Читать бесплатно онлайн книгу  Дивный мир нелепых лиц: Не самый серьёзный взгляд на серьёзное искусство

автор Маттейс ван Мирло

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Первая ошибка в искусстве — принимать его всерьез.

Лестер Бэнгс

введение

История искусства привлекает меня по трем причинам: красота, захватывающие сюжеты и невероятное количество нелепых лиц. Помимо кистей рук и велосипедов, лицо — едва ли не самое сложное, что приходится рисовать художнику. Возможно, именно поэтому в искусстве полным-полно всяких странных физиономий. Некоторые мастера попросту не умели толком изображать лица.

Взять хотя бы Клода Моне — гений света, цвета и пейзажа. А вот с лицами у него — увы и ах. И он прекрасно это понимал. Поэтому старался их избегать в своих работах, а уж если брался изображать, то лица выходили расплывчатыми, без подробностей. Импрессионистскими, так сказать. Посмотрите на «Даму с зонтиком» — восхитительное полотно с двумя совершенно размытыми лицами. И это прекрасно, потому что в данном стиле это выглядит совершенно уместно.

Клод Моне.
Прогулка. Дама с зонтиком. 1875. Холст, масло. 100 × 81 см.
Вашингтон, Национальная галерея искусств

Но если Моне пытался написать лицо более детально, результат получался… ну, скажем так, своеобразный. Конечно, с годами он поднаторел, а вот когда ему было 22, он создал «Женскую голову». Чудесный образец нелепой физиономии на весьма посредственном портрете.

Откровенно говоря, проблемы с лицами — не такая уж большая беда. Особенно если у художника хватает таланта переключиться на новое направление в искусстве, где лица не главное, да еще и стать отцом-основателем этого направления. Снимаю шляпу перед Клодом.

Но больше всего меня восхищает, когда физиономия на картине выглядит по-дурацки не из-за отсутствия мастерства, а потому что художник хотел изобразить именно такое лицо. Странное. Нелепое. Забавное. Называйте как угодно — главное, что оно выбивается из привычных рамок. Вот тогда-то и появляются дурацкие лица на гениальных полотнах. Именно такие картины мы и будем изучать в этой книге.

Клод Моне.
Женская голова. Ок. 1862. Холст, масло. 52 × 41,5 см.
Париж, Музей Мармоттан-Моне

что такое нелепое лицо?

Но что же это вообще такое — нелепое лицо? Уж точно не признак глупости. Глупым считают того, кому не хватает ума — что бы мы под этим ни понимали. Но сейчас речь совсем о другом.

Мы будем пристально разглядывать дурацкие физиономии, но это никак не связано с интеллектом их обладателей. Скорчить дурацкую рожу может каждый. Тот же Альберт Эйнштейн был на это мастак. На знаменитом снимке Артура Сасса гениальный ученый демонстрирует совершенно идиотскую физиономию.

Артур Сасс.
Альберт Эйнштейн. 1951

Так что, когда я говорю «нелепое лицо», это не про ум. Все дело в нелепости выражения или в том, что художник изобразил лицо в довольно необычном стиле. А может, и в том и в другом сразу. Вот на таких лицах мы и сосредоточимся. И главное — мы раскопаем истории, которые за ними стоят. Почему лица такие чудны́е? Какие чувства прячутся за этой странностью? И как эта физиономия связана с картиной, на которой красуется?

Добро пожаловать в дивный мир нелепых лиц на гениальных полотнах. Поехали!

младенец-мужчина XIII века

Кажется, если как следует покопаться в истории искусства и скрупулезно изучить итальянскую иконографию XIII века, можно запросто обнаружить ранние изображения американского режиссера и сценариста Квентина Тарантино. Потому что, честное слово, сходство просто невероятное.

Может, это кто-то из затерянных в веках итальянских предков Тарантино? А может, его средневековый двойник? Скорее всего, ни то ни другое, поскольку наше первое странное лицо принадлежит самому изображаемому человеку в истории искусства — и это вовсе не Квентин Тарантино, а совсем другой великий рассказчик по имени Иисус Христос из Назарета. Но постойте, разве Иисуса не рисуют обычно с длинными волосами и бородой? Ну, как сказать. Переверните страницу — и поймете, почему он тут такой… гладковыбритый.

