Читать бесплатно онлайн книгу  Финал в Китае. Возникновение, развитие и исчезновение белой эмиграции на Дальнем Востоке

автор Петр Балакшин

Том 1

Люди более мудрые и ученые, чем я, нашли в истории какой-то план, ритм, предопределенную модель. Такая гармония осталась скрытой от меня. Я сам могу видеть лишь, как одна крайность сменяется другой; одна волна следует за другой. Я вижу лишь один великий факт, и, поскольку он уникален, из него нельзя вывести каких-либо обобщающих выводов, а лишь одно правило для историка: в развитии человеческих судеб нужно распознать игру случайного и непредвиденного.

Х.А.Л. Фишер

Предисловие
Наковальня и молот

О белой эмиграции на Дальнем Востоке приходится говорить в прошедшем времени. Отдельные группы русских людей, обездоленных и лишенных почти всяких надежд выбраться на волю из коммунистического Китая, мало имеют общего с некогда большой и цветущей российской дальневосточной эмиграцией.

К ее особенности следует отнести то, что она явилась первым и главнейшим этапом в образовании российской эмигрантской империи в свободных странах земного шара. В начале своего образования российская дальневосточная эмиграция исчислялась в четверть миллиона человек. В двадцатых и тридцатых годах около половины ее состава перебралась в ряд стран, преимущественно в Соединенные Штаты, Канаду, Австралию и южноамериканские республики. Остальные продолжали оставаться в Китае, где, деля участь и долю китайского народа, они прошли через ряд народных волнений и потрясений, гражданских и других войн, периоды оккупации, Тихоокеанскую войну, военный разгром Японии и ничем не оправданный развал националистического Китая. Этой части эмиграции, оставшейся верной Дальнему Востоку, и посвящены последующие страницы.

Российская эмиграция в Китае была самой большой и вместе с тем самой беззащитной и обездоленной из всех иностранных групп. Все годы своего существования она находилась между таким же обездоленным китайским населением и обеспеченными всеми благами жизни и защитой иностранными группами.

Подобное «подвесное» положение не представляло особого неудобства, пока Китай продолжал оставаться в сравнительной независимости. Положение изменилось с выходом Японии на материк и осуществлением ею широко задуманных агрессивных замыслов, которым был придан характер благочестивого установления «нового порядка». С тех пор белая эмиграция – вопреки желанию масс, но не отдельных ее вождей – стала играть неведомую и невидимую ею роль в сокровенных мыслях японских военных и политических деятелей в отношении Дальнего Востока.

Позже, когда определился не менее агрессивный характер советских расчетов на Китай – и в связи с этим на российскую дальневосточную эмиграцию – «подвесное» состояние ее оказалось положением между наковальней и молотом.

Белая эмиграция в Китае была лишена возможности нормальной ассимиляции. Человек со светлым цветом кожи всегда остается чужим в Азии. Смешанные браки были чрезвычайно редки, но не потому, что русский человек был наделен комплексом превосходства одной расы или цвета. Дальневосточная эмиграция не могла расплавиться в массе китайского народа, она могла существовать только как часть иностранных колоний, не обязательно в условиях полуколониального быта, но при наличии признания за нею определенных прав и форм жизни. Она не нуждалась ни в каких привилегиях, которыми обычно страховали себя другие иностранные группы, ни в каких поблажках и заботах. Она ждала от Китая только предоставления ей возможности жить самой по себе, без постороннего внедрения в ее жизнь и подчинения ее чуждому для нее режиму.

Китай предоставил ей широкую возможность использовать свою энергию и предприимчивость, в результате чего дальневосточная эмиграция оказалась в более благоприятных материальных условиях, чем многие другие российские эмигрантские группы. Особенно завидного успеха она добилась в Шанхае, несмотря на то что в этом международном торговом городе ей пришлось столкнуться с давно осевшими иностранными предпринимателями и выдержать тяжелую экономическую борьбу.

Совершенно другое оказалось в политическом отношении. Здесь по целому ряду причин – извинительных и неизвинительных – дальневосточная эмиграция не нашла в себе достаточно стойкости и выдержки. В частичное оправдание ее следует заметить, что она оказалась первой из тех немногих эмигрантских групп, которым суждено было подпасть под сокрушающий удар тоталитарного режима.

Эмигрантская масса всеми способами старалась предохранить себя от превратностей политического климата, какими был насыщен Дальний Восток, но этот профилактический процесс становился труднее с каждым годом. Эмигрантская масса оказалась под все возраставшим давлением с трех сторон.

Японские власти, оказавшиеся сперва в Маньчжурии, а затем во всем Китае, требовали от дальневосточной эмиграции безоговорочного служения Японии и принятия «нового порядка», под которым подразумевалось ее владычество во всей Азии. Повышенная заинтересованность японских военных и политических деятелей в дальневосточной эмиграции и настойчивое вовлечение ее в систему «нового порядка» неразрывно связывались с уверенностью, что Япония выйдет за Амур и Уссури в исконно российские владения.

Давление со стороны советских властей было другого характера. Им мерещились вооруженные до зубов белоповстанческие дивизии и корпуса, готовые ворваться в Приморье, Заамурье, Забайкалье и Монголию. В действительности никаких дивизий и корпусов не было, но эмигрантская масса в значительной своей части продолжала оставаться враждебной и непримиримой в отношении коммунистических правителей России. Агенты советской власти упорно внедрялись в эмиграцию, стараясь деморализовать ее, разложить, перетянуть на свою сторону неуравновешенные элементы[1].

Если можно объяснить и даже по-своему оправдать давление японских и советских властей на дальневосточную эмиграцию, то этого никак нельзя сделать в отношении давления на нее со стороны отдельных эмигрантских политических деятелей. Для первых дальневосточная эмиграция представляла предмет определенных замыслов и расчетов. Грань между стремлениями и надеждами эмигрантской массы и тоталитарными формами советского и японского толка пролегала достаточно ясно, чтобы допустить какое-либо смешение понятий. Эмигрантские же вожди и политические деятели, оказавшиеся наверху жизни, органически были связаны с эмиграцией, будучи частью ее, выходцами из той же среды. Почти как правило, особенно в период японской оккупации, они принадлежали к фашистским, нацистским и прояпонским группировкам и обычно были связаны с полицейскими, жандармскими и разведывательными органами. Будучи людьми тоталитарного мышления, они считали своей священной обязанностью оберегать чистоту политических воззрений своих опекаемых, причем нередко бывало так, что, меняя свои политические платформы с переменой одного тоталитарного режима на другой, они требовали и от своих опекаемых подобной политической эквилибристики.

С укреплением тоталитарного режима в оккупированных японскими войсками областях Китая на поверхность жизни дальневосточной эмиграции начали всплывать особенности, в значительной степени приравнявшие ее к жизни в Советском Союзе. Политическая нетерпимость, соглядатайство, стукачество, шпиономания приняли, как и в Советском Союзе, узаконенные формы.

Параллельно с развитием этих особенностей появились внутренние тюрьмы (при японских жандармских управлениях), застенки, подвалы, в которых стали бесследно исчезать люди. Над эмигрантской массой поднялись отдельные лица, ставленники японских властей, верные слуги тоталитарного режима. Эти лица оказались наделенными такой властью, которая им и не снилось: в их руках сосредоточились все обычные средства принуждения, как распределение жизненных благ, паспортная система, прописка в полицейских участках, выдача разрешений на въезд и выезд. Они быстро усвоили советскую практику так называемого культа личности и соперничали друг перед другом в прислуживании, раболепстве и придворной лести. Их официальная речь по адресу власть имущих запестрела знакомыми советскому человеку выражениями: «как вы научили», «как вы указали», «в вашей инструктивной речи», «под вашим мудрым руководством» и так далее.

Этот трехсторонний нажим ставил дальневосточную эмиграцию в тяжелое положение. Оно стало еще более тяжелым и трагичным после того, что пришлось принять на себя дальневосточной эмиграции по окончании Тихоокеанской войны со всеми ее потрясающими последствиями.

События тех трагических лет составят предмет повествования второго тома «Финал в Китае».

Благодарности выражаются следующим лицам:

Н.А. Мартынову (Бложи, Бельгия) за написанные им по просьбе автора воспоминания о маньчжурских и других событиях в Китае; И.П. Казнову (Брюссель) за воспоминания о тяньцзиньских событиях и атамане Семенове; Н.Ф. Богунскому (Сан-Франциско) за материал о различных фазах дальневосточной эмиграции и деятельности советских агентов в Китае; Ю.А. Черемшанскому (Токио и Вашингтон) за предоставленный им в распоряжение автора обширный архив, относящийся к событиям в Китае и дальневосточной эмиграции, различный материал о политических организациях, об атамане Семенове, газетные вырезки, книги и т. д.; В.И.К. (Хьесберг, Дания) за воспоминания о шанхайских событиях, написанные им по просьбе автора, отца Д. Шевченко (Валь-д'Ор, Квебек, Канада), за повествование о различных фазах дальневосточной эмиграции; П.А. Савичу (Тоттенвиль, Нью-Йорк) за сведения о нечаевском движении; Матсубаро Масахиро (Токио) за сведения о судьбе дальневосточных эмигрантских деятелей, захваченных советскими властями; И.Т. Карнауху за сведения о событиях в Маньчжурии и Китае.

Благодарность выражается также лицам, пожелавшим остаться безымянными, за оказанную ими помощь в подготовке рукописи к печати и т. д.

Мюнхен

Декабрь, 1958

Часть I
Смутное время Китая

Скрытые причины Смуты открываются при обзоре событий Смутного времени в их последовательном развитии и внутренней связи.

Профессор В.О. Ключевский

1. Московская вотчина

Россия всегда чувствовала себя в Азии как дома, особенно в прилегающих к ней странах, как Корея и Китай, с которыми она граничит на протяжении двух с лишним тысяч миль.

Если отношение дореволюционного российского правительства к Китаю и не отличалось особой деликатностью, то отсутствие в нем колониальных замыслов ставило Россию в глазах китайского народа в более выигрышное положение, чем другие мировые державы.

