной знати, заинтересованной в их поддержке. Черкесы внимательно следили, чтобы Анапский паша не превращался в местного владыку, и сопротивлялись устройству других турецких крепостей на Кавказском побережье. Крымские ханы считали весь Западный Кавказ своим владением, но сами его жители думали иначе. Итальянский путешественник К. Главани писал в конце XVII века: «Адыгея ни от кого не зависит и состоит под покровительством крымского хана, насколько сама признает это для себя удобным; в случае предъявления им каких-либо чрезвычайных требований отвергает их без стеснения»[10]. В 1774 году русские впервые в этом регионе столкнулись с турками (экспедиционный отряд генерала Г. Тотлебена). Затем каждая русско-турецкая война (1789–1791, 1806–1812, 1828–1829, 1853–1856, 1877–1878) сопровождалась сражениями царских и султанских войск в Закавказье. На протяжении всей истории кавказских войн Турция поддерживала противников России: во время конфликтов между державами – явно, во время мира – тайно. Поддержка эта выражалась в финансировании, в поставках оружия, боеприпасов, в посылке эмиссаров, подстрекавших мусульман и язычников к борьбе против христиан. Горцы рассматривали подарки от имени султана как дополнительный доход от набегов на русские земли. Заметную роль в организации турецкой помощи играли выходцы с Кавказа, такие, например, как Сефер-бей, адыг по национальности. Во время мира Стамбул старался избегать дипломатических осложнений. Так, в 1845 году была сорвана попытка вербовки воинов неким Хасаном Хасби, действовавшим от имени Шамиля.
Несмотря на то что Турция всячески демонстрировала свою солидарность с горцами, она так и не смогла преодолеть их недоверие. Когда в 1791 году султан предпринял попытку восстановить свою гегемонию на Кавказе и двинул 30-тысячную армию от Анапы через Кабарду на Кизляр, она была разгромлена в основном силами местных жителей, оказавших впоследствии не менее ожесточенное сопротивление и русским войскам. Во время кампаний 1806–1812 и 1828–1829 годов адыгейские племена уклонились от совместных операций с турками. Более того, когда в 1806 году турецкий флот подошел к Сухум-кале, чтобы высадить десант и наказать «ослушника» Келеш-бея, его встретило приготовившееся к бою многотысячное местное ополчение. Турки настроили против себя и Шамиля, отказавшегося координировать с ними свои действия. Во время Крымской войны горцы западного Кавказа уклонились от сотрудничества с антироссийской коалицией.
В то же время в годы войн с Турцией отвлечение частей на борьбу с горцами оказывало сильное влияние на планы командования. На Кавказе к началу Крымской войны держали 270 тысяч штыков и сабель, но в момент военной тревоги на турецкой границе оказалось всего 7 тысяч. Это объяснялось не только оперативной обстановкой в Адыгее, Чечне и Дагестане. До второй половины XIX века положение Закавказья в составе Российской империи вполне можно сравнивать с положением какого-нибудь заморского владения европейской колониальной державы. Только устройство надежных коммуникаций (Военно-Грузинская, Военно-Осетинская и Военно-Имеретинская дороги, регулярное пароходное сообщение на Черном и Каспийском морях, Закавказская железная дорога) решило проблему своевременной доставки войск к южным границам и их снабжение всем необходимым. Во время Крымской войны русское командование даже допускало возможность капитуляции фортов Черноморской береговой линии, поскольку их гарнизонам при появлении английского флота было некуда отступать по суше, которая к тому времени уже четверть века считалась российской! Обеспечение значительных контингентов за счет местных ресурсов оказывалось невозможным, подвоз провианта и других припасов из России был крайне затруднен. Это вынуждало держать на южных рубежах небольшие силы, которые не могли сдержать натиск турецких и персидских войск. То, что русские не могли спасти свои новые владения от ужасов вражеского вторжения, производило крайне неблагоприятное впечатление на местное население.
Победы и неудачи России в войнах с турками оказывали существенное влияние на ситуацию на Северном Кавказе. Так, взятие штурмом в 1828 году считавшейся неприступной крепости Карс повлекло за собой умиротворение ряда племен в Дагестане. Бухарестский же мир 1812 года (возвращение Турции Поти, Анапы, Ахалкалаки) вызвал восстание в Кахетии, выступление осетин, хевсуров, пшавов и тушетов.
