Читать бесплатно онлайн книгу  Eminem. От изгоя до короля хип-хопа

автор Ник Хэйстед

Глава 1

Точка отсчета

ФЛЭШБЕК. В Детройте невозможно вернуться назад. Люди, которые разглагольствуют о смерти американской мечты, говорят так только потому, что никогда не были в этом месте и не видели своими глазами этот заржавевший искромсанный труп века обманутых надежд. Почитайте книги по истории перед тем, как приехать сюда, и вы поймете, что город, в котором Эминему пришлось пробиваться в мир, – конец всех путей в Америке.

Его становление было стремительным и довольно многообещающим. В начале 19 века это был лишь участок посреди среднезападной дикой местности, поселение, известное разве что охотникам из французской Канады, с которой оно почти соприкасалось. «De troit» на французском значило «пролив» или «узкая речка», вниз по которой гребли охотники, оказываясь в другой культурной среде. Но к 1805-му первый губернатор штата Мичиган, судья Огастус Вудворд, уже планировал превратить эту деревушку в «Париж Запада», идеальный новый город с рационально продуманными парками и бульварами. Это была первая мечта, рухнувшая в Детройте.

В 1825-м, когда канал Эри соединил канадские Великие Озера и Нью-Йорк, он был выбран перевалочным пунктом для поселения на северо-западе Америки. В 1884-м железнодорожные пути, соединяющие Детройт и Чикаго, только усилили его значение в развивающемся государстве: это был один из первых построенных подобных путей. К рассвету 20 века центр города был оживленным и процветал в стиле крупных городов Америки, вроде Нью-Йорка, с заводами, барами, общественными зданиями и домами, кучкующимися вместе. Но Детройт стал последним таким городским районом, который попытались создать в Америке, пока новая пригородная жизнь расцветала, и он пережил самое отвратительное падение.

Такая незавидная судьба могла показаться немыслимой в 1925-м. Тогда Генри Форд, родившийся недалеко в Дирборне, наблюдал за миллионной партией Model Т, вышедшей с его завода в Детройте. Бизнесмен превратил город в центр автомобильной промышленности, который сам запустил и возглавил. Высокие зарплаты на его заводе привлекли семьи из таких дальних краев, как Палестина, Восточная Европа и Дальний Юг Америки. Они бунтовали у его ворот, требуя работу, и к 1921-му население Детройта выросло в четыре раза, до миллиона. Военная деятельность в сороковых принесла новую волну работников, многие из них были чернокожими с Юга, ищущими возможности сбежать подальше от угнетающей их родины. Детройт стал «арсеналом демократии», или, если проще, «городом моторов» (Motor Town): там были самые высокооплачиваемые «синие воротнички» Америки, его заводы простирались на мили, станки работали беспрерывно, рост, казалось, стал неизменным состоянием города. Но сегрегированная, мрачная пустошь, которую Эминем называл «Амитивилль» или просто «Шитвилль», уже начинала разрастаться за всей этой показухой.

Разделение черных и белых граждан теперь так же определяло Детройт, как и Model T когда-то. Эта бомба замедленного действия была установлена на пике сороковых, тогда чернокожее население города удвоилось, но список улиц, на которых они могли жить, практически не менялся. Соглашения об аренде недвижимости запрещали заселяться черным, а враждебность и правительственный сговор держали их привязанными к разлагающимся районам вроде Нижнего Ист-Сайда, также известного как «крысиная аллея» из-за грызунов, от укусов которых страдали его стесненные жители. Белые домовладельцы сдавали в аренду жилье, разваливающееся на части, а цены на аренду взлетели до небес в гетто, набитом почти до отказа. Жизни семей стали напряженными, жители быстро сменяли друг друга, преступность и нищета росли. Предубеждения белых подтверждались. И когда в сороковых автоиндустрия, рожденная в Детройте, стала переезжать в более дешевый пригород, белые граждане последовали за ней. Легализация гражданских прав бросила вызов расовым соглашениям в городе, белые переехали на новые загородные территории, что оставило за собой почти бесконечную бесплодную пустошь. Находящиеся за северной границей Детройта, длинным восьмимильным шоссе, эти поселки не отделялись от города. Но юридически эта обширная сеть загородных домов, «врезанная» в черту города и школьные округа, была неприкосновенна. Защищенный скрытой расовой дискриминацией рынка жилья и ассоциацией соседей, притесняющих и нападающих на черных «захватчиков», как раньше было в городе, этот пригород стал миром белых.

Юг 8-й мили – обычная дорога, такая же непроходимая, как Берлинская стена. Черные были брошены на произвол судьбы среди останков заводов, которые выманили их из Дикси. Налоги направлялись также в пригород. В черном мире в центре Детройта работы, денег и надежды становилось меньше с каждым днем. И в 1967-м это место невидимой политики сегрегации стало площадкой расовой войны, итогом того, во что может превратиться творящееся беззаконие.

Однажды здесь уже состоялся расовый конфликт, в 1943 году, вскоре после того, как в журнале «Life» написали: «Детройт – это динамит: он взорвет либо Гитлера, либо Соединенные Штаты». Тогда в трехдневном сражении, завершенном федеральными войсками, погибли 34 человека, из них 25 черных. Это подожгло фитиль. Взрыв произошел в 1967 году, в декаду расовых бунтов, самый жестокий в Америке со времен Гражданской войны. В других городах в шестидесятые в разрушениях была закономерность: обилие предприятий, принадлежавших белым, было сожжено в знак протеста. В Детройте все зашло слишком далеко. Искрой стал полицейский рейд на нелегальный бар одной жаркой июльской ночью, по итогам которого черные бунтовщики начали беспорядочные поджоги. К подавлению беспорядков были привлечены вьетнамский генерал и почти 5000 десантников. За пять дней бунтов были убиты 43 человека, из них 30 – полицейскими, 7231 человек арестован, 2509 зданий разграблены или разрушены. Дома, опустевшие за эти дни, до сих пор украшают Детройт. «Это выглядит как Берлин в 1945-м», – сказал мэр Джером Кавана, наблюдая разрушенный город. «Первый американский город Третьего мира», – также добавил он.

Эти события произошли за пять лет до рождения Эминема. Прах бунта тогда еще не был развеян. В 1967-м треть населения Детройта была чернокожей. Теперь же составляла 80 %. Качество жизни в районе белого пригорода оставалось довольно высоким, но в самом городе как будто началось органическое необратимое гниение. С 1950-го его население снизилось на миллион. Более 10 000 домов и 60 000 участков остались пустовать. Треть его граждан находилась за порогом бедности. Многие жили в районах крайне высокой безработицы, бесперспективности. В семидесятых и восьмидесятых, когда в других американских городах расовое разделение размывалось, в Детройте оно лишь усиливалось. Он был заброшенным мертвецом, а 8-я миля была шрамом, отражающим его характер.

Но есть и светлая сторона истории, наследником которой стал Эминем, – невероятно богатое музыкальное наследие. В ранних шестидесятых черные жители Детройта Берри Горди и Смоки Робинсон основали лейбл Motown (сокращение от Motor Town – «город моторов») и быстро набрали местные таланты, включая Марвина Гэйя, Стиви Уандера, The Temptations, The Supremes, Марту Ривз и The Four Troups. Взяв начало в скромном домике Горди с деревянным знаком «HITSVILLE U.S.A.» («Хитсвилль С.Ш.А.») на крыше, был основан завод хитов, не уступающий заводу Генри Форда. Отдел развития артистов взращивал чистый подростковый талант, пока сессионные музыканты из The Funk Brothers и писатели-продюсеры, включая Робинсона и Холланда, Dozier & Holland, соблюдали безупречные стандарты, выпуская такие хиты, как «Stop! In the Name of Love» и «I Heard It Through The Grapevine». Отправляя своих звезд в довольно опасный тур по Югу, находящемуся в состоянии сегрегации, в 1962-м, Горди предупредил их, что они представляют «весь Детройт». И, согласно привычным для Горди убеждениям, эти пластинки, записанные в кипящем расколотом городе, большую часть шестидесятых занимали места в поп-чартах, выражая стремление к лучшему, пока, наконец, не воплотили его мечту стать «голосом молодой Америки».