Отошедшие в российское владение земли Заамурья и Приморья по Айгуньскому договору 1858 года принадлежали Китаю лишь по условной формуле: «Отсюда досюда – мои владения». Это были девственные земли с непроходимой тайгой, с редким населением тунгусов, орочон, гольдов и других полуоседлых племен.

Близости русско-китайских взаимоотношений способствовала своеобразная тождественность этих двух народов, весьма вероятно установившаяся со времени монгольского нашествия на Русь. Отсутствие чувства расового и национального превосходства, терпимость, выносливость, привычка к лишениям и к отсутствию элементарных удобств, сочетание противоположных качеств, как сердечность и жестокость, простодушие и свойство быть себе на уме, – все это ставило русского человека значительно ближе, чем кого-либо другого, к человеку из Азии.

Смена власти в России осенью 1917 года вначале не изменила духа русско-китайских взаимоотношений. Новые правители России, еще не уверенные в своих силах, в то время не могли мечтать о доминирующем положении в Азии. Жестокая Гражданская война, разруха, наступивший голод приковывали все их внимание борьбе за власть. Им во что бы то ни стало нужны были друзья, если даже и не надежные, то хотя бы нейтральные соседи.

Когда в надежде на таких друзей заместитель комиссара по иностранным делам [Л.М.] Карахан предложил расторгнуть договор 1896 года о полосе отчуждения и Китайско-Восточной железной дороге, пекинский протокол 1916 года и все соглашения о Китае, заключенные Россией и Японией между 1907 и 1917 годами, он открыл новую фазу во взаимоотношениях этих стран, основанную – с советской стороны – на двойной игре.

Советская Россия готова была возвратить безвозмездно Китаю КВЖД, горные и лесные концессии, золотые прииски и все остальное имущество, «захваченное царским правительством, правительством Керенского и бандитами Хорватом[2], Семеновым, Колчаком, бывшими русскими генералами, купцами и капиталистами»[3].

Щедрое предложение революционного правительства России, в сущности, было холостым выстрелом. Объявляя о возврате Китаю дороги и других русских владений, новые правители России ничего не теряли. КВЖД была в руках союзных интервентов, передавших ее Китаю для эксплуатации. От Читы до Владивостока и от Владивостока до Хабаровска, кроме войск интервентов, находились еще сильные белоповстанческие отряды. Москва предлагала Китаю то, что фактически не принадлежало ей.

Не получив ответа, Карахан через год повторил советское предложение, но взамен отмены прежних обязательств и возвращения территорий и концессий потребовал от китайского правительства выдачи белоповстанческих правительств и групп, находившихся в Китае и продолжавших сражаться с РСФСР.

Относительно же КВЖД, вместо безвозмездной отдачи, теперь предлагалось совместное управление, причем Дальневосточная Республика – временно созданный буферный придаток РСФСР – должна была войти на равных началах с Советской Россией и Китаем[4].

Переговоры о признании РСФСР, начавшиеся с приездом в Китай первого советского посла Юрина в 1921 году, уперлись сразу в тупик, так как Москва продолжала настаивать на признании своей заинтересованности в Маньчжурии и КВЖД и теперь открыто отказывалась от первой карахановской декларации.

На место отозванного Юрина прибыл Пайкес, но продержался недолго, так как всплыли секретные переговоры Москвы об отчуждении Монголии от Китая.

Переговоры возобновились с прибытием из Токио Адольфа Иоффе, но и они не привели ни к чему вследствие категорического отказа Москвы от своих первых предложений Китаю.

Тогда Москва изменила тактику и перенесла место переговоров из Пекина на юг, где росла популярность нового вождя Китая, главы националистическо-народной партии Гоминьдан Сунь Ятсена.

Отношение Москвы к Китаю стало двойственным, как только положение Советской России окрепло на Дальнем Востоке. Официально она поддерживала дружественные связи и заверяла Китай в незаинтересованности в его внутренних делах и готовности самой широкой помощи. Но за кулисами велась подрывная работа, руководимая для удобства Коминтерном, конечной целью которой была советизация Китая.

Весной 1920 года в Шанхай прибыл Г. Войтинский, глава Восточного отдела Коминтерна, для организации китайской коммунистической партии. За ним прибыл другой ответственный сотрудник Коминтерна, голландец Г. Маринг, он же Снеевлиет, с заданием использовать в коминтерновских целях молодую партию Гоминьдан. В переговорах с Сунь Ятсеном Маринг предложил содружество Гоминьдана с Российской коммунистической партией, подчеркнув, что с переходом на НЭП Советская Россия приближается к гоминьдановской экономической программе.

О коммунистической партии Китая Маринг еще не решался упоминать, настолько она была незначительной.

В конце 1922 года посол Иоффе прибыл в Шанхай и закончил переговоры с Сунь Ятсеном.

В совместном коммюнике о результатах этих переговоров было заявлено, что «вследствие отсутствия необходимых условий ни коммунистическая власть, ни советская система не могут быть введены в Китае. Главной задачей Китая является достижение национального объединения и независимости». В заключение от лица советского правительства Иоффе заявил, что Советская Россия «не преследует целей империалистической политики во Внешней Монголии и не толкает ее на разрыв с Китаем».

Коминтерновские советники

1923–1927 годы были периодом господства советского влияния в Китае. Это был «советский период» китайской революции, почти осуществившаяся попытка превращения Китая в московскую вотчину.

Вместе с Иоффе в Китай прибыла большая группа коминтерновских сотрудников. Состав советской дипломатической миссии в Пекине перевалил за 200 человек. В Северном Китае Иоффе, а затем Карахан, с помощниками Рачининым-Левиным, Шварцсолоновым и другими, руководили работой по советизации Китая. На юге Китая, в Кантоне, большая коминтерновская и советская группа, во главе с Бородиным-Грузенбергом и Галеном-Блюхером[5], использовала национально-народную партию Гоминьдан.

Главная роль по проведению в жизнь заданий Коминтерна выпала на долю Бородина. Он должен был направить китайскую революцию по пути, разработанному в Москве.

Русский социалист «неизвестной окраски и прошлого», Михаил Бородин эмигрировал в Америку после революции 1905 года, где под именем Грузенберг и Берг занимался различными делами. В 1918 году он вернулся в Россию, где сразу прослыл экспертом по иностранным делам.

После успешного выполнения различных коминтерновских заданий в Турции, Германии и Мексике он был выдвинут на пост главного советника при Сунь Ятсене.

Еще за год с лишним до прибытия Бородина в Кантон китайские коммунисты, в том числе и молодой студент Мао Цзэдун, руководимые Войтинским и Марингом, выразили желание создать общий фронт с Гоминьданом.

В манифесте Китайской компартии по этому поводу было заявлено, что рабочие этого демократического общего фронта должны составить независимый класс и, развивая свою организацию и военные качества, создать вместе с крестьянской беднотой советскую форму правления и диктатуру пролетариата.

Сунь Ятсен нуждался в поддержке иностранных держав, но не нашел ее ни у Англии, ни у Франции, ни тем более у Японии. Для них он был слишком левый. Отношение к Китаю Соединенных Штатов, обычно благожелательное, не отличалось особенно заинтересованностью в партии Гоминьдана и в ее политических замыслах. Кроме того, в Пекине существовало правительство, признанное почти всеми державами мира. Оставалась, таким образом, только Россия, сама проходившая через родовые муки созидания нового строя. Еще в 1923 году Сунь Ятсен послал в Москву Чан Кайши, ближайшего советника и помощника, для изучения на месте политической и экономической системы новой России.

Поэтому Сунь Ятсен и пошел так охотно на предложение Бородина преобразовать Гоминьдан по образцу Российской партии большевиков со всеми присущими ей органами. Бородин переработал конституцию[6] Гоминьдана и придал ей дух и характер конституции ВКП(б).

Следующим шагом Бородина в реорганизации Гоминьдана было открытие его рядов для вступления в них отдельных китайских коммунистов «для укрепления мощи революционных элементов страны».

Для коминтерновских советников и инструкторов Красной армии прежде всего важно было выяснить, насколько тесно они могли сотрудничать с китайскими политическими и военными деятелями. Были ли они настоящими революционерами или только оппортунистами? Можно ли было верить им, полагаться на них, тратить на них деньги, снабжать их оружием? В Ван Цзинвэе они нашли человека, готового на самое широкое сотрудничество, которое только он мог оказать. Пятнадцатью годами ранее такое же сотрудничество он оказал японским оккупационным войскам и служил верой и правдой Японии до самой смерти.

В генерале Фэн Юйсяне, наиболее влиятельной фигуре на северо-западе Китая, они встретили типичного представителя китайского оппортунизма, особи, оставляющей любой другой оппортунизм далеко позади. В Чан Кайши они наткнулись на человека исключительной решительности и цельности, ставящего Китай и китайский народ превыше всего.

Разрешению этой важной загадки препятствовал ряд причин, таких, как незнание языка, местных условий, особенностей китайского быта. И все же коминтерновские советники питали уверенность, что им удастся переделать китайских вождей на коммунистический лад, если будут верно учтены их особенности.

Коминтерновские советники и красноармейские инструкторы находились при Центральном отделе, как называлось советское посольство в Пекине со всеми его политическими, разведывательными и военными службами, и при четырех группах: кантонской, калганской, тяньцзиньской и кайфенской.

Самая большая была кантонская группа, бюджет которой составлял 300 000 американских долларов в год. Центральный отдел и группы калганская (северо-запад Китая и армия генерала Фэн Юйсяна) и кайфенская (провинции Хубэй и Хэнань) расходовали в месяц на свои операции от 10 000 до 15 000 американских долларов. Оперативный расход самой маленькой группы (тяньцзиньской) составлял 1500 американских долларов в месяц. В отличие от других групп она не выполняла функций советников и инструкторов, а ведала разведкой и разложением русского отряда генерала Нечаева при шаньдунском губернаторе Чжан Цзучане.

Южный сектор

Кантонская советская группа была генералом Галеном-Блюхером, главным военным советником при высшем командовании гоминьдановских вооруженных сил. Им была учреждена военная школа[7] на острове Вампу близ Кантона[8], создан Военный совет при гоминьдановской армии и Генеральный штаб.