Таким образом, уже в первой половине XVIII века поведение России на Кавказе стало определяться стратегическим соперничеством с Турцией. Империя быстро наращивала свою военную мощь за счет модернизации армии по европейским образцам, что создавало принципиально иные условия для проведения внешней политики. В результате даже в неблагоприятных условиях Закавказья русские войска регулярно брали верх над армиями султана.
Иран был более слабым противником. Даже в периоды могущества его притязания ограничивались Восточной Грузией, Азербайджаном и Дагестаном. Уже в начале XVIII века Персия была не в состоянии противостоять России: в 1722–1723 годах. Петр Великий без особых усилий присоединил к империи западное и южное побережье Каспия, а его наследники отказались от этих приобретений не по причине персидского реванша, а из-за турецкой угрозы, большой смертности войск и экономической нецелесообразности сохранения за Россией этих земель, казавшихся ранее богатейшими. В 1795 году корпус В. А. Зубова, пройдя без особых усилий весь Дагестан и Азербайджан, в очередной раз доказал полное превосходство русского оружия. Обоснованной выглядит позиция грузинского историка Н. М. Кортуа, считающего, что генеральная линия политики России по отношению к Ирану в XVIII–XIX веках была достаточно четко сформулирована министром иностранных дел К. В. Нессельроде в 1827 году: «Выгоднее для России иметь в Персии мирного, необразованного и слабого соседа, подобно Турции, и употребить все возможные старания и соделать обе сии державы в Азии потребителями наших произведений, получая через их посредство как их произведения, так и самой Индии, за весьма выгодную цену»[11].
Если после поражения в войне 1804–1813 годов Персия еще вынашивала планы реванша, то сокрушительный разгром в 1826–1829 годах означал конец всех мечтаний Тегерана о возвращении былого влияния в Закавказье. Во время войн с Россией персы, так же как и турки, пытались активизацией действий горцев Западного Кавказа отвлечь часть русских войск и тем самым облегчить задачу своим армиям. Начальник Главного штаба И. И. Дибич в 1828 году получил известие о том, что в Анапу приехали два персидских хана с конвоем в 40 человек, которые подстрекали горцев к нападению на русские границы. В Персии находили убежище те представители горской и закавказской знати, которые не находили общего языка с русскими властями. Хотя в Дагестане и Азербайджане к самим туркам и персам относились настороженно, им отдавалось предпочтение как единоверцам. Поэтому при каждом обострении ситуации тамошние противники России ждали помощи от Тегерана. Заметное влияние на поведение Персии оказывала Англия, которая видела в России своего главного соперника в этом регионе. Эмиссары Лондона подкупали влиятельных сановников, поставляли вооружения и боеприпасы, присылали инструкторов. После 1829 года влияние Персии на кавказские дела ничтожно, хотя «шалости» на границе и приют, который находили на персидской территории беглые «мятежники», оставались сильными раздражителями для русских дипломатов и местной администрации.
То, что формально Западный Кавказ и значительная часть Дагестана были «трофеем» России в войнах с Турцией и Персией, имело большое значение с международной точки зрения. Однако для самих горцев соответствующие пункты мирных договоров решительно ничего не значили. Поведение адыгов и, например, бессарабцев оказалось различным. Во время каждого конфликта с Турцией или Персией ожидалось восстание мусульман Кавказа, и эти ожидания (в целом ни разу не оправдавшиеся) наложили негативный отпечаток на отношение правительства и военного руководства к местному населению. Многочисленные всеподданнейшие адреса патриотического содержания, представленные в 1876–1877 годах мусульманами Кавказа, не могли поколебать стойкого недоверия к ним со стороны командования. Возможность крупномасштабного мятежа в Чечне и Дагестане до Первой мировой войны учитывалась при составлении планов операций в Закавказье. На массовое выступление горцев в этот же период рассчитывали и в турецких штабах.