Между тем реакция детройцев на эту музыку была более сложной, резкой: «Dancing In The Street» группы Martha & The Vandellas стала боевым кличем тысяч людей в адском пламени 1967-го. И когда лейбл переехал в Лос-Анджелес в 1972-м, Детройт лишился еще одной мечты.

Более жестокие реалии Детройта в шестидесятых были выражены не только позднее в пластинках от Motown вроде What’s Going On Гэйя, но и в скрежещущем прото-панковском гаражном роке MC5 и The Stooges Игги Попа. Поп сказал, что его звук был отчасти рожден из грохота оставшихся в городе автозаводов, и гаражный рок продолжал процветать в Детройте, игнорируя моду, с такими группами, как The White Stripes и Von Bondies.

Не менее важным ключевым событием стало создание в начале восьмидесятых детройт-техно тремя молодыми чернокожими представителями рабочего класса: Дерриком Мэйем, Хуаном Аткинсом и Кевином Сандерсоном, которые жили в пригородном Белвилле, в 30 милях от города. Как-то Аткинс поделился с Саймоном Рейнольдсом малоизвестным фактом: депрессивный Детройт – «[также] город самых состоятельных чернокожих в стране». Молодые музыканты создали танцевальный пост-индастриал, вдохновляясь среди прочих Kraftwerk и Джорджем Клинтоном. В треках, подобных «Strings Of Life» Мэйя, они сделали свое звучание мрачным и причудливо прекрасным, перекликающимся со скрежетом закрытых заводов, которые теперь заполняли Детройт, где группа не пользовалась большой любовью.

Значительно вдохновив европейскую рейв сцену, Мэй тонко повлиял на творчество рэпера. Хотя отклонение от популярной музыки, выражающей стремление и амбиции, в сторону культовой музыки опустошения проявляется более четко в творчестве Эминема, когда он вступает в детройтское наследство.

В музыкальном, промышленном и политическом планах он жил в месте, где дни славы почти прошли. В нации, которой к девяностым управлял хип-хоп от Восточного побережья до Западного, он читал рэп в пустоту. Он был как рабочий, все еще пытающийся найти себе применение на автомобильном заводе. Он жил на родине «Хитсвилла», который к тому времени уже закрылся.

Прогуляйтесь сейчас по Детройту и увидите новые достопримечательности, перевалочные пункты жизненного пути Эминема. Как и его музыка, они неотделимы от падшего, разбитого на куски состояния самого города.

Центр – хорошее место, чтобы начать. Прогуляйтесь по кампусу университета Уэйна, отправляйтесь навстречу грандиозному промышленному небоскребу, что когда-то был сердцем города, и попадете в чуждый пейзаж, состоящий из всего того, что Детройт когда-то потерял. Можно пройти 15 минут и не увидеть ни души – будто Помпеи после извержения вулкана. Чувство какой-то природной катастрофы въелось в каждое пустое здание. Краска на стенах того, что когда-то было заводом, слезает. Эти улицы будто были вытащены из-под воды. Асбест оставили лежать на улице, сотни окон просто-напросто выбиты. Крыша одного из огромных домов снесена, а внутри него будто разбился огромный самолет, набитый мусором, пробивший его до первого этажа и заполнивший до самого верха. Ветер гуляет сквозь обломки, будто живой. Недалеко простираются огромные пустые парковки, давно опустошенные аллеи, заросли травы. Эта практически беззвучная разруха может быть мирной и успокаивающей для туриста. И только когда замечаете вдалеке скучающую молодежь, вспоминаете, что здесь вообще-то должны жить и работать люди, и что Детройт теперь опасен по ночам, потому что они не могут этого сделать.

Поверните направо вдоль старой границы города, по Гранд-бульвару, и окажетесь в Нижнем Ист-Сайде, все еще гниющем сердце гетто. Обугленные каркасы домов, сожженных дотла, треснувшие крыши, огромные участки, залитые грязью. Разрушенное здесь не восстанавливают, а оставляют как есть, что делает это место похожим на пропасть, призрак прошлого. Какое-то время Эминем жил здесь с Ким и Хэйли. Но недостаточно долго, чтобы задержать здесь свое внимание. Добраться до следующего пункта назначения можно, срезав через Грейшет-авеню, автостраду, разделяющую этот старый район. Путь быстрый и непримечательный, как и любило большинство белых из пригорода; это объясняет, почему место стало таким заброшенным. Но у Эминема тогда не было машины, и если вы выберете более долгую дорогу, то сможете ознакомиться с его маршрутом.

Продолжая путь прямо через Гранд-бульвар, вы вскоре окажетесь на 8-й миле. Эминем так часто упоминал ее в интервью, называя «расовой границей», даже назвал свой фильм «Восьмая миля» – настолько сильно шоссе отпечаталось в его мыслях, – что вы ожидаете увидеть бурлящее гетто. Это, в самом деле, главная отличительная черта Детройта и итог его расовой истории, граница, которую Эминем решительно переступил, чтобы создавать «черную» рэп-музыку. И идти можно как угодно далеко – шоссе тянется по всей северной границе Детройта, – но ту силу можно так и не заметить. 8-я миля выглядит как и любое другое американское шоссе. По его краям расположились автосалоны, склады и дешевые мотели. Только выбрав правильное направление, вы сможете раскрыть его тайну и по-настоящему последовать по стопам Эминема.

Поверните направо, обратно в сторону Детройта, к 7-й миле (номера здесь считать можно долго, они доходят до 19-й мили и обратно до бесконечности). В зависимости от выбранного перекрестка, можно оказаться по разные стороны жизненного пути Эминема. Продолжайте путь и окажетесь в утопающем в зелени английском пригороде с каменными домами в тюдоровском стиле, ассоциирующимися с достатком. Только с тем отличием, что люди здесь чернокожие. Это Багли, один из старейших районов Детройта для чернокожих среднего класса. Идите дальше, вдоль 7-й мили, и вскоре увидите гетто. Здесь больше заводов с разбитыми окнами, сгоревших домов, зарослей. Есть и уголки жизни: школы, церкви, студии звукозаписи. И снова каждый встречный – чернокожий. В Детройте цвет кожи разделяет людей.

Здесь, на 7-й миле, некоторое время жил Эминем. Здесь находился магазин Hip-Hop Shop (сейчас он переехал), где музыкант оттачивал свои навыки рэпера, здесь же были и его чернокожие друзья из D12. Будучи подростком, он жил со своей матерью немного южнее 8-й мили в маленьком двухэтажном доме (они стали одной из трех белых семей в районе) прямо за огромным уродливым торговым центром Bel-Air. Как раз возле него чернокожие подростки однажды раздели его до нижнего белья и приставили пистолет к его голове за цвет кожи. Спас мальчика проезжающий мимо вооруженный белый водитель грузовика.

«Если бы они выросли в Детройте, в городе, – жаловался Эминем журналу “City Detroit” на своих критиков, когда еще только начал обретать популярность, – они бы знали, какого черта происходит. Они бы знали, почему я чувствую то, что чувствую, и говорю то, что говорю. Когда ты белый и находишься в сфере хип-хопа, все хотят знать о твоем прошлом. Ты должен быть выходцем с района. А я не вижу в этом смысла. Но, ладно, окей, если все в мире хотят узнать, откуда я, то я именно из тех мест. И я вам это докажу».

За день до интервью рэпер привел MTV к своему старому дому за торговым центром. Но тогда он слишком старался оправдать себя и рассказал лишь половину истории. Он никогда не был каким-то белым подкидышем, брошенным на произвол судьбы в мире черных. Мальчишка, который, будучи национальной звездой, придумывал себе новые имена и личности по желанию, понимал расколотое состояние Детройта с обеих сторон. Сверните в другую сторону с 8-й мили и окажетесь в белом пригороде – все еще его мир.

Теперь, согласно границам, вы покинули Детройт и оказались в городе Уоррен. Как и 8-я миля, это место осталось бы безызвестным, если бы Эминем его не покинул.

