ГЛАВА 1
Бурлящий котёл Второго Храма и гений Филона Александрийского
Величайший историографический миф, который Церковь веками внушала своим прихожанам, заключается в том, что к моменту прихода Иисуса иудаизм представлял собой закостенелую, бездушную религию слепого ритуала, объединённую общим лицемерием. Нам рисовали картину неприступной фарисейской крепости, которую нужно было разрушить до основания, чтобы построить новое здание веры.
Историческая реальность опрокидывает этот миф с такой же неотвратимостью, с какой весенний паводок разрушает построенные наспех дамбы. Иудаизм эпохи Второго Храма — с момента возвращения из Вавилонского плена (538 г. до н.э.) и до разрушения Храма римлянами в 70 г. н.э. — был невероятно плюралистичным, динамичным и раздираемым внутренними противоречиями интеллектуальной жизни. Это был не монолит, а калейдоскоп, не гранитная скала, а живой, клокочущий вулкан смыслов.
Чтобы по-настоящему понять эту эпоху, необходимо почувствовать её особый запах — смесь благовонного дыма из Храма, пыли паломнических дорог, соли Мёртвого моря и тревожной горечи оккупированного города. Иерусалим I века жил под двойным гнётом: внешним — железной пятой Рима, и внутренним — непрекращающимися богословскими спорами о том, как именно народ Израиля должен отвечать на этот исторический вызов.
* * *
1. Фракции Иудеи: в ожидании конца
Внутри самой Иудеи, зажатой в тисках жестокой римской оккупации, начавшейся с завоевания Гнея Помпея в 63 г. до н.э., еврейское общество раскололось на враждующие фракции, каждая из которых предлагала свой рецепт национального спасения. Это был не академический диспут — ставки были абсолютными: судьба народа, смысл истории, место человека перед лицом Бога.
* * *
Саддукеи: конформисты Храма
Аристократия и высшее жречество. Их мир вращался вокруг колоссального известнякового здания на горе Мориа — Храма Ирода, одного из самых грандиозных архитектурных сооружений античного мира. По свидетельству Иосифа Флавия, мрамор его стен отличался такой белизной, что с расстояния он казался покрытым снегом. Саддукеи считали, что Бог обитает только в Храме, признавали исключительно письменную Тору, отвергали мистику, ангелов и воскресение мёртвых. Их богословие было богословием настоящего момента: порядок, жертва, политический компромисс с Римом. Они получили своё имя либо от первосвященника Садока (современника Соломона), либо от греческого слова, означающего «праведный».
Их политика коллаборационизма с римскими властями была прагматичной: пока Храм стоит и жертвы приносятся, народ жив. Но эта сделка с оккупантами стоила им народного доверия. Когда в 70 г. н.э. легионы Тита превратят Храм в дымящиеся руины, саддукеи исчезнут с исторической сцены вместе с ним — без своей главной святыни у них не останется ни богословской базы, ни социальной функции.
* * *
Фарисеи: демократизаторы Закона
Партия народных учителей — и самая влиятельная сила в духовной жизни Израиля. Сам Павел впоследствии с гордостью назовёт себя «фарисеем, сыном фарисея» (Деян. 23:6). Фарисеи верили, что Бог присутствует везде — не только в Храме, но и за обеденным столом каждого еврея. Они развивали Устную Тору (впоследствии записанную в Мишне и Гемаре), создавая подвижную, дышащую систему толкования, способную отвечать на вызовы меняющейся жизни.
Именно фарисейская школа Гиллеля (умер ок. 10 г. н.э.) сформулирует знаменитый принцип:
«Не делай другому того, чего не желаешь себе — это вся Тора, остальное — комментарий».
Тот же Гиллель учил, что человека нужно судить не по происхождению, а по делам. Его оппонент Шаммай настаивал на более строгом толковании Закона. Споры между их школами — «Бейт Гиллель» и «Бейт Шаммай» — составляли живую ткань интеллектуальной жизни эпохи. Иисус из Назарета, как мы покажем в следующей главе, во многом находился внутри этой традиции, а не вне её.
* * *
Ессеи и Кумраниты: апокалиптики пустыни
Радикальные пуритане, ушедшие в пустыню. В 1947 году бедуинский пастух Мухаммад эд-Диб случайно обнаружил в пещере Кумрана у берегов Мёртвого моря глиняный кувшин с древними свитками. Это открытие перевернуло наше понимание иудаизма I века. Свитки Мёртвого моря принадлежали именно этой общине — монашеской колонии, основанной приблизительно во II в. до н.э. и просуществовавшей до разрушения её римлянами около 68 г. н.э.