В конце XVIII века Кавказ стал перекрестком международных противоречий, частью так называемого восточного вопроса. В 1791 году Турция, пытаясь минимизировать потери при заключении мира с Россией, сделала все возможное и невозможное, чтобы втянуть в переговорный процесс европейские державы, которые и без того были озабочены успехами Петербурга в пространстве между Каспийским и Черным морями. Наибольшую активность проявляла Англия, хотя до известной степени русско-английский антагонизм в 1800–1820 годах смягчался союзническими отношениями, а в 1820–1840 годах – опасением возрождения французского влияния на Среднем Востоке. Лондон считал приобретения России на Кавказе нарушением «европейского равновесия», угрозой для британских владений в Индии и для британской торговли с Востоком. Поворотным моментом в кавказской политике Англии становится заключение в 1829 году Адрианопольского мирного договора, по которому Турция уступала России Черноморское побережье и важный в стратегическом отношении Ахалцыхский пашалык. Британское посольство в Константинополе превратилось в своеобразный антироссийский центр, которым руководили Д. Уркварт и Д. Понсоби, фанатично преданные идее изгнания России за Кубань и Терек. При покровительстве турецких властей они и их сторонники посылали в Черкесию своих эмиссаров, снабжали горцев оружием и припасами.
Русское правительство проявляло обоснованную нервозность в случаях особой активности английских купцов в районах, которые Петербург считал зоной своих интересов. Это четко артикулировал известный российский публицист Р. А. Фадеев: по мнению которого, у британцев дело «…начинается ситцами, а кончается созданием подвластной империи в 150 миллионов жителей»[12]. Хотя, разумеется, не было и речи о колонизации Кавказа Великобританией по индийскому или канадскому образцу, ее активность здесь была сильным раздражителем для русского правительства. После Крымской войны Англия попыталась сделать из Кавказа «вечную болячку» России – затянуть по возможности войну с горцами, что давало возможность оказывать давление на Петербург, а также истощать российскую казну военными расходами.
В Англии находили моральную и финансовую поддержку польские революционеры, решившие превратить Кавказ в антироссийский фронт, причем диапазон планов колебался от формирования диверсионных отрядов из поляков-дезертиров до организации «всеобщего» восстания украинцев, а также кубанских и донских казаков с последующим походом на Москву. В 1857 году англичане оказали помощь Т. Лапинскому, высадившемуся с отрядом поляков и венгров в районе Геленджика.
Влияние Франции на кавказские дела было намного слабее английского. Ее демарши по поводу русской активности на Кавказе в XVIII столетии были не более чем частью общей протурецкой линии, характерной для внешней политики Парижа. В начале XIX столетия кавказская карта становилась все более сильной в руках французских дипломатов, поскольку на кон были поставлены интересы французской торговли. Франция вела здесь свою игру, лавировала между Россией и Англией, стараясь не допустить абсолютного перевеса одной из сторон. Это проявилось во время Крымской войны: Париж более чем прохладно воспринял идею проведения крупномасштабной операции в Закавказье и отторжения этого края от России.
Из других европейских стран свое внимание к Кавказу демонстрировала Австрия, которая не имела в этом регионе никаких интересов, но пыталась «продажей» своего голоса в дипломатических переговорах выторговать себе уступки на Балканах. Кроме того, вмешательство Вены во все вопросы международной политики являлось естественным проявлением великодержавного статуса двуединой монархии.
Огромное значение кавказской проблемы для российской дипломатии поясняет письмо канцлера А. М. Горчакова князю А. И. Барятинскому от 26 июля 1859 года: «…Если бы вы дали нам мир на Кавказе, Россия приобрела бы сразу одним этим обстоятельством в десять раз больше веса в совещаниях Европы, достигнув этого без жертв кровью и деньгами…»[13] Влияние внешнеполитического фактора проявилось в стремлении России как можно основательнее продемонстрировать свое господство на Западном Кавказе. По условиям Адрианопольского мирного договора 1829 года Турция уступила России Черноморское побережье, что было очень важно для покорения Абхазии и Адыгеи. Теперь Петербург имел юридические основания для установления морской блокады, строительства фортов и дорог. Для пресечения контактов черкесов с турками на Черноморском побережье с 1830 по 1842 год была создана цепочка из 17 укреплений от Новороссийска до Гагр. Центральным пунктом должна была стать крепость Геленджик, основанная в 1831 году.