Это раскинувшаяся сеть маленьких одноэтажных домов, копий разрушающегося Ист-Сайда, который был построен в десятилетие пригородной мечты в пятидесятых. Годами после разбитые окна, поджоги и угрозы расправы встречали чернокожих детройтцев, пытавшихся присоединиться к наполняющим городок белым. Бабушка Эминема, Бетти Кресин, жила здесь в трейлерном парке, и сам рэпер провел здесь большую часть своей юности. Он называл это место «мировой столицей белого отребья». Не в последний раз он преувеличивал ради эффекта. Прогуляйтесь по Уоррену до средней школы имени Линкольна, где он провел школьные годы, и вы поймете, что того белого гетто, которое можно было бы ожидать увидеть, исходя из его интервью, просто не найти.

Этот город создает впечатление тихого английского прибрежного городка вне туристического сезона. Очевидно, это дом не для людей, которые стали богатыми только из-за белого цвета кожи. Это просто место, куда представители рабочего класса перебрались из Детройта, когда их собственное будущее попало под угрозу. Здесь нет прогуливающихся подростков с 7-й мили, тесной суеты Нижнего Ист-Сайда. Взрослые здесь передвигаются на машинах, кто-то – все еще на работу на завод. Больше детей остаются в школе. Американские флаги развеваются во дворах. Повсюду висят знаки «Соседского дозора». Те немногие белые люди, которых можно встретить, работают в своих маленьких садиках. Их не сильно, но решительно различающиеся деревянные домики часто в сколах, как и те, что стоят на другой стороне шоссе. Несколько игрушек неряшливо, но без опаски оставлены на улицах. Некоторые из них разделяют широкие глиняные аллеи. Складывается впечатление, будто это место просто пытается удержаться на плаву, поэтому «белое отребье» – слишком жесткое название.

Средняя школа имени Линкольна располагается на углу одной из широких аллей. Пиццерия с едой навынос, сервис по ремонту автомобилей и пожарная станция – ближайшие достопримечательности. «Наши мысли и молитвы со спасателями и жертвами», – гласит табличка, поставленная после 11 сентября. В этой умиротворяющей, типичной американской глубинке подозрительно рано утром белый мальчик размашистым шагом пересекает большую школьную парковку в рэперских джинсах с низкой посадкой.

Эминем учился здесь с 1986 по 1989-й, а в четырнадцать он бросил учебу ради рэпа. Это единственная школа, в которой он проучился достаточно долго, чтобы завести друзей. Когда его кочующая мать переехала обратно в Детройт, он каждый день возвращался сюда пешком две мили, чтобы поддерживать эту дружбу. Это самое близкое описание его школьной жизни, которое вы можете услышать.

Конечно, это было больше десятилетия назад. Но длинные коридоры, металлические шкафчики и энергичные подростки вряд ли сильно изменились. Только несколько чернокожих ребят и еще немного белых мальчиков с обнадеживающим намеком на хип-хоп стиль напоминают о том, что с того момента прошло много времени. Директор Пол Янг держит свой пост уже третий десяток. Когда Эминем учился здесь, он был учителем английского. Его взгляд на Уоррен значительно отличается от взгляда его бывшего ученика.

«По большей части это район “синих воротничков”, работящих, честных людей, – рассказывает он, сидя в своем кабинете. – Здесь есть очень бедные районы, есть те, где живут люди с относительно хорошим достатком. Довольно много семей переехали сюда с юга, чтобы работать в автоиндустрии. В каком-то смысле он пострадал из-за падения этой отрасли. И это старые районы. Некоторые жители, ушедшие на пенсию, переехали дальше на север. Этот район стал в какой-то мере более непостоянным. Большинство выставляющихся на продажу домов в итоге стали сдавать в аренду. В результате население здесь оживилось и потеряло то чувство общности, которое царило когда-то. Но оно всегда поддерживало школы».

Его взгляд на 8-ю милю, пролегающую в нескольких минутах ходьбы от школьных ворот, тоже оптимистичен. «Однажды здесь были некоторые расовые проблемы, – признается он, – но я думаю, что символизм, вкладываемый в это шоссе, сейчас уже не так правдоподобен как раньше, когда Эминем был юнцом. Думаю, одна из причин в том, что многие из белых, переехавших в Уоррен с юга, ушли на пенсию и переключились на свои заботы. Теперь здесь живут их дети, более образованные культурно и более толерантные к разнообразию. Наша школа стала намного многообразнее, чем была 10 лет назад, когда он учился здесь».

Сама жизнь Эминема свидетельствует о том, насколько расовое разделение в Детройте вдоль 8-й мили стерлось в последние годы. Но если задуматься, насколько много чернокожих живет не дальше, чем в миле к югу от школы, и насколько мало черных ребят учатся в классе, можно заметить контраст. Прогуляйтесь по школьным коридорам вместе с Полом Янгом и заметите белых и черных детей, опасающихся незнакомцев и смотрящих на вас с подозрением.

Загляните в школьную столовую, где раньше обедал Эминем, и сможете разглядеть ребенка, которым он был когда-то. Еда дешевая, порции расставлены в маленькой служебной комнатке теми, кого в Британии называют буфетчицами. Мальчики и девочки сидят за маленькими круглыми столиками и тихо едят. Один мальчик одет как кадет. У другого розовые волосы и панковская стрижка. Но никто из ребят здесь не думает о том, что тут когда-то сидел Эминем.

«Когда он тут учился, он был Маршаллом Мэтерсом, – рассказывает Янг. – Я даже не знал о нем, потому что не вел уроки в его классе. Да и его посещаемость была не самой лучшей. Конечно, сейчас он знаменитая личность. Сюда приходили люди из съемочных групп и репортеры из газет, которые хотели посмотреть школу и пообщаться с детьми. Но он учился здесь всего три года, и после того, как он ушел, я о нем ничего не слышал. Я как-то сверялся со школьным советом, но у нас не было записей о том, что какое-то другое учебное заведение запрашивало его данные. Однажды я услышал, что он, возможно, перешел куда-то на программу образования для взрослых. Но он не был выпускником. Доучился только до девятого класса.

У нас еще работают пара учителей, которые вели занятия в его классе. Но он ничем не выделялся. Его не оставляли после уроков особенно часто, он редко с кем-то конфликтовал, был довольно хорошим ребенком.

Я проверил школьные записи и не нашел информации о том, что он был отчислен или отстранен от обучения. Не особо хорошая посещаемость, не лучшие оценки, сам был довольно сдержан, не создавал проблем и был довольно невзрачен. Ничего грандиозного».

Когда Эминем упоминает школу имени Линкольна в интервью, то чаще всего в контексте злости на одного из учителей, который сказал ему, что он никогда ничего не добьется. С иронией и сладким чувством мести он напоминает, что теперь о нем говорят в этих школьных коридорах именно потому, что он успешен сейчас.

«Мне интересен факт того, что он добился успеха, – говорит Янг. – Это так круто, когда я говорю детям: “Маршалл Мэтерс ходил в среднюю школу имени Линкольна”, а они отвечают: “О, прикольно!”».

Есть еще одно место, куда стоит заглянуть перед уходом. За массивной тяжелой дверью располагается темный актовый зал. Из теней за простой деревянной полукруглой сценой наблюдают ряды сидений. Здесь Эминем однажды участвовал в шоу талантов – первый раз, когда этот скромный, невзрачный мальчик вытолкнул себя навстречу толпе. Конечно, он не победил. Его талант тогда еще не был обнаружен.

Есть еще одна школа здесь, в пригороде, которая играет важную роль в его истории. Чтобы добраться до нее, следует пройти на северо-восток, покинуть Уоррен и дойти до 10-й мили, до городка Розвилл. Опрятные ряды одинаковых двухэтажных дощатых домов послужат сигналом о том, что теперь вы в немного более благополучном районе.

