Глава 1. Голые зеркала
Май. После долгой и болезненной зимы всё вокруг начало оживать. Снега почти не осталось. Вокруг щебетали птицы, и воздух был тёплым и приятным. Ольга босиком вышла на крыльцо с чашкой чая. Ей всё больше хотелось проводить времени на улице. Наблюдать, как соседи занимаются своими делами — уборкой, огородом, — и в каждом движении была жизнь. Сосновка изменилась.
Ольга видела это каждый день и каждый день не могла до конца поверить. За ту страшную зиму, за ночь у Чёрной Ели, когда она вбила свою кровь в печать, деревня словно начала оттаивать изнутри. Весной приехали Петровы — их дом стоял заколоченный ещё с девяностых, а теперь по вечерам в окнах горел свет: приехали на лето, с детьми, шумные, городские. В избе через три дома завелись жильцы. По утрам где-то кричал петух, визжала циркулярка, бабы перекликались через огороды. Деревня оживала, как оживает тело, к которому вернулась кровь.
И Ольга старалась не думать о том, что эта кровь — её.
Дощечки крыльца, прогретые первым настоящим солнцем, пахли смолой и прошлогодней пылью. Через дорогу баба Люба выбивала половик, и серые клубы пыли оседали на её выцветший платок. Дед Василий вбивал у забора слегу и ругался сквозь зубы, себе под нос. Кот его, рыжий, с рваным ухом, щурился на солнце со столба, как маленький языческий божок. Обычная громкая деревенская, настоящая жизнь.
Чай в ладонях остывал медленно, нехотя, словно ему тоже не хотелось уходить в этот день.
А потом Ольга вернулась в дом.
Внутри, после солнца, было темно, как в зрачке. Простыни всё ещё висели: на большом зеркале в резной раме, на маленьком у комода, на мутном осколке у входа. Всю зиму висели. С той самой ночи, когда стекло показало ей двойника с пастью щуки, Ольга не подходила к ним ближе чем на шаг. Зеркала в этом доме были не стеклом. Они были дверями. Просто дверями, у которых выбили засовы.
Пора.
Она поставила чашку на подоконник, подошла к большому зеркалу и взялась за угол простыни — старой, в жёлтых разводах, пахнущей пылью и мышиным жильём. Дёрнула вниз. Ткань сползла с сухим шелестом, легла у ног мятой кучей.
Зеркало блеснуло мутью, отстоялось, и из глубины его на Ольгу посмотрела она сама. Худая. Волосы распущены по плечам. Под глазами тёмные круги. Но зрачки живые. Смотрят прямо.
— Ну, здравствуй, — сказала Ольга.
Баюн вошёл неслышно, как умеют входить только коты. Сел посреди комнаты. Огромный, рыжий, с тёмными полосами вдол