Все эти пункты с первого до последнего дня своего существования (ликвидированы в 1854 году из-за угрозы нападения английского флота) постоянно, если не сказать ежедневно, подвергались нападениям черкесов. Они являлись не опорой, а лишь символом русской власти, о чем в своем рапорте Николаю I откровенно заявил Ф. Ф. Торнау, совершивший разведывательную поездку по Западному Кавказу. Император и руководство Военного ведомства требовали как можно скорее покорить Адыгею и Абхазию, чтобы не давать повода для разговоров европейцев о существовании «Свободной Черкесии», очень нервировавших официальный Петербург. Ради этих целей даже дали передышку Шамилю. Николай I повелел на левом фланге в 1841–1844 годах ограничиться устройством необходимых дорог и улучшением укреплений, «…важных по влиянию, которое они могут доставить на удержание вольных Дагестанских обществ в должной покорности». Основные усилия предполагалось сконцентрировать на правом фланге Кавказской линии и «заняться окончательным покорением племен, обитающих между Кубанью, морем и Геленджикской линией»[14]. Император внимательно следил за развитием сети фортов и дорог, что, несмотря на огромные потери и финансовые затраты, дало довольно скромный результат: под контролем правительства по-прежнему оставались только зоны обстрела с крепостных верков. Спешка Петербурга с заявлением об окончании покорения Кавказа весной 1864 года во многом объясняется огромным внутри- и внешнеполитическим значением этого события. В это время империя подавляла восстание на западной национальной окраине – в Польше, причем борьба с партизанами принимала затяжной характер. Кроме того, правительству в сложную эпоху проведения реформ требовались зримые доказательства своей состоятельности.
Контроль над Черноморским побережьем спасал русское правительство от конфузов в связи с пиратством черкесов. Отказ нести ответственность за подобные события фактически означал признание того, что Россия не контролирует ситуацию в этом регионе. В то же время уплата компенсации и признание своих «подданных» пиратами также были нелепостью. Внимание Европы к Кавказу, нескрываемые симпатии к горцам и злорадство по поводу неудач русского оружия в Чечне и Дагестане, рост националистических настроений в российском обществе способствовали формированию представления о Кавказе как фронте борьбы с «враждебным Западом». Кроме того, поведение России в этом регионе полностью соответствовало сложившейся международной практике перенесения соперничества между европейскими державами на заморские территории.
Клеймо «имперской традиции» несколько смущает современных историков признать завоевание Северного Кавказа очередным и вполне закономерным шагом на пути расширения границ империи. Вполне обоснованным выглядит заявление Р. А. Фадеева о том, что «…занятие Закавказских областей не было ни случайным, ни произвольным событием в русской истории. Оно подготовлялось веками, было вызвано великими государственными потребностями и исполнилось само собой»[15].
Это действительно было логичным продолжением процесса, начатого в XVI веке покорением Казанского, Астраханского, Сибирского ханств и неудачной попыткой поставить под власть Москвы Прибалтику в ходе Ливонской войны 1558–1583 годов. В XVII–XVIII веках владения России распространились до берегов Тихого океана, по реке Амур прошла граница с Китаем, Аляску называли Русской Америкой, оборонительные линии продвигались все дальше и дальше на юго-восток от Волги и Урала. Выход к Балтийскому морю был обеспечен завоеванием Ингерманландии, Эстляндии, Лифляндии, Курляндии и Карельского перешейка. После третьего раздела Польши, присоединения Финляндии и Бессарабии определились очертания западных границ Российской империи. Дальнейшее расширение границ в этом направлении стало практически невозможным, поскольку предполагало аннексию территорий, принадлежащих сильным державам, и сулило войну с мощнейшей европейской коалицией, что и показала Крымская война. Признаком исчерпанности движения России на запад является то, что Польша и Финляндия получили широкую автономию, но сохранили мощные центробежные тенденции. Россия оказалась не в состоянии «переварить» свои последние крупные приобретения. В этой ситуации нерастраченная энергия имперского расширения должна была найти выход на другом направлении.