Начальная школа Дорт – маленькое низкое здание – выглядит приятным местом для первых лет обучения. Но детская площадка этой школы стала местом, где десятилетнего Эминема засунул в сугроб Д’Анджэло Бейли, школьник несколько старше него, задиравший его неделями, так сильно, что произошло кровоизлияние в мозг, и мальчик впал в кому на пять дней. Песня «Brain Damage» с альбома Slim Shady LP рассказывает как раз об этом событии. Как оно повлияло на его жизнь и сознание, остается только гадать. Согласно интервью, это случилось на перемене во время учебного дня. Но здесь пребывание Эминема, кажется, оставило даже меньше следов, чем в школе имени Линкольна.

Директор Бетти Йи пришла сюда 11 лет назад, намного позже инцидента. Первым делом она решила в этом разобраться. «Знаете, почему Дорт стала такой знаменитой? – спрашивает она проходящего мимо учителя. – Потому что люди думают, что Эминем учился здесь когда-то давно! С ним случился несчастный случай на площадке. И теперь, видимо, про нас пишут в газетах. Но у нас нет записей о том, что он ходил сюда, кроме той, описывающей ситуацию, произошедшую на игровой площадке много лет назад. И знаете что? Насколько я помню, это случилось в выходной день».

Если бы Эминем в детстве и правда ходил в школу Дорт, помимо того злополучного выходного дня, судя по тому, как выглядит школа сейчас, ему бы сильно повезло. Здесь есть все, что могло бы помочь ему: от музыкальной комнаты до специалистов, которые работают с учениками, которым нужен «особый подход». Дети здесь выглядят счастливыми и вовлеченными в учебу. Она настолько далеко от гетто или любого пригородного ада, насколько это возможно. А еще она довольно далеко от трейлерного парка, в котором Эминем провел много времени, по эту сторону от 8-й мили. Но когда Йи продолжает рассказ, начинаешь задумываться: все те ужасные вещи, которые травмировали его, – могли ли быть им виной места, в которых он рос?

«Розвилл – это сообщество “синих воротничков”, трудящихся родителей, которые в самом деле хотят лучшего для своих детей, – говорит она, почти эхом повторяя за директором школы имени Линкольна. – Я считаю это общество хорошим».

Дойдя до той самой игровой площадки, где произошло то страшное событие, когда он был еще мальчишкой, проще представить вероятность возникновения той жестокости. Простая площадка на открытом воздухе с бетонным покрытием, на которой сейчас нет детей, только карусели чуть поодаль.

«Да, могу представить, – говорит Йи, осматривая место. – Площадка практически не изменилась, мы только добавили качели и турники. Их не было в те времена, когда его толкнули».

Уходя от этого жестокого памятника, Йи встречает бывшую ученицу, которую помнит лучше, чем, кажется, любое образовательное учреждение помнит Эминема. Подросток с радостью пересказывает девиз, который выучила, еще когда училась в Дорте: «Если моим мыслям это подвластно, если я верю в это всем сердцем, если я буду упорно трудиться, то я смогу этого добиться».

«Мы повторяем это каждый день после нашей клятвы верности», – объясняет Йи. Это заставляет задуматься: а что, если бы в какой-нибудь другой жизни, которая бы направила его в Дорт, Эминем бы научился такому истинно американскому обещанию, в противовес той насмешке от учителя в старшей школе? Каким бы был его совершенно американский путь к созданию своей судьбы и успеху? Но единственное, что любой, знающий о произошедшем здесь с ним, может сказать с полной уверенностью, это то, что он пролил кровь на этом бетоне и как близок из-за этого он был к смерти».

Последняя остановка ждет нас на юго-востоке. Покидая Розвилл, вы окажетесь на пути к Сент-Клер Шорс, неподалеку от эпицентра состоятельного белого анклава, и к озеру Сент-Клер, где протекает река Детройт. Вместе с этим вы покидаете школьные дни Эминема и видите на горизонте важный этап уже его взрослой жизни – Gilbert’s Lodge, ресторан, где он работал в 1996–1998 годы прямо перед тем, как всемирная известность оторвала его от всего, что он знал до этого.

Направляйтесь в сторону Харпера, но немного ниже 9-й мили. Переулок Шейди находится справа – будущий «Слим» видел его каждый день. Пройдите через парковку Gilbert’s Lodge, и медвежьи следы, вылитые из цемента, приведут вас прямо к подобию охотничьего домика. Чучела фазана, медведя, осетра и снегоступы украшают стены. «ПОКУПАЙ АМЕРИКАНСКОЕ. ЕШЬ ЗДЕСЬ», – гласит вывеска. Еда здесь прямо-таки домашняя – бургеры и мясные рулеты. Это место, где тогда еще не известный никому Эминем работал дольше всего: скрытый от глаз, прямо за тем баром, готовил закуски. Официантка подходит принять ваш заказ. Ее зовут Дженнифер Йезбак. И наконец путь, которому вы следовали, ранее казавшийся таким неясным, заливается ярким светом. Она говорит так, будто Эминем только что покинул комнату.

«Он сейчас здесь, в Детройте. Я только что с ним говорила, – рассказывает она. – Когда у него есть дела в центре, он приходит сюда – по вечерам в пятницу и субботу. А потом тут становится слишком безумно, и ему приходится уйти. Он верен Детройту. Все еще посещает все бары в центре – Lush, Pure и разные клубы, бывает в Marilyn’s on Monroe. Ему приходится звонить туда заранее, чтобы не возникло проблем с людьми. Но он все равно туда наведывается».

Между тем в газетах пишут, что Эминему теперь приходится жить далеко и от центра, и от Уоррена, в каком-то роскошном аванпосте состоятельных людей. И когда Йезбак вспоминает причины, попутно буднично избегая личных моментов его жизни, понимаешь, что корнями он, по крайней мере здесь, довольно прочно.

«Да, в его прошлом доме у него было много проблем, – говорит девушка. – Он был на главной улице, люди могли просто так заходить на его задний двор. Они заглядывали в окна, воровали всякое из дома, из почтового ящика, с газона. Поэтому он сейчас живет на огороженной территории. Его главная цель – прожить нормальную честную жизнь со своей дочерью, которая для него является всем, и он хочет, чтобы ее жизнь была настолько обыкновенной, насколько это возможно. Хейли понимает, кто ее отец: знает, что папа не может пойти с ней в кино, как это может сделать родитель какого-нибудь Джо. Хотя он ходит: надевает бейсболку и идет с ней в кинотеатр. Я ему: “Ты чокнутый!” Но он тихонько прокрадывается внутрь, а после точно так же – наружу. Но теперь девочка учится в школе, и другие дети знают, кто она такая. Это трудно, очень трудно. Люди слишком помешаны на знаменитостях. Все просто в шоке от того, что кто-то родом из здешних мест смог чего-то добиться, и к нему можно просто взять и подойти. И они это делают».

Вам, должно быть, интересно, каким он был, когда работал здесь, когда был просто Маршаллом Мэтерсом. Йезбак отвечает открыто, не опасаясь, что самый влиятельный из детройтцев проследит за ней и отомстит. Кажется, даже сейчас здесь есть друзья Эминема, которым он может доверять.

«Я знаю его, и он совсем для меня не изменился, – делится она. – Он очень хороший парень, не такой, каким показывает себя публике. Когда работал здесь, он был очень тихим. То есть, конечно, он всегда был саркастичным умником, но только местами. Он никогда не был грубым и не причинял никому вреда, хотя мы с ним часто спорили, он был из тех, кто за словом в карман не полезет. Здесь у него не было врагов. Он просто выполнял свою работу и очень увлекался музыкой, всегда. Даже больше, чем девочками. Он был с Ким и никогда не увлекался выпивкой, не принимал наркотики, ничего такого. Он приносил с собой на работу сменную одежду, и когда смена заканчивалась, переодевался в комнате отдыха и отправлялся к своему другу читать рэп. Мы знали, чем он занимается, и были очень за него рады. Когда он тут работал, то постоянно повторял: “Все, чем я хочу заниматься, – это рэп”. Маршалл всегда был вовлечен в жизнь центра. Он ходил на “открытые микрофоны” и все такое. Я через многое прошла с ним за эти годы. Мы то встречались, то расходились. Он хороший парень. В каком-то смысле это все ради шоу. Мы говорим про Маршалла», – между делом сообщает она менеджеру.