Кумраниты прокляли Иерусалимский Храм как осквернённый незаконными первосвященниками (ставленниками Хасмонеев). Их «Устав общины» (Серех ха-Яхад), «Война сынов Света против сынов Тьмы» и «Благодарственные гимны» (Ходайот) рисуют мир в категориях абсолютного дуализма. История — это арена финальной битвы между двумя космическими принципами; их Учитель Праведности — гонимый пророк, которому Бог открыл тайны конца времён; а их маленькая община — подлинный «Остаток Израиля», хранящий истинный Закон до прихода сразу двух Мессий: помазанного священника и помазанного царя.
Именно их язык — «Новый Завет», «бедные духом», «сыны света», общая трапеза с хлебом и вином, очистительные омовения — впоследствии войдёт в словарь раннего христианства. Совпадение, параллельное развитие или прямое влияние — этот вопрос по сей день остаётся открытым полем академических дискуссий.
* * *
Зелоты и Сикарии: радикалы с кинжалами
Партия прямого политического действия. Движение зелотов (от греч. zelos — ревность) зародилось около 6 г. н.э., когда Иуда Галилеянин поднял восстание против проведения римской переписи населения. Для него — и для всех, кто пойдёт по его стопам — любое признание власти языческого императора над Землёй Израиля было богословским преступлением. Есть только один царь над Израилем — Бог.
Ещё радикальнее были сикарии (от лат. sica — кривой кинжал). Это были религиозные террористы I века, скрывавшие оружие под плащами и наносившие удары по коллаборационистам прямо на людных базарах Иерусалима. Именно их активность стала одной из причин катастрофического Иудейского восстания 66–73 гг. н.э., завершившегося разрушением Иерусалима, сожжением Храма и знаменитой осадой Масады — скальной крепости, где около 960 защитников предпочли коллективную смерть римскому плену.
В этой взрывоопасной среде — где каждый вопрос был теологическим, каждый богословский спор имел политические последствия, а каждый бродячий проповедник немедленно попадал в перекрестие конкурирующих прицелов — и начинается наша история.
* * *
2. Александрийская матрица: иудаизм в греческих одеждах
Но главная интеллектуальная революция происходила не в Иерусалиме, а далеко к юго-западу от него — в египетской Александрии, великом городе Александра Македонского, построенном в устье Нила.
Александрия I века была не просто городом — это был перекрёсток цивилизаций, крупнейший порт Средиземноморья и интеллектуальная столица мира. Её библиотека, по преданию, насчитывала сотни тысяч свитков. Здесь соседствовали греческие гимназии, египетские храмы Исиды и Сераписа, иудейские синагоги и академии платоников. Еврейская диаспора Александрии насчитывала, по некоторым оценкам, от 180 000 до миллиона человек и занимала целых два из пяти городских кварталов.
Александрийские евреи говорили на греческом (многие уже не знали иврита), читали Библию в переводе Семидесяти (Септуагинта), выполненный, согласно легенде, 72 учёными по заказу царя Птолемея II в III в. до н.э. и дышали воздухом античной философии. Здесь зародилась смелая интеллектуальная программа: доказать образованному греко-римскому миру, что Тора — это высшее выражение универсального Разума, что Моисей был мудрее Платона, что еврейский Бог и греческий Логос суть одно и то же.
* * *
3. Филон Александрийский: скрещивая Моисея с Платоном
В центре этого грандиозного интеллектуального моста стоит фигура, без которой невозможно понять ни Евангелие от Иоанна, ни богословие Павла, ни всю последующую историю христианской теологии. Его звали Филон Александрийский (ок. 25 г. до н.э. — 50 г. н.э.), и он был современником как Иисуса, так и Павла.
Филон происходил из богатейшей еврейской семьи Александрии — его брат Александр был алабархом (чиновником, ведавшим сбором пошлин) и настолько состоятельным человеком, что давал деньги в долг самому Ироду Агриппе, будущему царю Иудеи. Сам Филон возглавил иудейское посольство к императору Калигуле в 39–40 гг. н.э., пытаясь защитить права александрийских евреев после разгромных погромов — один из первых задокументированных антиеврейских погромов в истории.
Но главным делом его жизни была не политика, а синтез. Филон поставил перед собой задачу, казавшуюся невозможной: примирить строгий монотеизм Авраама с идеализмом Платона, применив метод аллегорической экзегезы. Буквальный смысл Торы — это лишь «тело» текста, доступное всем. Но под этой внешней оболочкой скрыта «душа» — бездонная глубина философского смысла, открытая лишь тем, кто умеет читать.
Так, Авраам, покидающий Ур Халдейский, — это аллегория человеческой души, оставляющей мир материальных чувств ради познания истины. Сарра и Агарь — образы высшей мудрости и энциклопедических знаний. Шесть дней творения — не буквальный временной промежуток, а образное описание логической структуры мироздания.