Включение Кавказа и Крыма в состав Российской империи произошло в результате войн с Турцией и Персией, а также путем насильственного присоединения территорий, населенных различными народами. Политическая карта Кавказа в XVIII–XIX веках изменилась до неузнаваемости. Прекратили свое существование грузинские царства и княжества, азербайджанские и дагестанские ханства, потеряли независимость, а вместе с ней и статус политических образований все племена и «вольные общества», находившиеся на дофеодальном уровне социального устройства. Уровень политической культуры, национального самосознания и традиций государственности у народов, населявших Кавказ, оказался недостаточным для формирования движений, направленных на возрождение государств, ликвидированных в процессе присоединения края к Российской империи. Фактически подобные, довольно слабые, движения были отмечены только в Восточной Грузии. Даже антирусские настроения, усиленные в мусульманских землях неприязнью к иноверцам, не принимали форму борьбы за восстановление когда-то существовавших ханств и княжеств. В то же время ожесточенное и длительное сопротивление, оказанное народами Северного Кавказа, особенно в Адыгее, Чечне и Дагестане, в котором религиозная составляющая имела огромное значение, стало одной из причин стойкого недоверия правительства к мусульманскому населению этого региона. Память о временах Шамиля сама стала фактором военно-стратегического планирования.
Тезис о чрезвычайной длительности войны на Кавказе имеет принципиальное значение, поскольку постоянство этого конфликта оказывало большое влияние на его внутреннее содержание и заметно сказывалось на формировании особого типа кавказского солдата, на поведении регулярной армии. Военная активность горцев сначала заполняла «паузы» между русско-турецкими и русско-персидскими столкновениями, а затем стала главной составляющей этой войны. Общая стратегическая ситуация способствовала затягиванию конфликта, поскольку «умиротворение» горских народов оказывалось связанным с целым рядом осложнений международного характера. В конце XVIII – начале XIX века в Закавказье русским войскам пришлось пять раз (1769–1772, 1806–1812, 1828–1829, 1853–1856, 1877–1878) иметь дело с турками и три раза с персами (1796, 1804–1813, 1826–1828), причем азербайджанцы воевали под знаменами обеих сторон. Во всех этих случаях основным противником армии России были разного рода иррегулярные формирования, составленные из местных жителей, с известной схожестью в одежде, вооружении и боевых приемах. Поскольку русский солдат не делал особых различий между племенами и народами, войны в Закавказье не могли не усиливать ощущение длительности конфликта.
Фадеев Р. А. Указ. соч. С. 4.
Цит. по: Очерки истории Адыгеи. Т. 1. Майкоп. 1957. С. 127.
Фадеев Р. А. Шестьдесят лет Кавказской войны. Тифлис. 1860. С. 7.
Цит. по: Кортуа Н. М. Русско-грузинские взаимоотношения во второй половине XVIII века. Тбилиси, 1989. С. 43.
Российский государственный военно-исторический архив (далее – РГВИА). Ф. 846. Д. 6363. Л. 7–10
ДГСВК. С. 676.
Цели и цена Кавказской войны
Хотя армия вступает в войну согласно распоряжениям верховной власти, а солдаты и офицеры редко размышляют о причинах и целях вооруженного конфликта, полное игнорирование различных мотиваций в действиях военнослужащих выглядит неправомерным. Для характеристики Кавказской войны, для адекватной оценки поведения армии и всего, что происходило с русскими офицерами и солдатами на этой имперской окраине, важен ответ на вопрос: зачем Россия завоевывала этот регион?
Иерархия ценностей российского общества, аграрного в своей основе, позволяет предположить, что Россию двигало на Кавказ стремление к приращению территорий. При этом земля представляла ценность как важнейший экономический ресурс и как жизненное пространство. Действительно, в ряде губерний уже в начале XIX века ощущался избыток населения, и новые сельскохозяйственные угодья в перспективе могли служить надежным средством предупреждения социальных конфликтов. Не исключено, что имело место сохранение «средневековых» ценностей (инерционность мышления) в мотивировке действий правителей России, но неизвестны документы, исходившие с высот власти, которые бы это подтверждали. При наличии огромных неосвоенных пространств в Южной Сибири, Поволжье, Новороссии завоевание еще одной обширной территории, населенной к тому же воинственными племенами, не могло быть оправдано ни с экономической, ни с социально-политической точки зрения. Всего с 1713 по 1804 год на Кавказе пришлым российским землевладельцам отвели 623 тысячи десятин – площадь для этого региона совершенно ничтожную. Кроме того, все эти угодья находились в ставропольских степях, достаточно удаленных от мест, где шли бои с горцами.