Вы перевариваете непреднамеренно возникшие сплетни о том, что Йезбак, возможно, встречалась с Эминемом во время его нестабильных, печально известных отношений с Ким, его теперь уже бывшей женой, матерью его ребенка и объектом жестокости в его песнях. Моментом позже разговор подходит к финалу.

«А кто спрашивает? – вежливо интересуется Йезбак. – Чтобы я ему передала».

Вы называете ей свое имя, зная, что это – самое близкое ваше взаимодействие с Эминемом из возможных. И все же спрашиваете, удастся ли поговорить с ним, как это делает она.

«Нет, – девушка улыбается, – ему не нравится, даже когда я с ним разговариваю так долго».

Вы прощаетесь и покидаете Детройт, возвращаетесь домой и начинаете обдумывать то, что увидели и услышали. Становится ясно, что нравится Эминему в этом падшем, забытом городе. Это место наглядно показывает, как раса и деньги работают в Америке каждый раз, когда человек выходит на улицу. Это место такое тяжелое, что не оставляет места для иллюзий, распространяемых на берегах этой страны. Это то, почему музыкант делает такую музыку. Конечно, Эминем – не только отражение города, в котором он вырос. Он и отражение собственных поступков и людей, окружавших его. Поэтому вы возвращаетесь снова к тому дню, когда он родился.

Глава 2

Маменькин сынок

Все, что касается жизни Эминема, нестабильно. Детали о его домах, отношениях, школах, работах, – все варьируется от одного воспоминания к другому, будто бы ничего из этого не длилось достаточно долго, чтобы об этом можно было сказать с уверенностью, и никому не было до этого дела, чтобы запоминать. Даже дата его рождения была предметом дебатов до недавних пор: в интервью рэпер сдвигал ее на два года вперед, желая, по-видимому, казаться еще более гениальным, чем был на самом деле. После того, как эта дата была оспорена его матерью в прошлом году, в новых публикациях постепенно начали признавать, что он родился 17 октября 1972 года. И в то же мгновение все другие «факты» и даты, касающиеся его жизни до славы, приняли твердую, более правдоподобную позицию. Тем не менее все еще многие вещи остались неясными, возможно, оно и к лучшему. Можете сами дать им название. Но до того, как весь мир узнал о музыканте, он всегда был Маршаллом Мэтерсом.

Его мать, Дебби Мэтерс-Бриггс, была во многом решающим фактором все это время, раной, которую он расчесывал с особым усердием и навязчивой жестокостью в своих последующих записях. Она была просто Дебби Бриггс, 15-летней девочкой, когда встретила 21-летнего Маршалла Брюса Мэтерса в январе 1970-го. Ее семейное древо тянулось из Скандинавии и раскинулось через Миссури и Мичиган. Семья его отца был из Уэльса, а сам он был из Дакоты. Какое-то время они вместе играли в группе Daddy Warbucks, ездили с турами по гостиницам Ramada через границу Дакота-Монтана. «Моя мать раньше слушала Джими Хендрикса и тому подобное, – вспоминал ее сын на интервью для “PHM”. – Она была ребенком цветов, выросшим в шестидесятых. Маленькая хиппи». Обычно враждебный в интервью о матери, в этот момент его тон обрел редкий оттенок любви, когда он осознал, что она прошла свой собственный бунтовской период. Его бабушка, Бетти Кресин, вспоминала, как своенравно и страстно ее несовершеннолетняя дочь добивалась свадьбы с Маршаллом Младшим[3]. Кресин рассказала «The Source» о том, как впервые отказалась давать ей свое согласие: «Она мне еще шесть месяцев угрожала: “Хорошо, если ты не разрешаешь мне выйти замуж, пока я учусь в школе, тогда я забеременею и все равно выйду замуж”». Это был типичный импульсивный подростковый ультиматум, первая любовь застилала глаза, а еще это было то самое время, когда американские подростки начали сопротивляться родителям и следовать сексуальным желаниям, как никогда раньше. Кресин сдалась, и в 1972-м Дебби и Маршалл Младший поженились. Год они жили в подвале дома родителей в Северной Дакоте. И до конца того года в Канзасе, штат Миссури, Маршалл Брюс Мэтерс III появился на свет.

Уже самая ранняя из опубликованных фотографий намекает на конфликты, которые последовали позже. На ней запечатлена Дебби, теперь 17-летняя и взявшая фамилию Мэтерс-Бриггс, с худыми руками, в футболке, с длинными черными волосами с пробором посередине, ее ноги скрещены в позе лотоса, а губы растянуты в счастливой, полной надежды улыбке. Она держит в руках малыша Маршалла, одетого в красный, по колено, комбинезон. Он отвлекся и не смотрит в камеру, а его глаза широко распахнуты в серьезном взгляде. «Он всегда выглядел голодным. И всегда счастливым, – рассказала Кресин “The Sourse”. – И, знаете, ведь большинство малышей кричат, но не он. Он разглядывал мир вокруг себя и, казалось, был так счастлив находиться здесь. Только посмотрите на эти большие голубые глаза. Он с самого начала был таким красивым внуком». Эти харизматичные голубые глаза до сих пор не изменились. И полный принятия, созерцательный настрой, который заметила Кресин, остается его естественным состоянием, когда стресс и внимание толпы исчезают. Но то, что случилось с ним в последующие 25 лет, смешало его покорный интеллект с жестокой, мстительной яростью и превратило Маршалла в Эминема.

Первый удар нанесли последствия незрелой любви его родителей. «Мы поженились такими молодыми, это было просто глупо, – признался Маршалл Младший “News Of The World” в эгоистичном интервью годами позже, – но я был счастлив, когда твоя мама забеременела». И все же, страсть быстро угасла, и, переехав в собственную квартиру, молодые родители скоро устали друг от друга. Мэтерс-Бриггс утверждала, хотя доказано это не было, что ее муж напивался и принимал наркотики, а когда она рожала Маршалла, он вообще проводил время с ее лучшей подругой. Отец Эминема все отрицал. Даже характер их неизбежного развода остается предметом споров. Мэтерс-Бриггс сказала, что он просто ушел, как очередной представитель поколения сбежавших отцов. Маршалл Младший написал трагическую картину того, как однажды, вернувшись в квартиру, застал ее пустой как «Мария Целеста»[4], и он объезжал город неделями, по его словам, безуспешно пытаясь найти свою семью. Мужчина утверждал, что в итоге развод происходил через юристов, что у него не было ни единого шанса найти сына, которого он любил. Итак, в 1975-м он женился заново и продолжил жить дальше.

Если судить по воспоминаниям Маршалла, не остается никаких сомнений, что его отец врал как минимум частично, и что его отсутствие оставило глубокую рану на душе сына. Мальчику было почти шесть месяцев, когда, по какой бы то ни было причине, его отец переехал в Калифорнию. Он был слишком юн, чтобы запомнить, что у него вообще когда-то был отец. Тем не менее Кресин помнит те его детские попытки связаться с ним. «Маршалл раскрашивал милые цветные картинки и отдавал их мне, – рассказывала она “The Source”. – Он говорил: “Бабуля, можешь отдать их папе?”» Она передавала их родственникам, о которых знала, что они поддерживают связь с Маршаллом Младшим. В ранние подростковые годы он отправлял ему письма. Все приходили обратно с пометкой «Вернуть отправителю». Самым болезненным доказательством того, что отец просто предпочел его игнорировать, стало то, как он в детстве навещал дом тети Маршалла Младшего. Уже взрослый музыкант пересказывает эту сцену «The Source» с кристальной точностью и эмоциями, которые все еще были живыми и настоящими. «Каждый раз, когда бывал там, он всегда туда звонил. Я раскрашивал, сидя на полу. Я помню! – восклицал он, будто в детской попытке заставить хоть кого-то ему поверить. – Я был там и просто слушал. Он разговаривал со всеми, но никогда не просил позвать меня к телефону».