На пароходах из Владивостока регулярно прибывало оружие из захваченных в Приморье арсеналов белых армий. Отобранные офицеры Красной армии заполнили в качестве советников и инструкторов ответственные посты во всех учреждениях Гоминьдана и его вооруженных силах. Особое внимание обращалось на отделы разведки и контрразведки, пропаганды, политического обучения и специальной службы, выполнявшей секретные задания Коминтерна.

В 1925 году Блюхера заменил Синани, а затем комкор Кисанко. За это время советская группа значительно проникла в политический и военный аппараты Гоминьдана. В рапорте военному атташе Егорову в Пекине Кисанко докладывал, что «нам удалось захватить хорошие места в Национально-революционной [гоминьдановской] армии. Но пока невозможно проникнуть глубже, для захвата полного контроля из-за недостатка советников и почти полного отсутствия переводчиков»[9].

О своей работе в Военном совете, где он был руководящим началом при председателе его Ван Цзинвэе, Кисанко докладывал: «Военный совет является умом и сердцем Национально-революционной армии (НРА). Несмотря на самостоятельную власть военных губернаторов и их нежелание подчиняться, совет в короткое время завоевал доверие и преданность НРА. Мы делаем все возможное, чтобы вести нашу работу в совете в верном направлении».

Относительно деятельности советской группы Кисанко сообщал, что главное внимание уделялось политической подготовке боевых единиц. Проектировалось создание политического центра при Военной академии и школе в Вампу. Генеральный штаб, во главе которого стоял комдив Рогачев, должен был стать административным органом Гоминьдановской партии.

Большая работа шла в верхах и низах, направленная на сведение на нет власти военных губернаторов. Кисанко настаивал на увеличении советской группы и упоминал, что этот проект уже был утвержден Ворониным, предшественником Егорова, была составлена смета и расходы отнесены за счет Москвы.

В конце доклада Кисанко выражал недовольство, что шифр имелся у Бородина, служащие которого небрежно обращались с военными телеграммами.

Основательные опасения

Идеалист-революционер Сунь Ятсен искал в каждом китайском гражданине, в каждой китайской партии, ставивших родину и ее народ выше личных интересов, сотрудников и соратников для развития китайской революции. Вот почему вначале он так охотно откликнулся на предложение китайской коммунистической партии сотрудничать с Гоминьданом. И вместе с тем у него были сомнения, не имело ли целью это сотрудничество подчинение Гоминьдана коммунистическому руководству?

Еще во время переговоров с Иоффе, в секретном интервью с американским послом Шурманом, Сунь Ятсен запросил его о реакции Соединенных Штатов, Англии, Франции, Германии и Италии по поводу иностранной интервенции в Китае сроком на пять лет с военной оккупацией губернских центров и контролем железных дорог, водных путей сообщения, портов, почты и телеграфа. По идее Сунь Ятсена, эта опека должна была подготовить китайское население к всенародному избранию правительства и предохранить Китай от судьбы, постигшей Россию, то есть от захвата его одной динамической и воинствующей партией. С подобным предложением Сунь Ятсен обращался к Версальской конференции. Но иностранные державы оставались холодными к его предложению.

Только что закончилась, не дав никаких положительных результатов, интервенция в Сибири и на Дальнем Востоке, и повторять неудавшийся опыт ни у кого не было желания.

В 1924 году по инструкции из Москвы китайские коммунисты начали вступать в партию Гоминьдан. За два года до этого коммунисты заявили о желании создать с Гоминьданом «общий фронт» с тем, чтобы «в союзе с крестьянской беднотой основать диктатуру пролетариата»[10].

Теперь в меморандуме по поводу вступления коммунистов в Гоминьдан представитель Коммунистической партии Китая объяснил причины этого решения:

«Мы считаем, что соединение различных революционных групп в „общий фронт“ не дало достаточной силы. Поэтому мы нашли необходимым примкнуть к Гоминьдану и влиться в него с тем, чтобы в координированных шагах мы могли бы принять участие в нашей национальной революции под водительством Сунь Ятсена и под общей дисциплиной нашей партии.

Мы примыкаем к этой партии потому, что у нас есть что дать ей и делу китайской национальной революции, и отнюдь не потому, что у нас есть какое-то намерение использовать существующее положение для пропаганды коммунизма от имени Гоминьдана.

Мы примыкаем к этой партии как отдельные лица, а не как масса. Можно сказать, что мы принадлежим сразу двум партиям…

Прежде чем примкнуть к ней, мы изучили теорию и ее применение на практике. Сунь Ятсен позволил нам сохранить наши отношения с китайским отделом Третьего интернационала. Следовательно, наше присоединение к Гоминьдану – дело открытое и честное, а не движение с заведомой целью.

Наоборот, мы считаем, что, присоединяясь к этой партии и являясь ее членами, мы должны проводить в жизнь ее политическую программу и придерживаться ее устава. Мы подчиняемся дисциплинарным мерам наказания партии, если мы провинимся в чем-либо»[11].

Но в конце меморандума было сделано следующее пояснение: «Я надеюсь, что, допустив нас присоединиться к партии, наши старшие товарищи не будут проявлять подозрительности в отношении нас или предпринимать меры предосторожности, если они считают неправильным наше присоединение к их партии, то это всегда можно обсудить. Поскольку это может быть полезным для партии, соображения, приведшие нас к вступлению в нее, могут принудить нас и оставить ее. Подозрения и меры предосторожности будут только помехой на пути к дальнейшему развитию партии, поэтому желательно, чтобы это было признано теперь же, а всевозможные помехи были устранены в самом начале реорганизации Гоминьдана».

Сунь Ятсен пошел на создание «общего фронта» с коммунистами и на допущение их в состав Гоминьдановской партии исключительно на основании заверений Маринга и Иоффе, что в коммунистических кругах Китая и в задании Коминтерна совершенно нет стремления советизировать Китай. На практике же получилось совершенно иное.

С отъездом Сунь Ятсена в Пекин усилилась подрывная работа коммунистов в партии Гоминьдан.

За год до этого Чан Кайши вернулся из поездки в Москву. В письме одному из видных членов Гоминьдана он поделился своими впечатлениями и опасениями относительно действительной роли коммунистических вождей в развитии китайской революции:

«…Об одном я хочу заявить совершенно прямо. Это вопрос о Российской коммунистической партии. Следует точно провести линию между фактами и принципами. Нельзя попускаться фактами ради принципов. Мои наблюдения подсказывают мне, что Коммунистической партии Советской России верить нельзя. Раньше я утверждал, что верить ей можно только на треть. Должен добавить, что и это весьма скромное заявление, так как из-за вашей чрезвычайной доверчивости в отношении русских коммунистов я не хотел вас смущать и тревожить…

Российская коммунистическая партия в Китае преследует только одну цель: превратить Китайскую компартию в избранный инструмент. Она не верит, что наша партия будет сотрудничать с компартией долгое время ради создания успеха для той и другой. Российская коммунистическая партия стремится превратить земли, заселенные маньчжурами, монголами, мусульманами и тибетцами, в советскую вотчину; зловещие замыслы таит она и в отношении самого Китая.

Нельзя достичь успеха, если полагаться только на помощь других. Было бы верхом наивности для нашего народа, если бы он, потеряв к себе всякое уважение, стал боготворить других и ожидать, что только благодаря им восторжествуют для него самого добро и справедливость. Их так называемый интернационализм и мировая революция есть не что иное, как цезаризм, облеченный в форму, которой легко обмануть весь мир»[12].

За этот год коминтерновские советники и китайские коммунисты – члены партии Гоминьдан – достигли многого. В армейских частях появились коммунистические ячейки. Два видных коммуниста были проведены в состав гоминьдановского правительства.

Для разложения армейской массы Бородин открыл коммунистическим агентам двери солдатских и офицерских собраний. Одновременно с этим был пущен слух, что Чан Кайши примкнул к коммунистической организации.

Но на открытое вмешательство в политическую жизнь Гоминьдана пока еще не решались ни коминтерновские советники, ни китайские коммунисты. Подходящий случай представился позже, когда в январе 1926 года на Втором национальном съезде Гоминьдана Чан Кайши предложил идею Северного похода для объединения Китая.

Проект Чан Кайши взволновал коминтерновских советников и советских военных специалистов. В нем одинаково были элементы соблазна и риска. Можно было раз и навсегда покончить с властью военных губернаторов, используя для этого гоминьдановские войска, а параллельно развитию движения за единую власть в Китае можно было развивать влияние коммунистической партии в Гоминьдане и последовательно во всей стране.

С другой стороны, успех кампании мог создать Чан Кайши такую популярность и сосредоточить в его руках такую власть, что у коминтерновских советников не окажется ничего, что можно было бы противопоставить ему. В коминтерновских советников все больше закрадывалось недоверие к честолюбивому гоминьдановскому вождю.

Осторожный Бородин высказался, что он считает необходимым в первую очередь укрепить влияние Гоминьдана и усовершенствовать Национально-революционную армию. Но сразу же после заседания он в подробной шифрованной телеграмме известил Москву о возможных выгодах подобной операции. Заинтересовалась проектом Чан Кайши и Москва, так как она немедленно вызвала Бородина для совещания. По дороге в Москву Бородин в Калгане встретился с Фэн Юйсяном, которого Карахан уже год готовил к роли проводника советских замыслов на северо-западе Китая. Генерал Кисанко вначале одобрил проект Чан Кайши, но затем, вследствие углубившихся разногласий с последним, перешел на крайне критический тон и всюду, где только мог, особенно на совещаниях в Военной академии и в Генеральном штабе, только и говорил о том, что задуманная экспедиция обречена на явный провал.

Появившиеся в Кантоне листовки, в которых Чан Кайши был выставлен в роли военного властелина, мечтающего о захвате всего Китая, были уже определенным актом в серии подрывных действий со стороны коминтерновских и военных советников. Трения между Чан Кайши и его красноармейскими советниками углублялись. Чан жаловался: «Я отношусь к ним искренно, но они платят мне обманом. Работать с ними невозможно… они подозрительны и завистливы и явно обманывают меня».