Переселенческое движение на Кавказ было исключительно «организованным», т. е. осуществлялось по государственному плану и дорого обходилось казне. Кубанские и терские казаки без всякой охоты перебирались на новые места, указанные начальством. В документах о поселениях на Кавказе откровенно говорилось, что местных жителей вытесняли, как «бесполезных для колонизации края и… вредных для его спокойствия»[16]. Главной целью заселения Северного Кавказа «русским элементом» было возложение на него обязанности оберегать границу. Выдвижение станиц за Терек и Кубань имело своей основой не экономические, а военные резоны: командование пыталось разрушить хозяйственный фундамент сопротивления, создать на границе надежный заслон из военизированных поселений. Подтверждением тому служат данные исторической демографии: русское население увеличивалось только в районах Западного Кавказа, покинутых выселившимися в Турцию адыгами, а также на предгорных равнинах, где опасность набегов была минимизирована. В Закавказье, Дагестане, Чечне, Кабарде и Осетии русского землевладения не было. Даже через много лет после того, как на Кавказе установилось спокойствие, крестьяне предпочитали перебираться в Сибирь, нежели на Кавказ. Сюда отправляли в наказание сектантов, бродяг и прочих асоциальных элементов. Оказавшиеся в здешней ссылке казаки-духоборы даже стали переходить в православие и проситься обратно на Дон. «По сему заключить должно, что климат настоящего их поселения имеет большую силу в убеждение к оставлению заблуждения и вредной ереси»[17], – писал в 1831 году главнокомандующий И. Ф. Паскевич министру внутренних дел.
Военное начальство периодически поднимало вопрос о русской колонизации Северного Кавказа, исходя из своих ведомственных интересов. Во-первых, так надеялись решить очень болезненный вопрос снабжения войск провиантом и фуражом, а также обеспечения армии помещениями на основе постойной повинности. При всей своей хозяйственной автономности армия гораздо комфортнее чувствовала себя в родной культурной и экономической среде. Во-вторых, с появлением на Кавказе многочисленного русского населения решалась рекрутская проблема: комплектованием гарнизонов местными уроженцами собирались покончить с огромной смертностью среди новобранцев, что объяснялось непривычным климатом.
Таким образом, захват земли не был целью Кавказской войны. Вид дагестанских скал, чеченских и адыгейских лесных дебрей, азербайджанских знойных степей и гурийских болот никак не соответствовал представлениям русских крестьян о «богатой землице», ради завоевания которой стоило умирать. Даже в начале XX века земельный участок в районе Сочи являлся сомнительным богатством, принимая во внимание огромную величину расходов на его обустройство и транспортные проблемы.
Россия, производя в избытке железо, испытывала нехватку цветных, драгоценных металлов, а также качественной соли. Поэтому все, кто по каким-то причинам ратовали за продвижение границ на пространстве между Каспийским и Черным морем, рисовали интригующие картины добычи золота, серебра и меди. Однако уже к середине XIX столетия развеялись представления о щедрости кавказских недр. Соответствующими действительности оказались только сведения о запасах нефти, но до 1880-х годов экономическое значение этого важнейшего ныне энергетического сырья было ничтожным. В XVIII – первой половине XIX века никто и не подумал бы воевать ради захвата нефтяного бассейна. Марганец и сера также мало кого интересовали в доиндустриальную эпоху. В первой половине XIX века местная горная промышленность приносили казне одни убытки.
Россию интересовали возможности выращивания ряда технических и пищевых культур: хлопка, чая, табака, марены, винограда, риса, цитрусовых, а также производство шелка. И здесь правительство ждало жестокое разочарование: рост производства сельскохозяйственного сырья сдерживался политической нестабильностью, консервативным укладом коренного населения, ограниченностью земель, пригодных для выращивания технических культур. Оказалось, что выгоднее доставлять колониальные товары морем в Одессу или Петербург, нежели производить «у себя». Таким образом, Кавказ не оправдал себя ни как кладовая минералов, ни как поставщик «колониальных товаров».
Не имели существенного экономического значения и леса, несмотря на то что в них было много ценных пород (дуб, бук, тис, ясень), поскольку доставка древесины к местам потребления осложнялась отсутствием сплавных рек. Бревна для строительства на Черноморском побережье доставлялись по Волге и Дону в район Керчи, откуда кораблями развозились в пункты назначения.