«Думаю, что большая часть этой злости в нем из-за того, что его воспитала мать – не было никакой фигуры отца», – недавно размышляла Кресин на телепрограмме «Tonight». «Я как-то спросила его, почему он так зол на меня, – рассказала Мэтерс-Бриггс “Mail On Sunday”. – Он ответил, что это потому, что у него не было папы. Я попыталась объяснить ему, что я ушла от его отца из-за насилия с его стороны», – частично раскрывает она одну из тайн. «When you see my Dad, tell him I slit his throat in this dream I had» («Когда увидишь моего папу, скажи ему, что во сне я перерезал ему глотку»), – объявил Эминем в «My Name Is» – сингле, который показал его миру как Эминема. Но его отец больше никогда не был всерьез упомянут в последующих записях. И в этом интервью «Source» эти болезненные воспоминания из него пришлось вытягивать. Все, что он хотел сказать и говорил, было «Пошел он на хуй!» Его отец был тем, кто обидел его легче и больнее всего, просто убрав себя из его жизни. Ценой этой отверженности, которую платят многие дети, стали беспомощность и компенсирующий ее гнев, чувство потери и недостаток уверенности в себе. Маршалл проявлял все эти черты, будучи обычным ребенком. Но самый большой отпечаток, оставленный его отцом, оказала зияющая пустота в душе. В интервью и своем искусстве в целом он запечатывал эту рану, игнорировал изо всех сил и переключался на что-то другое.

С его матерью была совсем другая история.

«Мы с матерью никогда не ладили, с самой колыбели», – рассказал он «NME» в 1999-м. Его мать была 17-летней девочкой, когда осталась одна с ним на руках. Виной тому подростковый азарт, которому она позволила управлять своей жизнью, не задумываясь о последствиях, выйдя замуж и родив ребенка. В итоге, все указывает на то, что она была не лучшим воспитателем. Они застряли друг с другом. Больше, чем что-либо другое, это объясняет, почему подавленная злость, которую он уготовил для отца, была не такой сильной, как горящая, постоянная ненависть, появившаяся у него к его матери, а также почему к тому времени, когда он стал Эминемом, детская любовь обернулась мстительной войной.

Эминем в стихах и прессе критиковал своих родителей, и все, что они говорили в интервью после того, как он стал знаменитым, частично является самооправданием. Но даже его отец признавал, что в то время, когда он был с Мэтерс-Бриггс, она хорошо заботилась о сыне: он всегда был чист, хорошо накормлен, хорошо одет. «Я доверчивая и любящая, – говорила о себе Мэтерс-Бриггс “Mail On Sunday”. – Когда Маршалл был ребенком, я никогда не поднимала на него руку и не повышала на него голос. Настоящая проблема не в том, что ему было трудно, а в том, что он обижен за слишком сильное огораживание его от внешнего мира. Я любила его настолько, что, если бы он сказал мне прыгнуть ради него под поезд, сделала бы это. Я была чрезмерно оберегающей матерью, которая давала ему все, что он захочет, и даже больше». Напряженное раздражение, которое она чувствовала, воспитывая этого неуверенного в себе ребенка в одиночестве, едва ли достигшая того возраста, когда ее саму можно было бы назвать взрослой, более реалистично описано в программе «Tonight». «Я сделала все, что могла – существовали лишь он и я, – вздохнула она. – Я пыталась дать Маршаллу все, что он хотел. Меня выгоняли из магазинов из-за того, что он вел себя как избалованный паршивец: лежал между стеллажей, раскинув руки и ноги».

Желания Маршалла только росли, что стало следствием действий его матери. В одном из самых трогательных интервью, цитируемых в печально известном судебном деле его матери о клевете с его стороны, он описывал сложности своего детства безо всяких бравад, присущих ему позднее.

«Была ли ваша жизнь дома хотя бы стабильной?» – спросил интервьюер.

«Не особо, – ответил он. – Я был ребенком только двенадцать лет. Когда я был маленьким, у моей матери никогда не было работы, поэтому мы постоянно оставались жить у кого-то из семьи, пока нас не выгоняли. Кто-то из родственников жил в Канзасе, кто-то в Детройте, поэтому мы просто ездили туда-сюда. Думаю, можно сказать, мы были нахлебниками. Каждый раз, когда приезжали в Детройт, мы оставались с моей бабушкой. Наконец, моя мать в итоге сошлась с каким-то чуваком и все такое, так что у нас появился дом в восточной части Детройта, когда мне было двенадцать». Немного позже он выразил, какие чувства у него это вызывало, с оттенком одинокой печали за самого себя. «Когда ты постоянно куда-то едешь, и все вокруг все время меняется, – говорил он, – это заставляет тебя сильно нервничать и все такое, особенно когда ты такой маленький. Конечно, к черту это, сейчас все уже пройдено…»

В другом интервью, в «Spin», он больше вдался в подробности, на этот раз с покорной попыткой понять свою мать. «Я родился в Канзасе, потом, когда мне было пять, мы переехали в крайне неблагополучный район Детройта. Меня часто избивали, и мы вернулись обратно, а потом снова в Детройт, когда мне было одиннадцать. Моя мать не могла позволить себе вырастить даже меня одного, но в итоге родила моего младшего брата, – его сводного брата, Натана, – поэтому, когда мы приехали в Мичиган, мы оставались там, когда была возможность, с моей бабушкой или какой-нибудь другой семьей, которая могла нас принять. Знаю, мать пыталась сделать все возможное, но мы так часто скитались – кажется, мы переезжали каждые два или три месяца. Я сменил шесть школ за один год. Мы были на пособии, и мать никогда не работала».

Ко времени интервью с «NME» он уже рассказывал эту историю достаточно часто, чтобы быть уверенным в том, кого следовало винить. «У моей матери никогда не было работы, – подчеркивал он, – поэтому… В Канзасе, когда я был ребенком, я оставался со своими тетушками, дядюшками, а когда мы им надоедали – не столько я, сколько моя мать, она ни с кем не может поладить, – они нас выгоняли. Так мы и оказались в Детройте».

Ответ его матери был опубликован в «Mail On Sunday»: «Конечно же, я стала чрезмерно опекающей, – говорила она. – Я была одинокой, он был моим единственным сыном. Годами позже он винил меня за то, что так часто менял школы. Но правда в том, что каждый раз, когда в школе у него начинались проблемы, он приходил домой и требовал переехать. И я потакала ему».

Такие личные, частично забытые разговоры между родственниками, теперь находящимися в ожесточенном конфликте, сейчас уже нельзя проверить на достоверность. Но, по крайней мере, причина, названная Мэтерс-Бриггс, их переездам сходится с воспоминаниями Маршалла о том, как они сбегали от детройтских хулиганов в Канзас. Данные о том, как она растила его, предоставленные суду во время заседания по делу о клевете – самого публичного расследования о материнских обязанностях в истории Америки, – включая его альбомы, только подтвердили, что Маршалл учился в пяти начальных школах в четырех разных городах, когда был ребенком. Хоть это и не настолько беспорядочное образование, каким он его помнил, оно все равно было очевидно глубоко нестабильным для мальчика, который и без того чувствовал себя брошенным одним из родителей. Как он говорил, все вокруг постоянно менялось. Должно быть, из-за этого ему было трудно довериться миру.

Вместо этого в первые годы этой кочевнической жизни он был вынужден замкнуться в себе и начал развивать сознание художника. Он погрузился в телевидение и комиксы. Последние были традиционным источником вдохновения бедных чернокожих рэперов, особенно в жанре супергероики с ее броскими примитивными фантазиями о беспомощных, недопонятых юнцах с невероятными скрытыми силами – его товарищ по группе D12 Кунива подметил, что «быть рэпером в старшей школе было все равно что быть одним из Людей Икс – мутантом со скрытыми способностями». Маршалл так много набрался из комиксов, что рисовать их стало его первой мечтой, касающейся искусства, смелой для человека, вышедшего из мира с такими ограниченными возможностями в самореализации. Позже он начал появляться в видео в супергеройских костюмах и присоединился к супергеройской (и рэперской) традиции иметь псевдонимы и «тайную личность». В пять лет он обрел такую – Эминем, составленное из своих инициалов и названия его любимых конфет M’n’M. Но щуплый Маршалл Мэтерс оставался самим собой.