В начале февраля 1926 года он подал заявление о выходе из состава Военного совета и снятии с себя должности командующего обороной Кантона. На отказ Ван Цзинвэя, председателя Военного совета, принять отставку Чан Кайши ответил, что в таком случае Кисанко должен быть отозван в Москву, так как он ведет себя как диктатор и во всем перечит ему… «Действительная сила, направляющая революцию по верному пути, не должна попасть в другие руки. Даже в сотрудничестве с Третьим интернационалом мы должны точно провести демаркационную линию. Ни при каких обстоятельствах мы не должны потерять свободу в принятии собственных решений»[13].

Об этом разговоре Кисанко узнал от самого Ван Цзинвэя.

На совещании Военного совета Чан Кайши предложил план реорганизации Генерального штаба, чтобы снять с ключевых постов красноармейских советников, которые только считались советниками, на самом же деле были полновластными начальниками своих отделов. Одновременно он уволил командира одной из дивизий своей армии, которого Кисанко и Рогачев настраивали против Гоминьдана. Конфликт между главой Гоминьдана и коминтерновскими советниками нарастал. Нужен был только случай, чтобы он перешел в открытую ссору.

В середине марта при неизвестных обстоятельствах (позже выяснилось, что это сделано было по поддельному приказу) гоминьдановская канонерка «Чуныпан» отплыла из Кантона по Жемчужной реке до острова Вампу. Чан Кайши, будучи в то время в Кантоне, ничего не знал о движении канонерки, пока она, забункированная запасом угля, достаточным для дальнего плавания, не вернулась в Кантон. Всю ночь она была под парами, в любую минуту готовая к отплытию.

За неделю до этого из Владивостока в Кантон прибыл Кубяк, глава Далькрайкома, с несколькими отборными людьми из Владивостокского отдела ГПУ. Официально группа Кубяка прибыла для инспекции советской группы в Кантоне.

Чан Кайши стало ясно, что готовится заговор с целью похитить его и на канонерке доставить во Владивосток. В ту же ночь были арестованы видные китайские коммунисты и среди них заместитель начальника Бюро морских сил, подделавший приказ о движении канонерки. В Кантоне было объявлено военное положение. Дома советских офицеров и коминтерновских советников были окружены отрядами из Кантонского гарнизона.

Решительность Чан Кайши произвела на советскую группу впечатление грома среди ясного неба.

Докладывая военному атташе в Пекине, комкор Степанов, военный советник при Чан Кайши, представил свою версию… «В ночь с 19 на 20 марта Морское бюро получило телефонный вызов об отправке канонерки в Вампу, где советская группа должна была произвести осмотр ее… Наши советники, зная, что делалось внутри, отдали приказ о возвращении канонерки, и она прибыла около полуночи… Следствием выступления Чан Кайши против советской группы является то, что наша работа в Национально-революционной армии обречена на длительное бездействие»[14].

Встревоженный инцидентом, Кисанко послал «Ао-ли-чина»[15] и Ивановского (из группы Кубяка) для переговоров с Чан Кайши. Знавший о подлинной стороне дела, Ван Цзинвэй прикинулся больным, но на всякий случай заклеймил Чан Кайши как «контрреволюционера». Чан Кайши продолжал настаивать на отзыве советских офицеров, в особенности Кисанко, его помощника Рогачева и группы Кубяка.

«Положение продолжает оставаться напряженным. Наша группа приняла план действий и решила сменить главу. Мы решили делегировать Соловьева (сотрудника советского консульства в Кантоне) для переговоров с Чан Кайши относительно этого случая, как и обо всех других делах». Комкор Степанов сознавал, что советской группе был нанесен большой удар. «Все наши школы закрыты под предлогом отбытия курсантов на фронт. В действительности же никто не отправился туда… Школы пришлось закрыть исключительно потому, китайские офицеры умышленно избегают нашей помощи и службы»[16].

На апрельском заседании советской группы в Кантоне с представителями Коминтерна и Китайской коммунистической партии Степанов свалил все на Чан Кайши: «Не опираясь на массы, он ищет поддержки и, надо заметить, знает, как использовать их в достижении своих честолюбивых планов. Ради этого он использует нас и китайских коммунистов постольку, поскольку это помогает и нужно ему… Национально-революционное движение нужно ему только для того, чтобы стать национальным героем. Он не примыкает к тем, кто в общественном мнении Китая недостаточно популярен. Вот почему он колеблется между правыми и коммунистами, что заставляет его говорить о „красной опасности“, о которой так много говорят теперь в Китае»[17].

Коминтерновским и военным советникам пришлось признаться в своих ошибках, в слишком стремительной попытке централизации контроля над гоминьдановской армией и чрезмерной настойчивости в окружении своими людьми гоминьдановских вождей, в ошибочных методах агитации и пропаганды в армии.

Через два месяца Бородин вернулся в Кантон. Теперь в отношении к Чан Кайши у него появился примиренческий тон, и он даже проявил готовность уступить в ряде вопросов, касающихся взаимоотношений коммунистов и Гоминьдана. Он безоговорочно принял восемь пунктов, выработанных на майской пленарной сессии Гоминьдана, среди которых были следующие: Китайская компартия обязывает своих членов изменить отношение к Гоминьдану и к трем народным принципам Сунь Ятсена, она обязуется предоставлять ЦК Гоминьдана списки членов своей партии; назначение на ответственные посты в Гоминьдане не должно касаться лиц с двойной партийной принадлежностью, коммунисты, вступившие в Гоминьдан, не имеют права создавать отдельные организации или предпринимать самостоятельные действия без разрешения Гоминьдана; Китайская компартия и Третий интернационал должны представлять на утверждение Гоминьдана все инструкции и директивы, предназначенные для коммунистов, сочленов Гоминьдана.

Северная экспедиция

Провал советских планов в связи с инцидентом 20 марта устранил последние препятствия с пути генералиссимуса Чан Кайши. 1 июля 1926 года Военный совет националистического правительства издал указ о мобилизации и начале Северного похода «для создания независимой нации, основанной на трех народных принципах, и для защиты интересов страны и народа».

Поход с самого начала был отмечен успехом. Крестьяне и рабочие провинций Среднего Китая, разоренные военными губернаторами и междоусобными войнами, встречали гоминьдановские войска как освободителей. Менее чем за три месяца был захвачен ряд городов вплоть до Ханькоу[18]. Китайским коммунистам в рядах Гоминьдана невольно пришлось способствовать успеху Чан Кайши. Но это было только вначале, пока не определились полностью масштаб и характер Северной экспедиции.

Успеху националистических войск было посвящено немало часов на VII пленуме Коминтерна в Москве. События в Китае были приняты как развитие третьего этапа мировой революции, во время которого «национально-освободительное движение должно вылиться в полную революционную фазу», то есть в крестьянскую революцию, в восстание крестьянских масс против националистического правительства и в установление советского строя.

За два года численность Китайской коммунистической партии выросла с одной тысячи до шестидесяти тысяч человек, большая часть которых состояла из рабочих; остальные были студенты, крестьяне, мелкие ремесленники. Под руководством коминтерновских советников шла организация вооруженных отрядов из крестьянской бедноты и городской черни. Рабочие профсоюзы и крестьянские общества подпадали под коммунистический контроль. Одновременно шло систематическое разложение рядов Гоминьдана. В помощь Бородину, которого Москва считала недостаточно агрессивным, был послан опытный коминтерновский сотрудник индус М.Н. Рой.

В середине ноября гоминьдановские войска взяли Наньчан, столицу провинции Цзянси, где было решено оставить на время правительственные органы, пока шло успокоение южных провинций. Месяц спустя Бородин, к этому времени успешно подготовивший почву для раскола Гоминьдановской партии, созвал в Ухань членов ЦК Гоминьдана и представителей националистического правительства. На первом же заседании он провел решение созвать «соединенную конференцию», которая должна была выразить «верховную власть партии». Это было проведено по инструкции Москвы с целью раскола Гоминьдана.

После третьей пленарной сессии ЦК Гоминьдана коммунисты, сочлены партии осмелели еще больше. В нарушение постановления второй пленарной сессии уханьская «центральная власть» во главе с Бородиным и Роем назначала коммунистов на ответственные гоминьдановские посты. Были также нарушены и другие постановления, как, например, о предоставлении списков коммунистов – сочленов Гоминьдана.

В результате коминтерновских махинаций гоминьдановские органы, руководившие профсоюзным и крестьянским движением, оказались в руках коммунистов. У коммунистов появилось оружие. Начался красный террор. В городах коммунисты подняли чернь на бунты.

Главный удар коммунистических сил был направлен на политические отделы Гоминьдановской партии. Коммунисты, пробравшиеся на ответственные места в Гоминьдане, вели открытый саботаж. Умышленно задерживались поезда с продовольствием, с боеприпасами; воинские части настраивались одна против другой, шло систематическое разложение дисциплинированной гоминьдановской армии.

В феврале 1927 года отколовшееся от Гоминьдана левое крыло создало сепаратное революционное правительство в Ухани. Это было воплощением идеи Сталина создать «демократическую диктатуру пролетариата, крестьян и эксплуатируемых классов», идеи, вылившейся после окончания Второй мировой войны в политический строй так называемых «народных демократий».

Успех Северной экспедиции и популярность националистического правительства не позволяли Коминтерну решиться на открытый разрыв. Уханьское правительство было слишком коминтерновским, поэтому, чтобы найти поддержку в китайском народе, было решено поставить во главе его какого-либо известного китайского вождя. Подходящим оказался Ван Цзинвэй, у которого с коминтерновскими и красноармейскими советниками еще в Кантоне установились прочные связи.

Ван Цзинвэя, проводившего время в латинских кварталах Парижа, выписали и по дороге задержали на некоторое время в Москве. Прибыв в Шанхай, Ван Цзинвэй уже совершенно уверенно заговорил о необходимости создания «демократической диктатуры угнетенных классов для подавления контрреволюции».

В конце марта 1927 года националистические войска взяли Нанкин. Дисциплинированные гоминьдановские войска до этого не допускали никаких эксцессов. При захвате же Нанкина некоторые разложенные коммунистическими агентами части во внезапной оргии бесчинств напали на дома иностранных резидентов и богатых китайских жителей, совершая насилия и убийства. Это было сделано с целью выставить перед общественным мировым мнением в невыгодном свете гоминьдановские войска. К этому времени в южных и некоторых центральных провинциях Китая уже появились советы, составленные из рабочих и крестьянской бедноты. Забирались земли богатых и средних крестьян, шла расправа революционного, коммунистического суда. Разложение гоминьдановской армии должно было способствовать укреплению так называемой крестьянской революции.