Итак, почему на этом конкретном изображении у Иисуса нет бороды? Все просто: Спаситель еще младенец. А у младенцев бород не бывает. Правда, у большинства младенцев также не бывает залысин, как у сорокалетних. Так почему же художник изобразил младенца-Христа именно так?

Если вы думаете, что он не знал, как выглядят младенцы, то вы ошибаетесь. Изображать младенца Иисуса взрослым мужчиной — абсолютно осознанный выбор, весьма распространенный в средневековой христианской иконографии. Так подчеркивали, что Христос — не обычный младенец. Он мудрый и божественный младенец, с рождения осознающий свою миссию. И пусть этот странно взрослый младенец Христос выглядит утомленным жизнью, мы видим, как он поднимает руку для благословения. А Богоматерь изображена с выражением глубокой задумчивости, словно созерцает тайну воплощения.

Создавая подобные образы, художники той эпохи не гнались за портретным сходством — богословие было важнее реализма. Главное — не как выглядит Иисус, а что он собой воплощает.

само­довольная ухмылочка

Будь картины живыми, брови этого господина так и плясали бы туда-сюда — он явно доволен собой: на губах играет легкая, чуточку высокомерная усмешка. Такая физиономия бывает у того, кто только что сложил гору белья после стирки и — о чудо! — не обнаружил ни одного лишнего носка. Это и правда могло бы быть достойным поводом для такого лица. Респект!

Впрочем, при всем самодовольстве выглядит он шикарно. Вы только посмотрите на эту холеную седую бороду, мощную шею и капризно оттопыренную нижнюю губу. А эти румяные щечки и чуть прищуренные зеленые глаза! Венчает всю композицию буйная седая шевелюра — идеальное основание для царственного лаврового венка. Да, этот тип слишком уж доволен собой. Но знаете что? Он это заслужил — после всего, через что ему пришлось пройти.

Эту картину можно рассматривать с двух разных ракурсов. Первый уводит нас в дебри безбашенной мифологии. Наверняка вы слышали про Геракла — того самого героя, которому выпало совершить 12 нереально сложных подвигов. Разобраться с горой белья, не потеряв ни носка, вполне сошло бы за тринадцатый, но на самом деле подвиги были чуть менее бытовыми. Взять хотя бы убийство девятиглавого змея — именно этот эпизод запечатлен на картине. Задачка не из простых: стоило Гераклу отрубить чудищу одну голову, как на ее месте тут же вырастали две новенькие. Хорошо, что герой догадался позвать на подмогу племянника Иолая — тот был парень смекалистый. «А что, если, — предложил Иолай, — прижигать обрубки, чтобы головы не отрастали?» Сработало на ура. Вдвоем они укокошили гадину, и Геракл смог наконец вернуться к более важному делу — бритью своих умопомрачительно прекрасных ног.

Такова мифологическая подоплека портрета. Вот только самодовольная физиономия на этом великолепном полотне принадлежит вовсе не Гераклу, а Генриху IV, королю Франции. И его девятиглавой гидрой были французские религиозные войны. И это второй, исторический смысл этой картины. Дело в том, что Генрих был протестантом, а французским католикам это ой как не нравилось. Видеть его на троне они не желали и бились насмерть, лишь бы такого не допустить. За свою жизнь Генрих пережил не менее дюжины покушений.

И все же, несмотря на всеобщую ненависть, наш герой оставался прагматиком до мозга костей. Чтобы удержать корону, он взял и перешел в католичество, обронив при этом знаменитое: «Париж стоит мессы». А через пять лет, в 1598-м, подписал Нантский эдикт, который гарантировал протестантам свободу вероисповедания. Так наш хитрец Генрих умудрился угодить и волкам, и овцам — и католикам, и протестантам. Итог? Религиозные войны во Франции наконец-то закончились. Такое достижение точно заслуживает парадного портрета.

Правда, художник малость поторопился. В 1610 году, спустя десять лет после создания картины, Генриху все-таки пришел конец. И убила его не девятиглавая морская тварь, а озлобленный католик-фанатик. Заколол кинжалом, раз и навсегда стерев самодовольную улыбочку с королевского лица. Нам повезло — хоть картина осталась.