Этому ранимому мальчику была свойственна скрытность, защищавшая его от мира, что подтверждает его мать. «Он был очень талантливым ребенком, – рассказывала она “Mail On Sunday”. – Очень артистичным, но очень скромным, слишком скромным. Он был одиночкой и никогда не хотел заводить дружбу с другими детьми». Эминем сам объясняет это в одном из печальных интервью, цитируемых в суде: «Было очень трудно заводить друзей, когда я рос, потому что мы мотались из одного дома в другой и часто переезжали. Только когда мне было двенадцать, мы наконец смогли где-то обосноваться. Уже в школе я был робким ребенком, и мне тяжело давались знакомства. К тому же, как только я начинал сближаться с друзьями, мне снова приходилось переезжать».

«Я был отстраненным ребенком, – добавил он позднее. – Понимаете, очень отстраненным. Те друзья, которые у меня были, хорошо меня знали, но их было немного».

«Drugs is what they used to say I was on / They say I never knew which way I was goin’ (Они говорили, что я сижу на наркотиках / Они говорили, что я не знал, куда иду), – рассказывает он в строках своего рэпа “Brain Damage” о том, как, должно быть, выглядел в глазах окружающих. – Wore spectacles with taped frames and a freckled nose / A corny-lookin’ white boy, scrawny… (Очки, замотанные скотчем, и нос в веснушках / Слащавый белый мальчик, тощий…)». То, что его боль со временем никуда не делась, подтверждает Брайан Грейзер, продюсер его фильма «Восьмая миля», встречавшийся с ним недавно. «Он был очень скромный, – удивлялся Грейзер. – Говорил о своих корнях так, что я почувствовал… его боль».

О том, каково было психическое состояние самой Мэтерс-Бриггс в эти первые годы жизни Маршалла, когда ей было около двадцати, можно лишь предполагать. Существование, зависящее от все более скудеющей благотворительности родственников и невозможности (или нежелания) работать, должно быть, было изматывающим и ощущалось безнадежным. Полные свободы дни своенравной «цыпочки-хиппи», в которые Маршалл был зачат, после его рождения остались позади. Ее собственное описание своих методов воспитания в интервью очевидно идеализировано, построено на самооправдании в самой непрозрачной манере. Но когда она упоминает ссоры с сыном – истерики на полу супермаркета, то, как он обвинял ее в отсутствии отца, просьбы уйти из школ, где он постоянно подвергался травле, проблемы с тем, чтобы завести друзей, – ее слова звучат так, словно эти воспоминания все еще яркие, отпечатавшиеся в ее памяти в подробностях. Они позволяют нам увидеть мать, которой было очень трудно понять своего ребенка, которая считала его воспитание слишком сложным, чтобы вынести это снова.

Единственным, что не изменилось в ее жизни с тех беспечных дней, в которые был зачат ее сын, была сексуальная жизнь. «У моей дочери было много бойфрендов, – рассказала Кресин “Sydney Sun-Herald”. – Дебби была не лучшей матерью». Не стоит критиковать такую молодую женщину за то, что она остается сексуально активной и ищет партнера. Но, как намекают воспоминания Маршалла, она едва ли огораживала его от потока мужчин, заменявших его отца.

«Худшим местом была квартира в большом доме в Детройте, где пять семей жили в разных комнатах, – сказал он “Bliss”. – Друзья парней моей мамы постоянно приходили туда все вместе и устраивали всякое. Это было ужасно».

Поддерживаемая за счет пособий, их жизнь была бедной, и эта бедность так же сильно выделяла из толпы скромного Маршалла, как и постоянный статус новенького в классе – то, чего обычно стыдятся дети.

«Люди всегда находили во мне что-то, что можно высмеять, – рассказал он “Bliss”. – Мои волосы, то, как я одеваюсь – все что угодно. Иногда мать отправляла меня в школу в голубых пижамах. Никогда их не забуду. Я подворачивал их летом и говорил, что это были шорты. После школы из-за этого меня били».

Во время первого периода жизни в детройтском Ист-Сайде, с пяти лет, он едва справлялся с тем, чтобы выжить в нескольких начальных школах из-за жестоких угроз, что стало еще одной причиной отчуждения от мира когда-то такого счастливого мальчика. Его преследовали и избивали банды, другие дети, местные алкаши и наркоманы. «На меня постоянно нападали, братан, – рассказывал он “Guardian”, – по пути в школу, по пути со школы. До меня постоянно доебывались. Я был тощий, тихий. Доебываемый».

«Маршалл был крохой, у которого не было шанса в драке», – подтвердила его мать «Mail On Sunday», когда его собственная репутация жестокого плохого парня была на пике.

Это страшное детство достигло бунтарского пика в событии, описанном в «Brain Damage», – в тот полдень, когда ему, десятилетнему, разбил голову о сугроб на игровой площадке начальной школы Дорт 12-летний Д’Анджело Бейли. Эта песня – темная фантазия на тему операций на мозге Франкенштейна, голых школьных медсестер и мести задирам с помощью метлы в стиле супергероев. Но наполняющие ее обида, неумолимый страх и события в ее основе – правдивы.

«Один пацан надирал мне задницу каждый день, – рассказал он “FHM”. – Я был в четвертом классе, а он был шестиклассником [восьмиклассником в тексте песни, типичная для него невнятная неточность]. Все его боялись. Но я никогда не был жополизом, так что он бил меня».

Маршалл упоминает Бейли в «Brain Damage» как толстого чернокожего ребенка, сына боксера. Он перечисляет, как задира ежедневно заталкивал его в шкафчик, занимал его место во время ланча, воровал апельсиновый сок и шоколадное молоко – жалкие, беспомощные страдания маленького мальчика. Потом однажды Бейли подошел сзади, когда он справлял нужду в школьный писсуар, и начал бить его головой об эмаль, пока его нос не оказался сломан, а сам он не начал истекать кровью. Тогда он схватил его за горло, игнорируя мольбы Маршалла, и просто посмотрел в его глаза со словами: «Ты сдохнешь, снежок». С этого момента песня уходит в чистейшую фантазию: школьный директор заходит, помогая избивать мальчика, весь куплет звучит как сон о смерти, ночной кошмар о том, что могло бы случиться пару минут спустя со схваченным школьником, покрытом синяками и порезами. В самом деле, в «Brain Damage» запечатлены две худшие драки с Бейли.

«Все в этой песне правда, – рассказал Маршалл “Rolling Stone”. – Он выбивал все дерьмо из меня. Я был весь в моче. Но это еще не самый пиздец».

По некоторым сведениям, нападение Бейли на свою жертву, произошедшее на игровой площадке Дорта, было четвертым. Предметом дискуссий остаются обстоятельства: учился ли Маршалл в этой школе или на него напали на перемене или на выходных, но сама суть того, что именно здесь случилось, не подвергается сомнениям. Он оскорбил друга Бейли, а в ответ, как он рассказал «Rolling Stone», школьный хулиган «прибежал ко мне через весь двор и так сильно ударил меня о сугроб, что я потерял сознание».

«Он был предметом наших издевок, – радостно подтверждает журналу уже взрослый Бейли, женатый и с детьми. – Нас было много, тех, кто его обижал. Знаете, то, что обычно делают задиры. Нам было весело. Иногда он отбивался – в зависимости от его настроения. Да, мы перевернули его прямо на голову на перемене. Когда мы увидели, что он не двигается, мы убежали. Мы соврали, что он поскользнулся на льду».

«Brain Damage» рассказывает, что было прямо после атаки: «…Made it home, later that same day / Started reading a comic and suddenly everything became grey / I couldn’t even see what I was tryin’ to read / I went deaf, and my left ear started to bleed» («…Добрался домой, позднее тем же днем / Начал читать комикс, и вдруг все стало серым / Я даже не видел, что пытаюсь прочесть / Я оглох, и из левого уха потекла кровь»).