Следующее провокационное выступление коминтерновские агенты готовились устроить в Шанхае. Воспользовавшись тем, что шанхайские рабочие объявили забастовку в знак поддержки гоминьдановского движения, коммунистические агенты подбили их восстать против местных китайских властей. Они вооружили рабочих спешно выписанным из Кантона оружием и подняли их против иностранцев и местных властей, чтобы создать конфликт, между иностранными державами и торгово-промышленными китайскими кругами, с одной стороны, и националистическим правительством и партией Гоминьдана – с другой. Кроме того, шанхайские рабочие должны были создать рабочее правительство по образцу Уханя под властью коммунистических вождей.

Бородин прибыл в Шанхай, чтобы лично руководить развивавшимися событиями. Когда с гоминьдановскими войсками в Шанхай прибыл Чан Кайши, он потребовал от рабочих сдачи оружия, чтобы предотвратить повторение нанкинских бесчинств. Но коминтерновские зачинщики восстания заставили рабочих скрыть оружие и ни в коем случае не выдавать его.

Чан Кайши ответил тем, что при поддержке рабочих профсоюзов и Торговой палаты отдал приказ об аресте коммунистических главарей и коминтерновских агентов. Часть зачинщиков была расстреляна после военно-полевого суда. Бородин и его коминтерновские сотрудники поспешили скрыться и долгое время отсиживались на чердаке в доме русского коммерсанта В.Е. Уланова на французской концессии.

Бесчинства в Нанкине, подготовка к восстанию рабочих в Шанхае. Сведения из ряда провинций о готовящихся волнениях вскрыли размеры провокационно-подрывной деятельности коминтерновских агентов и их сообщников, китайских коммунистов. Были приняты меры для пресечения этой работы. За коммунистическими деятелями и их коминтерновскими вожаками было установлено строгое наблюдение. Был создан особый комитет по проведению чистки и освобождению Гоминьдана от коммунистических элементов.

Сталин в Москве уже открыто ликовал по поводу успеха «развития в Китае третьей фазы мирового революционного движения» и в знак признательности прислал Чан Кайши свой портрет. На заседаниях Коминтерна он и Бухарин поздравляли друг друга с удачным развитием проводимой ими китайской политики. Сталин готовил ряд статей, а Бухарин спешно дописывал последние главы книги об успешном применении своей теории о развитии мировой революции.

Тем временем население в Китае, недовольное уханьским правительством и страдавшее от коммунистического террора, конфискации земель, невыносимых поборов, начало повсеместные восстания против коммунистов и их так называемой «аграрной революции».

В самом составе уханьского правительства произошел раскол между левыми элементами и коммунистами. Разногласия произошли и между коминтерновскими советниками: Бородин настаивал на движении на север и восток для расширения сферы влияния уханьского правительства, Рой настаивал на движении на юг и проведении крестьянской революции в южных провинциях. Расхождения сказались даже в самом методе проведения крестьянских восстаний. Первый считал необходимым продолжение сотрудничества коммунистов с Гоминьданом и ограничение эксцессов крестьянского движения. Второй считал необходимым обязательное поднятие крестьян на вооруженное восстание.

В июне Бородин получил от Сталина инструкцию провести конфискацию земли, удалить из армии ненадежных офицеров, вооружить 20 000 коммунистов, а из китайских рабочих и крестьян создать армию в 50 000 человек и учредить суд при участии известных гоминьдановцев над реакционными элементами[19].

Бородин хотел скрыть сталинскую телеграмму от Ван Цзинвэя, но Рой показал ее ему. Только тогда уханьское правительство представило себе ясно размер коминтерновской деятельности по советизации Китая. Поднялись голоса, требовавшие немедленной отправки Бородина и Роя в Москву.

Китайские коммунисты, с целью спасти положение, срочно вынесли решение о сохранении содружества с Гоминьданом. Для умиротворения было решено отослать Роя. Но этой жертвы оказалось мало, так как через несколько дней уханьское правительство решило расстаться по-настоящему с коммунистами.

Бородину ничего не осталось, кроме как покончить с карьерой китайского советника. Он выехал в Москву через Калган, где снова встретился с Фэн Юйсяном.

Северо-западный сектор

В то время как Бородин, Синани, Кисанко и другие оперировали при главном центре Гоминьдана, а генерал Гален-Блюхер, после отзыва из Кантона в 1925 году, возглавлял советскую военную миссию в Ханькоу, группа советских офицеров под непосредственным руководством советского посольства в Пекине развивала свою деятельность при штабе генерала Фэн Юйсяна на северо-западе Китая.

Вначале во главе этой группы стоял советский генерал, скрывавшийся под китайским именем Джен Чан или Иен Чан, один из близких сотрудников председателя Реввоенсовета СССР Фрунзе, рапортовавший непосредственно ему. Первая советская группа в составе 29 военных советников-инструкторов, двух политических работников, одного врача и четырех переводчиков прибыла в Пекин в апреле 1925 года.

Москва возлагала большие надежды на Фэн Юйсяна, как на единственного китайского военачальника, которого, по ее мнению, можно было противопоставить Чан Кайши. Ему была оказана большая материальная помощь. Только на вооружение его армии за один год было израсходовано свыше 6 миллионов рублей[20].

Но, несмотря на все старания и расходы, советская группа не смогла достичь заметного успеха в работе с Фэн Юйсяном. Это можно объяснить двояко: или заслугами самого Фэна, человека искусного в политике и интригах, или тем обстоятельством, что среди калганской группы не было человека, равного по талантам Бородину.

Вначале Джен Чан сделал попытку сблизиться с командующим Второй народной армией, но тот вскоре умер. Тогда в Калгане начались переговоры с Фэном.

В рапорте Фрунзе Джен Чан докладывал:

«…Товарищ Бородин, военный атташе Геккер, Тасин, Никитин и я посетили генерала Фэн Юйсяна. Переговоры вели Бородин и Геккер. Фэн выразил согласие воспользоваться нашим предложением предоставить ему военных советников-инструкторов и оружие.

…Когда я обратился к товарищу Геккеру за инструкциями перед отъездом к Фэну, я получил ответ: „Пока никаких“. После встречи Карахана, Бородина и Геккера инструкции были даны только на словах. По мнению Карахана, армия Фэна в основном должна быть поддержкой национально-революционного движения в Китае… и (в ответ на мой вопрос) вооружение ее должно быть полным и идти без перебоев, а Бородин добавил, что одновременно в армии должны быть посеяны семена разложения, чтобы держать ее в руках и не допустить никаких уклонений в будущем.

…Для меня особенно важно знать, является ли армия Фэна главной силой в национально-революционном движении, готовая лить воду на нашу мельницу, или Фэн наш союзник, пока он враг Чжан Цзолиня, орудия японского милитаризма и опоры реакции, в каковом случае его армию нужно развить в мощную силу ради нашей цели, а когда цель будет достигнута, то «машину нужно будет сломать»[21].

После ознакомления с положением на Северо-Западе Китая, его политическими настроениями и военным потенциалом Джен Чан уже не искал инструкций, а сам представлял свои соображения в докладе «Николаеву» (Карахану):

«…Фэна можно рассматривать двояко: как признанного союзника-идеалиста и борца за национально-освободительное движение или как обычного милитариста, временно вынужденного в силу событий и географического положения работать в пользу СССР, как страны заинтересованной в ослаблении империалистов, в особенности Японии.

В первом случае мы должны помочь развитию вооруженных сил Фэна, действующего в интересах китайского и международного движения и ставящего Китай на положение союзника Советского Союза.

Во втором случае мы должны развить армию Фэна только до такой степени, чтобы он смог выполнить возложенную на него нами задачу и в то же время был лишен возможности вредить нашим интересам…

Я склонен считать, что второе положение наиболее верно по отношению к Фэну. Мы можем сотрудничать с ним только как с милитаристом, полезным в данное время для нас.

Это сотрудничество может быть достигнуто следующим образом:

а) перевооружением его армии нашим оружием, чтобы поставить его в зависимость от нас;

б) созданием большого депо в Урге и проведением шоссейной дороги между Верхнеудинском и Калганом;

в) сокращением плана подготовки армии Фэна, с тем чтобы только подготовить кадры младших командиров и солдат для выполнения наш, оставив его на таком уровне неподготовленности, что он без нашей помощи не будет в состоянии управлять армией»[22].

Карахан был задет соображениями красноармейского советника относительно вещей, которые должны были быть в его собственном ведении. В ответ он написал Джен Чану: «Несомненно, в отношении к китайским вождям налицо элемент неуверенности, заставляющий нас быть более осторожными с Фэном, чем с вождями Гоминьдана. Что же касается вопроса относительно его зависимости от нашей поддержки, то Вы должны согласиться с тем, что даже в настоящее время он уже полностью зависит от нас, поскольку у него нет и не может быть другого источника снабжения»[23].

Советник Джен Чан недолго продержался на своем посту. Он поссорился с бригадным командиром армии Фэна из-за распределения лошадей. Некоторую роль в этом мог сыграть А.Ф. Гущин, войсковой старшина Донского войска и бывший сподвижник атамана Красного в белоповстанческих операциях на Дону.

Гущин командовал конным отрядом при генерале Фэне и мог настроить своего начальника против комкора Джен Чана. Генерал Фэн лично занялся этим делом и на том основании, что красноармейский советник при его армии не имел права вмешиваться в административные дела, поставил вопрос о его отзыве.

После отзыва Джен Чана на его место осенью 1925 года приехал другой красноармейский советник, комкор Примаков, скрывавшийся под именем Генри А. Лина, он же Ялишанталин.

Работа Примакова с армиями генерала Фэна продвигалась медленно. Один из командующих, генерал Ио Веньчун, открыто заявил, что у него нет ничего общего с коммунистами и что они его злейшие враги. Командующий Третьей армией также был против коммунистов и с большим трудом согласился принять только двух советских инструкторов.