Этот метод аллегорезы Филон заимствовал у греческих комментаторов Гомера (которые давно уже читали «Илиаду» не как историю, а как философский текст), но применил его к священному тексту Торы с такой виртуозностью, что создал принципиально новый жанр — богословскую философию. Позже Павел возьмёт именно этот метод, чтобы разрушить буквальное исполнение Закона (вспомним его аллегорию Агари и Сарры в Послании к Галатам). Ориген, Климент Александрийский, Августин — вся великая традиция патристической экзегезы пройдёт через шлюзы, открытые Филоном.
* * *
4. Изобретение Логоса: философская бомба замедленного действия
Но главный дар Филона будущему христианству — это его разработка концепции Логоса, которая станет фитилём, подпалившим весь последующий теологический пожар.
Перед Филоном стояла классическая проблема среднего платонизма: как Абсолютный, Совершенный Бог, по природе своей бесконечно удалённый от несовершенного материального мира, мог этот мир сотворить? Непосредственное соприкосновение Абсолюта с материей невозможно — это противоречило бы самой природе его совершенства. Нужен посредник.
Филон находит ответ в синтезе двух традиций. С одной стороны — еврейская концепция Слова Бога (Мемра на арамейском, именно через «Слово» Бог творит мир в первой главе Бытия: «И сказал Бог: да будет свет»). С другой — греческая концепция Логоса как универсального Разума, пронизывающего вселенную (у Гераклита) и как Посредника между неподвижным Единым и множественным миром (у Платона и его последователей).
Синтез Филона грандиозен. Он называет Логос «Перворождённым Сыном Бога», «Вторым Богом» (Deuteros Theos), «Образом Бога», «Первосвященником», «Архангелом», «Именем Бога», «Инструментом творения» и «Посредником между Богом и людьми». Логос — это не просто абстрактный принцип: это личностная сила, «Сын» в каком-то почти личном смысле, через которого Отец действует в мире.
Перечитайте теперь пролог Евангелия от Иоанна:
«В начале было Слово (Логос), и Слово было у Бога, и Слово было Бог… Всё через Него начало быть… И Слово стало плотию» (Ин. 1:1–14).
Матрица очевидна. Автор четвёртого Евангелия берёт концепцию Логоса из арсенала Филона и делает один-единственный, но разрушительный по своим последствиям шаг: заявляет, что этот абстрактный философский Посредник — конкретный исторический человек по имени Иисус из Назарета.
Павлу не нужно было изобретать космическую христологию из ничего. Матрица Небесного Посредника и Первородного Сына уже была оттестирована Филоном, принята интеллектуальной элитой диаспоры и понятна любому образованному жителю греко-римского мира. Павлинизму оставалось лишь заявить, что этот абстрактный Логос воплотился, был распят и воскрес. Это было богословски смелое заявление — но оно было сформулировано на языке, который слушатели уже знали.
* * *
5. Мистерии: ещё один поток в котёл
Было бы ошибкой описывать интеллектуальный климат I века, упоминая только философские школы. Не менее мощным потоком, впадавшим в религиозный котёл эпохи, были восточные мистерии — тайные культы, обещавшие своим адептам личное бессмертие через мистическое единение с умирающим и воскресающим богом.
Мистерии Диониса (Вакха) — греческого бога вина и экстаза — были, вероятно, древнейшими и самыми распространёнными. Адепты в состоянии священного безумия (энтузиазм — буквально «бог внутри») разрывали и поглощали жертвенное животное (омофагия), соединяясь тем самым с самим Дионисом. Культ Исиды и Осириса пришёл из Египта: Осирис — убитый и воскресший бог, чья воскресшая сила даёт адептам надежду на бессмертие. Митраизм — культ персидского происхождения, особенно популярный среди римских солдат, — предлагал строгую иерархию посвящений, братскую трапезу с хлебом и вином и образ Митры, родившегося от скалы в день зимнего солнцестояния.
Важно понимать: мы не утверждаем, что христианство «скопировало» мистерии. Это была бы грубая редукция. Мы утверждаем другое: в Римской империи I века существовала разделяемая религиозная грамматика — набор образов, ожиданий и потребностей (умирающий и воскресающий спаситель, личное бессмертие, ритуальная трапеза, тайное братство), которая создавала чрезвычайно восприимчивую культурную почву. Когда Павел пришёл в Коринф или Эфес со своей вестью о Христе распятом и воскресшем, он говорил на языке, который его слушатели уже интуитивно понимали.
* * *
МОСТИК К СЛЕДУЮЩЕЙ ГЛАВЕ: Александрийские мыслители подготовили философские чертежи — концепцию Логоса, метод аллегорезы, язык мистического посредничества. Иерусалимские секты накалили мессианские ожидания до точки кипения. Мистерии создали культурный словарь спасения. В этот котёл входит человек из Галилеи. В следующей главе мы увидим, что исторический Иешуа не был послушным догматиком — он был радикальным реформатором Галахи, чей этический взрыв сделал возможным всё, что произошло потом.