Рассказы о богатстве Западного и Южного побережья Каспия привлекали Петра I, рассчитывавшего не просто увеличить свои владения, а приобрести земли, которые помогли бы пополнить казну прямыми и косвенными налогами. Но доходов от завоеванных в 1722–1723 годах областей не хватало даже на обеспечение расположенных там гарнизонов. О компенсации за счет Дагестана и Азербайджана громадных затрат на сам Персидский поход, на строительство Каспийской флотилии не было и речи. И это разочарование ждало в цветущих регионах Персии! Скалы Дагестана, дремучие леса, покрывавшие тогда Чечню и Адыгею, совсем не походили на мечту об Эльдорадо. Весь ежегодный налог на самый большой в Дагестане союз обществ Акуша-Дарго составил всего две тысячи баранов.
Хотя никакого выкачивания денег не происходило, население районов, принявших российское подданство, ощутило тяжесть государственных повинностей. Казенная плата за подводу составляла менее 15 % рыночной цены, отвлечение тяглого скота и работников в разгар полевых работ нередко имело катастрофические последствия для хозяйства. На Кавказе началось масштабное дорожное строительство, которое велось прежде всего в интересах военных, из-за чего местное население не всегда могло оценить благотворное влияние улучшения транспортной сети. А вот низкая оплата труда, различные злоупотребления и принудительное отвлечение от полевых работ стали сильнейшим раздражителем. В Дагестане жители доставляли дрова за 30–40 верст по горным тропинкам, получая мизерную оплату в 20 копеек за вьюк.
Во многих районах феодальная и полуфеодальная эксплуатация ранее ритуализировалась, маскировалась формами помощи, подарков и угощений. В результате свободный общинник, исполнявший различные работы и поставлявший провиант к ханскому столу, мог сохранить лицо. Новая власть не щадила его самолюбие, и даже при уменьшении экономической тяжести податей горцы проявляли недовольство.
Но ограниченность местных ресурсов, необходимость сохранения источников доходов местной феодальной и родовой элиты, опасения вызвать массовое недовольство населения податями настолько сужали доходную часть местного бюджета, что какого-то выкачивания денег с помощью колониальной эксплуатации не происходило. Только в 1840-е годы в Закавказье местные доходы покрыли расходы на гражданскую администрацию, тогда как бремя содержания войск даже в мирное время на этой окраине империи возлагалось на остальные ее части. Во время войн с Турцией затраты на армию в этом регионе возрастали настолько, что о какой-то компенсации за счет местных ресурсов не могло быть и речи. Даже в 1890 году, когда бакинская нефть стала претендовать на статус черного золота, дефицит государственных расходов по региону составил более 24 миллионов рублей. Сотни тысяч человеческих жизней и миллионы рублей были потрачены, чтобы овладеть территорией, которая не обогащала, а истощала государственную казну.
Для продвижения России на Кавказ в начале XVIII века немалое значение имела перспектива использования Волго-Балтийского пути для доставки восточных товаров в Европу. Соединение каналами Волги с Невой могло создать новую трассу транзитной международной торговли, доходы от которой озолотили бы империю. Прочное господство на Каспии требовало захвата Баку и Астрабада – единственных удобных гаваней на западном и южном побережье. Эти два пункта и стали важнейшими целями Персидского похода 1722–1723 годов. В 1708 году было открыто сквозное движение по Вышневолоцкой водной системе, которая, однако, оказалась «улицей с односторонним движением»: из-за сложных навигационных условий на реке Мсте плавание судов от Невы к Волге было решительно невозможно. Чтобы исправить положение, при Петре I собирались построить другие, более совершенные водные системы (Тихвинскую и Мариинскую), но казна до начала XIX столетия оказалась не в силах обеспечить столь масштабные гидротехнические работы. Кроме того, к этому времени эйфория по поводу чудодейственного экономического снадобья уже улетучилась, правительство довольно трезво оценивало перспективы создания трассы Баку – Петербург. Прорубание «окна в Азию» не стало лозунгом завоевания Кавказа.
При оценке экономической целесообразности завоевания Кавказа необходимо учитывать то обстоятельство, что наибольший доход приносили Грузия, Армения и Азербайджан, тогда как Чечня и Дагестан, на присоединение которых было потрачено неизмеримо больше сил и средств, доставляли казне одни убытки. Александр II в рескрипте на имя генерала Н. И. Евдокимова в связи с награждением его орденом Св. Георгия II степени (1864) указал на то, что «…обширный и богатый край», завоевание которого потребовало таких человеческих потерь и финансовых затрат, «…со временем (курсив наш. – В. Л.), несомненно, с избытком вознаградит эти прежние пожертвования»[18]. В имперский период истории России такое время так и не наступило.