Для дальнейшей обработки Фэн Юйсяна его повезли в Москву. В Урге тогда собрались Бородин, Гален-Блюхер, начальник штаба Монгольской армии Кангелари, сотрудник ГПУ в Монголии Никифоров и другие. Возвратившись через полгода в Китай, Фэн нашел положение Чан Кайши настолько упрочившимся, что без особого настояния со стороны советских инструкторов примкнул к нему для полной поддержки Северного похода. Перемены в настроении Фэна отмечали осторожно его красноармейские советники. «После поездки в Москву Фэн достиг большого прогресса в своих убеждениях; теперь он значительно склоняется влево… И все же дефекты, вытекающие из его алчности, должны быть вытравлены»[24].

На заседании военного отдела советского посольства в Пекине в марте 1927 года было решено продвинуть если не самого генерала, то его армию еще больше влево. Был разработан план реорганизации работы Коммунистической партии в Народно-революционной армии на основе подобной работы в Красной армии: в младших отделениях должны быть созданы тайные ячейки; в корпусах, дивизиях, бригадах и полках, в которых находилось с десяток или больше коммунистов, должны быть созданы комячейки, из которых должен был выйти новый командный состав.

К этому времени советское влияние было распространено почти на весь Китай. В Маньчжурии еще оставался маршал Чжан Цзолинь, тщательно опекаемый японским Генеральным штабом и все же, несмотря на эту опеку, стремившийся сыграть в объединении Китая не последнюю роль.

Враждебный настрой маршала Чжан Цзолиня к коминтерновским деятелям обрек на провал начатые было переговоры. Тогда было решено действовать другими методами, и только выискивался удобный случай, чтобы устранить с пути маньчжурского наместника.

Случай представился, когда между Чжан Цзолинем и Го Сунлином, другим, не менее честолюбивым генералом, вспыхнула вражда. Советское посольство обещало Го большую материальную помощь и поспешило насадить в его армию военных инструкторов и советников. Столкновение Го и Чжана означало возникновение

открытой борьбы между Советским Союзом и Японией за обладание Маньчжурией.

Развитие советских интриг вначале разыгрывалось как по нотам. Захват Тяньцзиня войсками Фэн Юйсяна, измена Го, еще недавнего сторонника Чжан Цзолиня, первоначальный успех – все это отлично совпадало с планами Коминтерна в отношении Северного Китая и Маньчжурии. Но положение изменилось в декабре 1926 года, после того как Япония в целях поддержки старого маршала высадила в Тяньцзине экспедиционные войска.

Карахан спешно запросил о предоставлении военной помощи генералу Го Сунлину, но Москва, боясь осложнений на Дальнем Востоке и открытого конфликта с Японией, ответила отказом. Го потерпел поражение, и войска Чжан Цзолиня вступили в Тяньцзинь.

Москва так и не оставила дела: японским властям через Карахана было сообщено, с предъявлением сомнительных доказательств, что Чжан Цзолинь ведет двойную игру и в поисках нового патрона ведет переговоры с представителями Америки.

Японские власти выслушали, но продолжали поддерживать маньчжурского наместника еще два года. Со своей стороны, отвечая предательством на предательство, они передали старому маршалу предупреждение Карахана. Чжан Цзолинь потребовал немедленного отзыва советского посла из Пекина.

У маньчжурского наместника имелось достаточно оснований быть враждебным по отношению к коминтерновским и советским деятелям, хозяйничавшим в Китае и его Маньчжурии. Еще в конце 1925 года сотрудники военного отдела советского посольства в Пекине Сейфулин (он же Альберт Яковлевич Лапин) и Генри А. Лин (он же комкор Примаков) вступили в переговоры с главарями хунхузских шаек[25] о поднятии восстания в трех восточных провинциях.

Хунхузам было обещано большое количество оружия, материальная помощь и убежище в случае неудачи.

В мае 1926 года Донецкий (он же Сухоруков), вице-консул в Мукдене, договорился с хунхузскими главарями Сун Чаньфа и Ван Те, у которых были шайки по полторы тысячи человек. За выступление против Чжан Цзолиня Донецкий пообещал им от имени Фэн Юйсяна должности командиров полков, а их главному начальнику Ли Яньшену, жившему в качестве богатого рантье в Гирине, должность бригадного командира, с зачислением их вместе с отрядами в ряды регулярной Народно-революционной армии.

Начало разрыва

За десять лет после Октябрьской революции Советский Союз настолько окреп на Дальнем Востоке, что коминтерновские агенты совершенно свободно распоряжались в Китае в нарушение советско-китайского договора 1924 года.

Центр коммунистической деятельности переместился из Кантона в Пекин. В ночь на 6 апреля 1927 года полиция маршала Чжан Цзолиня, при содействии полицейской охраны посольских кварталов и с ведома послов США, Британии, Японии, Франции, Голландии, Испании и Португалии, устроила налет на советское посольство. Незадолго до этого помощник советского военного атташе попался при попытке проникнуть в британское посольство. Китайская полиция знала, что в советском посольстве скрываются некоторые китайские коммунисты, замешанные в восстаниях против национального правительства и маршала Чжан Цзолиня. Захваченные врасплох посольские сотрудники и коминтерновские агенты не успели сжечь секретные документы. Было захвачено 463 отдельных папки с делами, общим числом в три с лишним тысячи документов, раскрывавшие размер коммунистической работы.

Советское правительство немедленно выступило с самым громким и решительным протестом, признав налет «неслыханным нарушением элементарных правил международного закона», а захваченные документы – ловкой подделкой чжанцзолиневской полиции. В ответ старый маршал опубликовал фотографии захваченных документов, показывающих, в какой мере советское посольство и коминтерновские агенты были замешаны в работе по советизации Китая, роль в ней Фэн Юйсяна и насколько свободно они пользовались средствами КВЖД на ведение пропагандистско-подрывной деятельности.

Окончательный разрыв

Успешному завершению коминтерновского замысла помешал ряд причин: преждевременно умер Сунь Ятсен, идеалист, не видевший всей беспринципности советской игры; ненадежность китайских политических деятелей, на которых коминтерновские советники делали ставки; решительность Чан Кайши в устранении с пути всех, кто мешал делу объединения Китая; появление Японии, грозного соперника за обладание Маньчжурией, интересам корой на материке Азии вредило бы доминирующее положение Советского Союза.

Разрыв уханьского правительства с коммунизмом, последовавший через три месяца после налета на советское посольство, произвел ошеломляющее впечатление на коминтерновских деятелей в Москве.

Еще не так давно Сталин и Бухарин ликовали по поводу успехов в Китае. Теперь, в силу разыгравшихся событий, пришлось в корне изменить сталинские статьи, а книгу Бухарина вообще изъять из обращения. Резолюция, принятая июльским пленумом ЦК по вопросу о Китае, не обошлась без ссылок на козлов отпущения:

«Хотя китайская революция и понесла большое поражение, несмотря на правильную тактику Коминтерна, это может быть объяснено, прежде всего, соотношением классовых сил внутри страны… С другой стороны, следует признать, что руководство Китайской коммунистической партии, систематически отклонявшее директивы Коммунистического интернационала, несет свою долю ответственности…

Настоящий период китайской революции ознаменован жестоким поражением и, одновременно, крайней перегруппировкой сил, в которых блок рабочих, крестьян и городской бедноты организуется против правящих классов и империализма. В этом смысле революция переходит в высшую фазу своего развития, к фазе прямой борьбы за диктатуру рабочих и крестьян».

Для спасения катастрофического положения Коминтерн отправил в Китай своих агентов Хайнца Ньюмана (он же А. Ньюберг), Герхарда Айслера, Джона Пеппера (он же Иосиф Поганый[26]) и Бесо Ломинадзе[27].

Ньюман и Ломинадзе провели ряд коммунистических восстаний в провинции Цзянси, самое большое и кровавое из которых произошло в Наньчане 31 июля 1927 года.

Наньчанское восстание[28] было поднято двумя коммунистическими вооруженными отрядами в полночь. Жители Наньчана подверглись нападению со стороны вооруженных коммунистов, был разгромлен Центральный банк, дома зажиточных людей.

После восстания в Наньчане коммунисты под руководством коминтерновских сотрудников провели восстания в целом ряде мест. Но они были обречены на провал, так как население не только не поддержало коммунистических зачинщиков, но и выступило против них.

Несмотря на провал в Наньчане, коминтерновские деятели по требованию Сталина приказали китайским коммунистам провести восстания в Кантоне и других городах. В помощь им были отправлены Ньюман, Айслер и Пеппер.

Восстание 11 декабря 1927 года разыгралось в Кантоне, где за четыре года до этого так успешно начал свою коминтерновскую работу Бородин. В помощь Ньюману, Айслеру и Пепперу были приданы служащие из советского кантонского консульства и слушатели из Уханьской военно-политической академии и института по подготовке крестьянского движения. Восставшие образовали совет рабочих, крестьян и солдат. За три дня существования коммуны Ньюман, Айслер и Пеппер залили Кантон потоками крови.

Но и эта отчаянная попытка вернуть коминтерновским владыкам потерянные позиции закончилась провалом. Дисциплинированные части гоминьдановских войск с помощью членов кантонского союза машинистов подавили восстание.

Во время кантонского восстания среди коммунистических зачинщиков, арестованных властями, оказались советский вице-консул и его помощник. В захваченном советском консульстве и торговом представительстве были обнаружены секретные документы, раскрывшие советский шпионаж и подрывную работу.

14 декабря националистическое правительство закрыло советское посольства, все консульства, торгпредства и другие советские агентства, выслало из Китая советских служащих, коминтерновских советников и красноармейских инструкторов.

В интервью представителям иностранной печати Чан Кайши заявил:

«В разрыве дипломатических отношений с Советской Россией мы только порываем с советским правительством… Никакой перемены в отношении китайского народа к русскому народу не произошло.

Стоит только посмотреть на советские консульства в различных городах Китая. Фактически они являются отделами Третьего интернационала и одновременно рассадниками китайских коммунистических интриг. Ради собственной безопасности, как и ради китайской революции и мира на Дальнем Востоке, Гоминьдан предпринял это решительное действие»[29].

