ГЛАВА 1. ПОСЕЛОК НА КРАЮ ТАЙГИ
1.1. Утро в Мосихе
Солнце поднималось над тайгой медленно, с достоинством, как хозяин, которому некуда торопиться. Сначала оно окрасило верхушки кедров в нежный розовый цвет, потом позолотило стволы сосен, потом уже добралось до крыш Мосихи — и поселок вспыхнул, засиял, задымился утренними печными дымами, залаял собаками, закукарекал петухами, зазвенел первыми голосами просыпающихся людей.
Мосиха стояла на берегу таёжной реки Кети, в месте, где она делала широкий плавный изгиб и становилась похожей на спящего богатыря — такая же широкая, спокойная, могучая. С трёх сторон поселок окружала тайга — густая, тёмная, пахнущая смолой и прелой листвой, наполненная жизнью, звуками, тайнами. Тайга здесь была настоящей, нехоженой, первозданной — такой, какой она была сотни лет назад, до всякого человека, и такой, какой она останется, если человек будет жить с ней в мире и согласии, как умели жить в Мосихе.
Семнадцать дворов — вот и весь посёлок. По городским меркам — ничто, деревушка, захолустье. Но для тех, кто здесь жил, Мосиха была центром вселенной, самым лучшим местом на всей огромной советской земле, от Москвы до Владивостока, от Мурманска до Ташкента.
Дворы стояли в два ряда вдоль единственной улицы, которая называлась, разумеется, Советской. Улица была широкая, немощёная — зачем мостить, если машины сюда почти не заезжают? — но ровная, ухоженная, обсаженная по краям молодыми берёзками, которые посадили три года назад всем поселком в честь какого-то важного события, а какого — уже и забыли, но берёзки помнили и росли исправно, старательно.
Дома в Мосихе были добротные, из листвяка, потемневшего от времени, но крепкого, почти каменного. У каждого дома — большое подворье: амбар, баня, погреб, огород, хлев если держали скотину. Заборы в Мосихе были не такие, как в других местах, — не из досок, а из жердей, и через них было видно и двор, и хозяйство, и самого хозяина, если он вышел на утреннюю работу. Может, оттого в Мосихе и не было никаких тайн: всё на виду, всё честно, всё по-советски открыто.
В пять часов утра в этот июльский день 1955 года Мосиха просыпалась. Первым, как всегда, подал голос петух Василия Кузьмича Огородникова — здоровенный рыжий петух по прозвищу Маршал, самоуверенный и горластый, убеждённый, что именно он заставляет солнце вставать. За Маршалом откликнулись другие петухи — потоньше, помоложе, не такие уверенные в себе, — и вот уже вся птичья Мосиха была разбужена и требовала внимания.
Первые дымки потянулись из труб. Это женщины затапливали печи — без всякого будильника, без всяких напоминаний, просто потому что так жили, так было заведено, так делали их матери и бабки, и это было правильно и хорошо.
Иван Москалёв проснулся, едва Маршал издал свой первый торжествующий крик. Привычка просыпаться с петухами была у него с детства, с тех самых пор, как дед Фёдор брал его на утреннюю рыбалку, поднимая ещё до света тихим шёпотом: «Вставай, Ванюша, рыба не ждёт». Теперь деда уже не было рядом — он спал в соседней комнате и кряхтел во сне — но привычка осталась.
Иван лежал на своей кровати у окна и смотрел, как рассвет наливается в небо, как тайга из чёрного пятна превращается в зелёную стену, как первые лучи солнца ударяют в стёкла противоположного дома и зажигают их золотом. Он лежал и улыбался — просто так, без причины, от того, что утро хорошее, от того, что день будет долгий и интересный, от того, что жить хорошо.
Ивану Москалёву шёл двадцать первый год. Двадцать лет — возраст, когда человек уже не мальчик, но ещё не обременён теми заботами, что приходят позже: семьёй, детьми, хозяйством на плечах. Двадцать лет — это когда всё впереди, когда весь мир открыт, когда каждое утро несёт что-то новое.
Он потянулся так, что кровать жалобно скрипнула, сел, потёр кулаками глаза и свесил ноги на холодный дощатый пол. Ноги у него были большие — сорок четвёртый размер — и крепкие, как корни старого кедра. Весь Иван был таким: большим, крепким, основательным. Ростом почти метр восемьдесят пять, в плечах широченный — косая сажень, как говаривал дядька Степан, — с руками, привыкшими к тяжёлой работе, узловатыми в суставах, с мозолями на ладонях.
Лицо у Ивана было простое, открытое, русское — широкоскулое, с прямым носом, с ямочками на щеках, которые появлялись, когда он улыбался, а улыбался он часто. Волосы русые, слегка вьющиеся, всегда чуть растрёпанные, потому что расчёска для Ивана была вещью необязательной. Глаза голубые, ясные, с хитринкой — такие глаза бывают у людей, которые много видели, много думали, но не потеряли способности удивляться миру.