Русский солдат на Кавказе никогда не сражался за чьи-то экономические интересы (ни частные, ни государственные). Нельзя назвать ни одного крупного состояния, источником которого стал Кавказ. В воспоминаниях ветеранов Кавказской войны не найдено ни одного упоминания о том, что они, завоевав потом и кровью огромную территорию между Черным и Каспийским морем, обогатили державу.
Сами земли горцев вовсе не были завидной добычей, но по военно-стратегическим соображениям установление контроля над ними было весьма важным делом. Во-первых, непокорные горцы угрожали тылу русских армий, действовавших в Закавказье; во-вторых, обеспечивалась надежная связь между внутренними губерниями и Грузией; в-третьих, прекращались набеги на российские владения. Мотивы движения России на Кавказ лежали вне сферы экономических интересов. В исторической литературе военно-стратегический фактор и внутренняя логика конфликта явно недооцениваются. Прикрытие Алазанской долины от набегов горцев означало затяжной конфликт с племенами западного Дагестана. Для установления контроля над долиной Куры, которая была дорогой в Грузию с востока, в 1804 году русские войска взяли Гянджу, что развязало войну с Персией, которая считала это ханство своим протекторатом. В результате победы в 1813 году были присоединены Ширванское, Щекинское, Карабахское, Бакинское и Кубинское, Кюринское и Талышинское ханства. Наиболее удобной в военном отношении линией границы в Восточном Закавказье была река Аракс и Талышские горы. Она была проведена в 1829 году, после победы над Персией в ходе очередной войны.
Несмотря на неоднократные договоренности с горцами, нападения на транспорты, следовавшие по Военно-Грузинской дороге, не прекращались. В 1820-е годы дошло до того, что, по свидетельству современника, «…никто из русских без покровительства кунака-осетина или без значительного воинского конвоя не мог проехать ни одного осетинского ущелья»[19].
Контроль над этой кратчайшей и долгое время единственной дорогой из Грузии в Россию через Дарьяльское ущелье предполагал установление полного контроля над прилегающей к ней территорией Кабарды, Осетии и Ингушетии. Снабжение войск в Закавказье требовало выхода к Черноморскому побережью и, соответственно, ликвидации независимости Имеретии, Гурии и Мингрелии, что и произошло в 1810 году. После этого наступила очередь Абхазии, как возможного турецкого плацдарма у западных границ новых владений. О необходимости «твердо» обосноваться здесь заговорили только в конце 1820-х годов, при И. Ф. Паскевиче. Ранее об этом крае у правительства были крайне смутные представления – «за их ненадобностью». Задачей фортов, построенных в 1830–1840-е годы на Черноморском побережье, было пресечение военной контрабанды и демонстрация действительного контроля России над этой территорией.
Складыванию особой внутренней логики конфликта способствовала пестрота и неопределенность этнической и политической карты этого региона. Аварское, Мехтулинское, Кайтагское, Дербентское, Кюринское, Казикумухское, Елисуйское, Тарковское ханства делили между собой равнины и предгорья Дагестана. В горных районах существовало около 80 так называемых вольных обществ, причем некоторые объединялись в «федерации». Это были особые этно-территориально-политические объединения свободных общинников, управлявшихся по принципам военной демократии. Наиболее крупными из них были Салаватия, Гумбет, Анди, Койсубу, Андалал, Гидатль, Дидо.
На несколько десятков родоплеменных образований, находившихся в состоянии перманентного соперничества, часто переходящего в открытую вражду, разделялись и другие народы, населявшие Северный Кавказ: чеченцы, ингуши, карабулаки, осетины, кабардинцы, балкарцы, карачаевцы, адыгейцы. На территории нынешней Армении и Азербайджана находились Гянджинское, Эриванское, Талышское, Карабахское, Нухинское, Дербентское, Щекинское, Ширванское и Бакинское ханства. Грузия была разделена на четыре независимых государства: Карталинию-Кахетию, Имеретию, Гурию и Мингрели