На следующий день националистическое правительство Китая прервало дипломатические отношения с Советским Союзом.

К концу 1927 года советское влияние в Китае сошло на нет. Чан Кайши очистил Гоминьдан от коминтерновских советников и коммунистических элементов. Уханьское правительство, последняя попытка Бородина руководить судьбой Китая, закончила свое существование. Коминтерновские и красноармейские советники принуждены были в спешном порядке покинуть Китай. По дороге в Москву Гален-Блюхер заехал в Шанхай повидаться с Чан Кайши. У Чан Кайши отношения с Блюхером, каких он не имел ни с кем из коминтерновских и красноармейских советников. Он считал его выдающимся военным, человеком положительным по своим качествам, совсем не похожим на других советских представителей.

После истории с Кисанко Чан Кайши запросил советское правительство о возвращении Блюхера на пост главы военной миссии в Кантоне. Во время раскола Нанкина с Уханем Блюхер был послан из Наньчана в Ханькоу, где оставался до тех пор, пока уханьское правительство не решило расстаться с коммунистами. За время работы в Китае он не раз выказывал крайнее недовольство Бородиным, которого считал оппортунистом. При расставании с Чан Кайши в Шанхае Блюхер чувствовал себя подавленным. Чан Кайши сказал ему: «У нас еще будет возможность работать вместе, не стоит огорчаться». Блюхер ответил: «Надеюсь, что видимся не в последний раз».

Позже, когда дипломатические отношения между Китаем и Советским Союзом были восстановлены, Чан Кайши несколько раз обращался к советскому правительству о предоставлении ему Блюхера в качестве военного советника. Но ответа не последовало. В 1939 году Сунь Фу, председатель Законодательного Юаня[30], прибыл в Москву, где по просьбе Чан Кайши обратился лично к Сталину относительно Блюхера. Только тогда Сталин ответил, что Блюхер был казнен за то, что «поддался обольщению японской шпионки»[31].

В это время Москве было не до Китая. За полгода до этого Великобритания разорвала дипломатические отношения с Советским Союзом после налета на советское торговое учреждение Аркос, оказавшееся гнездом советского шпионажа. Советский посол Войков[32] был убит в Варшаве за участие в убийстве царской семьи. В Париже член секретариата Коммунистической партии был арестован за шпионаж в пользу Советского Союза. Жак Дорил и девять других французских коммунистов были арестованы за попытку поднять мятеж во французских колониях. Париж в ноте Москве сделал предупреждение о недопустимости подрывной работы со стороны коммунистических агентов. Европа была охвачена антикоммунистическими настроениями.

В Москве Сталин, в борьбе с беспокойным для него ленинским наследием, подбирал порочащий оппозицию материал и готовился посадить на скамью подсудимых цвет российской Коммунистической партии и высшего командования Красной армии. На Дальнем Востоке поднимался грозный сосед в лице Японии, имевшей виды, как и Советский Союз, на Маньчжурию и Китай, а на Западе из вертеровского идеализма[33] Веймарской республики прорастали семена нацизма.

Не признавая провала своей иностранной политики, Сталин нашел на кого свалить вину.

«Вожди Китайской коммунистической партии с самого начала совершили ряд серьезнейших промахов, затормозивших боевую подготовку революционных организаций и показавших… ряд оппортунистических ошибок, которые, в конце концов, и привели к политическому банкротству верхи Китайской коммунистической партии… В этот решительный период китайской революции ЦК Китайской компартии не провел ни одной последовательной политической линии… Он допустил ряд ошибок, последствия которых граничили с изменой…»[34]

Виновников провала китайской авантюры Сталин видел не только в лице китайских коммунистов, действиями которых руководили его же собственные люди из состава Коминтерна, он видел этих виновников в среде оппозиции, и главным образом в лице Троцкого и Зиновьева.

До этого на июльском пленуме ЦК (1927 год) Сталин провел резолюцию относительно оппозиции: «В последнее время в связи с особыми затруднениями в международных отношениях в СССР и с частичным поражением китайской революции, оппозиция сконцентрировала свои атаки на партию по линии нашей международной политики (в Китае и Великобритании)…»

Положение в партийных верхах было напряженным. В Ленинграде и Москве шли аресты и расстрелы людей, обвиненных в шпионаже в пользу иностранных держав. Оппозиция, хотя и ослабленная, продолжала нападать на Сталина, особенно после провала китайской кампании.

«Политические страсти дошли до предела, когда китайская революция, руководимая Коминтерном и советскими агентами, начала шагать от победы к победе… Сталин… оставался глухим к предупреждениям со всех сторон, что Чан Кайши готовился произвести военный переворот… Катастрофический эффект этих тактических действий не замедлил сказаться со всей драматичностью… Престиж Сталина резко пал. Оппозиция удвоила свое усердие»[35].

Несколько позже оппозиция – вернее, то, что осталось от нее, дала объяснение событиям в Китае: «В конце 1927 года сталинская фракция, напуганная последствиями своих ошибок, попыталась одним ударом исправить провалы нескольких лет. Таким образом, была организована кантонская революция. Вожди продолжали работать, исходя из предпосылки, что революция все еще была в развитии. На самом деле революционная волна была уже смыта упадочным движением. Героизм передовых рабочих Кантона не мог приостановить катастрофу, вызванную авантюристическим духом их вождей. Кантонская революция была залита кровью. Вторая китайская революция была подавлена… В начале 1928 года, когда китайская революция дошла до наинизшей точки, девятая пленарная сессия ЦИК Коминтерна объявила курс на вооруженное восстание в Китае. Результатом этого безумия было дальнейшее поражение рабочих, ликвидация лучших революционеров, распад партии и деморализация рабочих рядов»[36].

Как реагировали на советские интриги в Китае иностранные державы? Соединенные Штаты Америки считали, что заключенный по их настоянию в 1922 году пакт «Девяти держав»[37] о невмешательстве во внутренние дела Китая вполне гарантировал его независимость.

Наиболее заинтересованная в судьбе Китая Англия была встревожена советскими интригами и ростом коммунистического движения. Она была одной из первых держав мира, признавших правительство Нанкина, и всячески оказывала ему поддержку. Япония зорко приглядывалась к разыгрывавшимся в Китае событиям и пока заканчивала последние приготовления для своего собственного участия в них. Советская Россия отреклась от своего участия в делах Китая. На запрос британского правительства о роли Бородина в Китае Литвинов ответил, что Бородин не известен ни ему, ни комиссариату иностранных дел, и если он предпринимает что-либо в Китае, то вне компетенции Советского Союза[38].

Первая попытка превратить Китай в московскую вотчину обошлась ценой жизни многим участникам китайских событий того времени.

Первой жертвой стал Троцкий, глава оппозиции[39]. Перед ссылкой в Среднюю Азию Троцкий побывал на похоронах Адольфа Иоффе, покончившего самоубийством в знак протеста против сталинского истребления своих врагов[40]. Первый посол в Китае, вицекомиссар (то есть заместитель наркома. – Ред.) иностранных дел Лев Карахан был расстрелян без суда[41] на Лубянке в декабре 1937 года за отказ признаться на показном суде в не совершенных им преступлениях. Зиновьев, глава Коминтерна, Бухарин, соавтор Сталина по политике в Китае, были расстреляны после громких показных судов, первый за левый уклон, второй – за правый. Бела Кун (Альберт Кон), редактор «Коммунистического Интернационала в документах», был снят с поста и расстрелян. Иосиф Поганый-Пеппер, член Коминтерна и один из триумвирата Кантонской коммуны, был расстрелян в Москве к 1936 году[42].

Маршал Блюхер-Гален вместе со своим адъютантом был убит чекистами в отеле «Метрополь» в 1938 году[43].

Маршал Егоров, комкор Геккер, Сейфулин (он же Лапин), занимавший пост военного атташе в Пекине, были расстреляны по делу Тухачевского. По этому же делу был расстрелян комкор Примаков (он же Генри А. Лин). Генерал Фэн Юйсян погиб при загадочных обстоятельствах на советском пароходе в Черном море[44].

Бородину-Грузенбергу посчастливилось избежать расстрела, но он был арестован во время одной из сталинских чисток по обвинению в уклоне и оппортунизме. Он умер в забвении в Москве в 1955 году[45].

В.Е. Уланов, богатый коммерсант Шанхая, секретный советский сотрудник еще с 1921 года, в доме которого во время шанхайского восстания скрывались Бородин и другие коминтерновские советники, был схвачен энкавэдистами в 1945 году и вывезен в Советский Союз, где и погиб в концлагере.

Десятки, если не сотни других советских деятелей, участвовавших в коминтерновской затее в Китае, заплатили своими жизнями на Лубянке и в других чекистских домах за сталинский провал.

2. Десять лет

15 декабря 1927 года националистическое правительство Китая прервало дипломатические отношения с Советским Союзом. Период открытого вмешательства Москвы во внутренние дела Китая сменился периодом подпольным. На передний план выступили оставшиеся в живых китайские коммунисты, китайские политиканы и генералы, падкие на золото.

Китайская коммунистическая партия продолжала оставаться в слепом подчинении у своих московских хозяев, покорно испытывая на себе прихоти советской иностранной политики. Москва не раз бросала Китайскую компартию на произвол судьбы, когда из-за выгоды делала ставку на националистическое правительство. Советские правители совершенно не стеснялись со своими собратьями, особенно после того, как, потеряв среди китайских рабочих то небольшое влияние, которое появилось у них при Бородине-Грузенберге, Китайская компартия вынуждена была оставить политическую арену и скрыться на продолжительное время в отдаленных районах страны.

1928 год был годом начала успеха для молодого Китая. В январе генералиссимус Чан Кайши принял верховное командование над войсками для завершения Северного похода. Политическое положение было таково: в Северном Китае и, главным образом, в Маньчжурии маршал Чжан Цзолинь по-прежнему оставался полновластным правителем. Пекин, древняя столица Китая, был в его руках. На северо-западе Фэн Юйсян колебался в выборе ставки: Москва или Нанкин. Но успех явно был на стороне последнего, и расчетливый Фэн подумывал о том, чтобы открыто перейти на сторону националистического правительства.