— Вань! — донёсся из кухни голос матери. — Вставай, сынок! Завтрак готов!
— Встал уже, мам! — отозвался Иван, поднимаясь и нашаривая под кроватью свои кирзовые сапоги.
Он оделся быстро, по-военному: штаны из серого сукна, рубаха в синюю клетку, широкий кожаный ремень с медной пряжкой. Причесался мимоходом — провёл пятернёй по волосам — и вышел из комнаты.
В доме Москалёвых пахло хлебом и молоком, горячей кашей и смородиновым вареньем, дымом из печи и чем-то ещё, неуловимым, домашним — тем запахом, который не забывается никогда и который человек чувствует только дома.
Кухня у Москалёвых была большая, с высоким потолком, со старой русской печью в углу, которая занимала добрую треть помещения и служила одновременно плитой, духовкой, сушилкой и — зимой — самым тёплым местом в доме. Над печью висели пучки сухих трав — мать сушила мяту, зверобой, чабрец, — и от этого в кухне всегда было немного аптечно и очень уютно.
Стол был уже накрыт. Мать — Прасковья Никифоровна Москалёва — стояла у плиты и помешивала кашу. Она была невысокой, плотной, с тёмными волосами, аккуратно убранными под белый платочек, с руками, всегда занятыми делом, с лицом добрым и немного усталым — лицом женщины, которая работала всю жизнь и не считала это чем-то особенным.
— Садись, — сказала она, не оборачиваясь. — Отец уже ушёл на делянку. Дед с бабкой ещё спят.
— Доброе утро, мам, — сказал Иван, садясь на своё место — угловое, широкое, с продавленной подушкой на сиденье.
— Доброе. Каша с маслом, молоко свежее, Зорька только что подоилась. Ещё варенье смородиновое, вчера сварила.
— Во! — обрадовался Иван. — Это хорошо. Я вчера так наработался, что мне бы три тарелки каши сейчас.
— Ешь сколько влезет, — улыбнулась мать, ставя перед ним дымящуюся миску.
Иван взял ложку и зачерпнул кашу. Каша была гречневая, рассыпчатая, политая щедрым куском растопленного масла, которое плавало жёлтым солнечным пятном. Он поднёс ложку ко рту, подул и отправил в рот. Зажмурился от удовольствия.
— М-мм! — раздалось громкое причмокивание. — Вот это каша! Мам, ты лучший повар в Советском Союзе, я тебе точно говорю! Даже в Москве так не готовят, я уверен!
— Ты в Москве-то бывал? — усмехнулась мать.
— Не бывал, — признал Иван, снова зачерпывая. — Но я так думаю. Потому что лучше этой каши ничего быть не может, это научный факт.
Прасковья Никифоровна покачала головой, но была довольна.
Иван ел с аппетитом и без спешки. Он потянулся к банке с вареньем, широкой, пузатой, запечатанной вощёной бумагой. Открыл, зачерпнул ложкой — варенье было тёмное, густое, ягода к ягоде. Положил на хлеб, откусил. Закатил глаза.
— Ммм! — снова раздалось смачное причмокивание. — Это же не варенье, мам, это же поэзия! Это же… это же надо в музей сдавать! Вот зря не написал в газету — написал бы: «В поселке Мосиха Нарымского района варят лучшее варенье в мире». Приехали бы корреспонденты, сфотографировали.
— Болтун ты, Ванька, — ласково сказала мать, присаживаясь напротив с кружкой чаю.
— Не болтун, а правдолюб, — возразил Иван. — Я только правду говорю. Ну, иногда немного добавляю для красоты, так это не ложь, это художественное украшение действительности.
Мать засмеялась. Иван тоже засмеялся — широко, от всей души, так что ямочки на щеках обозначились совсем глубоко.
За окном светлело. Мосиха просыпалась. Было слышно, как соседский дед Игнат ругается с курами за то, что они лезут в огород, как тётка Лукерья гремит вёдрами у колодца, как где-то в конце улицы заревела корова Прасковьи Семёновны Коровиной — молока просит, заждалась.
Начинался новый день в Мосихе. Хороший день. Советский день 1955 года.
1.2. Поселок, дома и улицы
Чтобы понять Мосиху, надо было пройти её всю — из конца в конец, от первого двора до последнего, — и смотреть внимательно, не торопясь.
Улица Советская начиналась от реки — там, где за крутым обрывом была пристань с одним-единственным причальным столбом и несколькими лодками, перевёрнутыми на берегу вверх дном. Пристань была маленькая, но важная: именно отсюда уходили лодки на рыбалку, именно сюда иногда — раз в две недели — заходил речной катер из района, привозивший почту, продукты, газеты, иногда новых людей.
Первый двор от реки принадлежал Василию Кузьмичу Огородникову — бывшему речному капитану, человеку пожилому, но бодро