Реакция его матери в песне – крик: «What, are you on drugs?» («Ты что, под кайфом?»), – когда она, недовольная тем, что он пачкает кровью ковер, затем бьет его по голове пультом от телевизора, пока его мозг не выпадет из черепа – другой фантастический мотив, в котором все же есть доля правды. Его попытка сесть и прочесть комикс по возвращению домой после такого жестокого нападения, попытка тихонько делать вид, что ничего не произошло, несомненно, отражает то, как подавленно он жил в свои десять лет. И клинически жуткие описания его симптомов говорят о том, что он чувствовал, когда эта жизнь почти прервалась. Зрение, потом слух беспощадно отключались, кровь капала из его уха. Как и любой ребенок, он, должно быть, чувствовал растерянность и беспомощную панику, бесконечный страх. Мать привезла его в больницу на сканирование мозга, и он впал в кому. Он пережил кровоизлияние в мозг и не мог полностью прийти в себя пять дней. «Я помню, как очнулся и сказал: “Я могу написать «слон»”», – рассказал он «Rolling Stone».

Но даже это не стало концом его испытаний. «Это был кошмар наяву, – вспоминает его мать в “Tonight”. – Доктора махнули на него рукой через пару месяцев и хотели оставить Маршалла в больнице. Они сказали, что не уверены, что могут еще как-то ему помочь, кроме того, чтобы держать его на лекарствах от судорог. Я решила: “Я забираю его домой. Я им займусь, и он восстановится”. И он восстановился. Это потребовало нескольких месяцев и много усердной работы». «Ему пришлось заново учиться говорить и есть, – добавила она в “Mail On Sunday”, – и одним из побочных эффектов от травмы головы, я думаю, были его поведенческие проблемы».

Никто никогда не отрицал того, что Мэтерс-Бриггс сделала хотя бы это для своего сына. И серьезность его травмы в таком раннем возрасте была настолько тяжелой, насколько она говорила. Ему повезло не только пережить кровоизлияние в мозг, но и остаться дееспособным. Настроение и название «Brain Damage» выражает его реакцию уже как взрослого на этот ключевой в его жизни инцидент. Все и так считали его каким-то психическим нездоровым, странным ребенком, который не вписывался в общество, грушей для битья. И песня, мрачно рассказывающая о его болезни, утверждает, что из больницы он выписался не вполне нормальным. «It’s probably brain damage… I got brain damage» («Должно быть, это повреждение мозга… У меня повреждение мозга»), – бормочет он, пока песня угасает. По правде, никто не может знать, как такая тяжелая травма его мозга и восстановление его функций в таком раннем возрасте повлияли на него. Может, это стало синаптическим триггером для этой абсолютно беспрецедентной стихотворной волны, которой он, уже взрослый, разорвет на части Бейли и других своих врагов. Но даже если так, трудно быть за это благодарным.

«Д’Анжело Бейли – никогда не забуду этого парня, – печально рассмеялся Маршалл в интервью для “Rolling Stone”. – Этот сукин сын чуть не убил меня…»

«Эй, а у тебя есть его номер?» – весело спросил у журнала тот, кто когда-то был этим бандитом.

Вскоре после этого случая Маршалл и его мать вернулись в относительно безопасный Канзас. Когда у них снова не осталось вариантов и они вновь оказались на территории Детройта, Маршаллу было, насколько можно понять по его собственным несколько несовпадающим сведениям, одиннадцать лет. Приближающиеся подростковые годы только усилят страхи и разочарования, терзающие его. Но, прожив первые пару лет в пригородном трейлере своей бабушки, он также впервые почувствовал что-то вроде стабильности. Начиная с седьмого класса в средней школе имени Линкольна в 1986-м, в двенадцать, у него даже хватило уверенности завести друзей.

«Я был в седьмом классе, когда у меня начали появляться друзья, – подтвердил он Говарду Стерну. – Я не особо открывался людям до восьмого-девятого классов. Я не хотел покидать эту школу, когда мы переехали в Детройт, в Ист-Сайд, так что на занятия шел две мили. Мой выбор сводился к тому, хотел ли я оставаться в школе имени Линкольна и сохранить дружбу, или начать все заново в новой школе».

Он выбирал долгие прогулки, показав важность этих зарождающихся социальных связей для него и степень независимости, решительную свободу от выбора своей матери, не проявлявшуюся ранее так явно. Но, взрослый, про школу имени Линкольна он тоже говорит без особо теплых воспоминаний. Он все еще был тощим, забавно выглядящим, даже не близким к «крутым» ребятам за маленькими круглыми столиками в школьной столовой. И юный музыкант не придавал этому значение, пока учился в школе, чаще всего все еще оставаясь замкнутым. Но именно здесь, как и в целом в подростковый период, его гнев за то, как с ним обращались, наконец, начал вскипать.

«Я был немного ботаном, братан, – рассказал он “The Source”. – Я пытался одеваться в стиле хип-хоп, а мои волосы были настоящим кошмаром. Кажется, в начале года в девятом классе у меня был чертов маллет или типа того, пока я не начал носить фейд. Все по бокам и сзади было выбрито, а волосы торчали вверх, типа флэттоп». Он был тихим, угрюмым, учился с неохотой – тот мальчик, который вырастет, чтобы по-новому скандировать «We don’t need no education» Pink Floyd в «Revelation» D12. «Я был вроде как умником, – поделился он. – Учителя грузили меня, потому что я никогда не ходил в школу. Потом, когда я объявлялся, они до меня доебывались. Они были такие: “О, мистер Мэтерс решил сегодня к нам присоединиться”». Это был обычный учительский сарказм, к тому же не то чтобы незаслуженный. Но однажды один преподаватель зашел слишком далеко – достаточно, чтобы отпечататься в памяти Маршалла, – усомнившись в нем с таким презрением, что это воспоминание стало подстегивающим раздражителем, от которого он смог избавиться, только доказав ему обратное.

«Был один учитель, – рассказывает он “The Source”, – который вызвал меня и сказал, что из меня ни черта не получится. Все в классе засмеялись. Я даже не помню, почему он это сказал. Но это осталось в моей памяти… Это сильно задело мои чувства, и я думал, что это было неправильно. Это сказал какой-то чувак, на которого мне было плевать, но меня это все равно ранило».

Он все еще вспоминал этот инцидент в тексте «Revelation», написанной, когда ему было двадцать восемь. Учитывая сокрушающее давление на его самоуверенность из-за отсутствующего отца, неустойчивую домашнюю жизнь, очевидную бедность и постоянные избиения на улицах, для борьбы с которыми он был слишком слаб, неудивительно, что такие слова легко могли его ранить. Но эти аспекты также слились в ярость, которая сделала из него артиста, в необходимость проявить себя и совершить ответный удар или исчезнуть. «Меня подпитывает возмездие», – сказал он в своем самом откровенном интервью, и это были годы, когда он накапливал в себе эту энергию.

Когда Маршаллу было около тринадцати, его мать уехала из Уоррена в детройтский Ист-Сайд, скорее всего следуя за своим молодым человеком. За этим последовали новые жестокие конфликты, поставившие под угрозу его жизнь. Живя среди чернокожих соседей и заводя друзей среди чернокожих ребят, все еще переходя 8-ю милю в уорренскую школу каждый день, он будто беспечно пересекал Берлинскую стену. Маршалл и его друзья старались игнорировать расовую блокаду в их городе. Но другие хладнокровно следовали ей. «Я не различаю цветов, для меня это не было проблемой, – рассказывала Мэтерс-Бриггс “Rolling Stone”. – Но более юное поколение в этом районе приносило нам неприятности. На Маршалла часто нападали».

«Чаще всего было относительно спокойно, – делится он со “Spin”, – но иногда меня избивали, потому что я гулял по району, и дети меня не знали. Однажды на меня напали, кажется, шестеро парней без какой-либо причины».

Был случай еще хуже, когда его юная, хрупкая жизнь, едва не оборвалась во второй раз. Тогда он, 16-летний (15-летний по одной из версий), возвращался из дома друга вечером через супермаркет Bel-Air, что находился на шоссе. «Все эти черные чуваки проезжали мимо на машине, показывая мне средний палец, – рассказал он “Rolling Stone”. – Я ответил тем же, они уехали, и я даже не стал об этом задумываться». Но они припарковали