Лояльность Фэна всегда была сомнительна; ему одинаково мало верили как коминтерновские советники, так и гоминьдановские вожди. Решение же Чжан Цзолиня прочно осесть в Пекине и принять звание «верховного правителя» определяло размер честолюбия маньчжурского наместника использовать всекитайскую политическую арену в своих личных целях. Поддержанный войсками Фэна и шаньсинского губернатора, Чан Кайши вытеснил Чжан Цзолиня из Пекина, занял город и переименовал его в Пейпин.

Казалось, что объединение Китая было завершено. Гоминьдановские вожди официально заявили о создании националистического правительства и о вступлении генералиссимуса Чан Кайши в должность президента Китайской республики.

Правительства США, Великобритании и Франции формально признали его законным правительством Китая. Северо-восток Китая, еще недавно вотчина Чжан Цзолиня, с его смертью перешел к его сыну Чжан Сюэляну, который не замедлил признать националистическое правительство и подчиниться ему. Впервые с 1911 года Китай оказался под властью одного правительства.

Перед руководителями Гоминьдана открылся широкий путь переустройства национальной жизни. Еще с 1919 года зародившееся в Пекинском университете движение «Новая культура» охватило мощно всю страну. Молодой Китай жадно набросился на изучение западных идей с целью привития их на своей почве. Пробуждавшееся сознание народа видело настоящее положение вещей и требовало их коренного изменения. Но для фундаментального переустройства страны требовалось время, и Чан Кайши лелеял мысль о десяти спокойных годах – срок, в течение которого он мог бы провести в жизнь осуществление намеченных реформ.

Окрыленный господствующим тогда духом оптимизма, Чан Кайши на январском партийном съезде в Нанкине развил широкую программу мирного строительства: разоружение и роспуск армии по домам, ограничение политической опеки Гоминьдана над китайским народом шестью годами и созыв в 1925 году национальной ассамблеи для выработки и принятия конституции Китайской республики.

Программа Чан Кайши предусматривала освобождение в ближайшие годы Китая от всех неравных договоров с иностранными державами, прав экстерриториальности и других привилегий.

Сам же Китай продолжал жить так, как жил в течение тысячелетий. Сотни миллионов крестьянской массы и городской бедноты жили в условиях полуголодного существования, непомерно тяжелого труда, непрестанной борьбы со стихийными бедствиями. Закономерная череда засух и наводнений, эпидемии холеры, чумы, туберкулез и другие болезни уносили ежегодно десятки миллионов жизней, но быстро плодящееся население не показывало никаких потерь.

Военные губернаторы по-прежнему обременяли население своих провинций непосильными поборами и вели праздную, расточительную жизнь, окруженные штатами жен и придворной челядью. Не порывая с традиционным занятием – подготовкой открытых мятежей против центрального правительства, они содержали огромные частные армии.

Китайский правительственный аппарат был насквозь проеден лихоимством, взяточничеством, самодурством и самоуправством. Завет Конфуция: «Народ должен иметь достаточно питания, достаточную по размерам армию и доверие к своим правителям», оставался незначащей истиной, так как в Китае не было достаточно питания, армии разбухали вне пределов законной необходимости, а доверия к правителям не было даже у тех, кто неплохо кормился от них. Даже на фоне обычного в Азии социального неравенства китайская реальность удручала трагическим разрывом между баснословным богатством единиц и гнетущей бедностью сотен миллионов.

Китаю, как и России, предстояло разрешить вековое зло несправедливости, лишений, нищеты. Трагическим для него оказалось то, что, как и в России, к разрешению этих остро насущных проблем подошли коммунисты, и подошли не столько ради разрешения этих проблем, сколько ради навязывания своего режима.

Партия Гоминьдан была основана на трех принципах: демократия, народное благополучие, национальность. Идеологически они имели мало значения в Китае, где не было ни демократии, ни благополучия, ни национализма.

Если верхи партии и были насыщены духом либерализма ее основателя Сунь Ятсена, то в партийных массах по-прежнему правили косность и оппортунизм. Руководители Гоминьдана не создавали железной спайки, вроде той, которая в Коммунистической партии СССР была достигнута крутыми террористическими мерами.

Внутрипартийные разногласия и раздоры в стране тормозили переустройство страны и перевод ее на мирное положение. Беспокойный Фэн Юйсян выступил еще раз против националистического правительства, но был разбит. На следующий год он подбил других беспокойных военных губернаторов и вновь восстал против центральной власти. Жестокие бои разыгрались вдоль железных дорог Пекин (Пейпин) – Ханькоу, Таньзин – Пукоу и Линьхай. Выступление изменчивого генерала дало толчок к усилению внутрипартийного раскола, и оппозиция, пользуясь положением на фронте, подняла на пленарной сессии в Пейпине вопрос о создании сепаратного правительства во главе с Ван Цзинвэем, который уже раз возглавлял оппозиционное правительство в Ухане.

Несмотря на трудности, созданные на фронте и в правительстве, президенту Чан Кайши удалось справиться восставшими генералами и оппозицией. При содействии молодого маршала Чжан Сюэляна были разбиты наголову мятежные генералы, а после триумфального возвращения Чан Кайши в Нанкине пало правительство Ван Цзинвэя.

В это время на севере готовились события, чреватые проблемами не только для молодого Китая и Японии, но и для всего мира. Событиям этим предшествовала неудачная попытка Чжан Сюэляна, сына маршала Чжан Цзолиня, освободить КВЖД от советского контроля, закончившаяся кратковременной войной осенью 1929 года.

Важнейшим же последствием этих событий был выход Японии в Маньчжурию – первое звено в дальневосточной и азиатской цепи агрессивных захватов, инспирированных захватническими замыслами Муссолини, Гитлера и Сталина[46].

Чжан Сюэлян занял место своего отца, погибшего на пути из Пекина в Мукден в поезде, взорванном по приказу штаба Квантунской армии. Тридцатилетний маршал не обладал теми качествами, которые дали возможность его отцу проделать сложный путь от простого хунхуза до всесильного властелина Маньчжурии. Он не был подготовлен к посту, который рано или поздно должен был унаследовать и на котором должен был бы изощряться в интригах, лицемерии и двойной игре, как это делал его отец.

Его юность протекала в Мукдене и Пекине, в праздной жизни беспечного кутилы. Год он провел в военном училище в Японии и по возвращении домой был назначен командующим одной из маньчжурских армий, что означало главным образом появление на парадах в опереточном одеянии маршала с голубой лентой через плечо, с орденами и звездами, в кивере с белым султаном. В юности он развил пристрастие к опиуму и морфию, но позже ему удалось излечиться.

Одним из первых шагов молодого маршала было присоединение к гоминьдановскому правительству. Охваченный господствующим духом страны, он наметил широкий план развития Маньчжурии, особенно в области народного образования, но успел основать только Северо-восточный университет и Военную академию в Мукдене. Дальнейшему осуществлению его планов помешала японская военная авантюра в Маньчжурии.

Наследие Чжан Цзолиня причинило бы много забот человеку более решительного характера. Маньчжурия была охвачена волной антияпонских настроений, особенно после столкновения японских и гоминьдановских войск у Цинана. Советские интриги продолжали развиваться своим чередом, имея конечной целью создание Маньчжурской советской народной республики со вступлением ее в состав Советского Союза.

В мае 1929 года чины харбинской полиции произвели налет на советское консульство и захватили компрометирующие документы и другие вещественные доказательства, указывающие на размер советской подрывной деятельности.

По приказу молодого маршала были распущены советские рабочие союзы и арестовано свыше тысячи советских железнодорожных служащих, захвачены телеграф, службы советского Дальневосточного торгового флота и пароходы, плававшие по Амуру, Сунгари и Уссури на том основании, что соглашение между Китаем и Советским Союзом касалось только КВЖД и не включало никакие другие советские службы.

Москва ответила арестом свыше тысячи китайских коммерсантов и предпринимателей, живших на территории Союза, и отозвала своих консульских представителей из Маньчжурии. К требованию о немедленном освобождении советских граждан она прибавила требование о немедленном признании Китаем своей вины. В пространной ноте китайские власти изложили сведения о провокационно-подрывной деятельности коминтерновских агентов, о попытке советизации Китая, самоуправстве советского управляющего КВЖД и его помощника, не считавшихся со своими китайскими сотрудниками и всячески нарушавшими договор о совместном управлении дорогой. Китайское правительство предложило СССР сперва освободить китайских граждан, захваченных исключительно с целью репрессий, и за это обещало освободить советских граждан. Нота заканчивалась пожеланием, что советское правительство по своему почину найдет возможным исправить незаконные действия, учиненные им в отношении Китая.

Советский Союз ответил вторжением в Маньчжурию одновременно со стороны Пограничной и станции Маньчжурия, но после предупреждения Японии, что дальнейшее продвижение советских войск будет рассматриваться как вторжение в сферу японского влияния, значительно ограничил свои военные действия.

Молодой маршал догадывался, что это предостережение могло означать. Его обращение за помощью к нанкинскому правительству не привело ни к чему. Нанкин был занят внутрипартийной враждой, борьбой с мятежными военными губернаторами и с компартией. Кроме того, трезвое сознание подсказывало его вождям, что в борьбе сильных и алчных соседей за Маньчжурию нужно пока смириться с ролью наблюдателя и ждать лучшего. После шести месяцев военных действий, главным образом партизанского характера, молодому маршалу ничего не оставалось, кроме как пойти на уступки и вернуть контроль над КВЖД советским властям. Как обычно происходит с конференциями, в которых принимают участие советские деятели, созванная в Москве мирная конференция велась таким образом, чтобы не допустить принятия положительного решения. Представители Китая предложили выкупить КВЖД, но Москва, которая однажды сама была готова расстаться с дорогой по сходной цене, теперь нашла предложение невыгодным в силу желания сохранить свое влияние в Маньчжурии. Пятью годами позже она была рада получить от Японии одну восьмую часть стоимости КВЖД, но в данное время положение вещей было иное. Конференция была умышленно затянута, чтобы не привести ни к какому соглашению: по-прежнему в силе оставался Хабаровский протокол от 22 декабря 1929 года, по которому советские власти продолжали распоряжаться дорогой до тех пор, пока в Маньчжурии не появились новые хозяева.