Читать бесплатно онлайн книгу  Динь-День

автор Джампа Лума

Оглавление

ГЛАВА 1

Знакомство

Я не помню точно, когда увидела их, Динь-Деней, в первый раз. Силюсь уловить те минувшие звуки и запахи, замершие движения воздуха и света, но это так же сложно, как, находясь в хмуром ноябре, явственно представить себе упоительный май — полгода не один день. А воспоминания, заваленные событиями десятилетий, нагромождением переживаний, и подавно — они утрачивают живость, размываются, уподобляются статичным, разрозненным картинкам.

Остается уверовать в силу своей памяти, как в знание о том, что любая тоска сменяется надеждой, что нет вечного горя, как, впрочем, и вечного счастья — всякое начало обречено на конец. Осеннее великолепие обернется тленом и гибельной зимней стужей, нестрашной для бессмертной Геи — она обязательно высвободится из оков льда и снега, умоется вешними ручьями и, благоухая и цветя, бросится в объятия лета. От их союза родятся плоды, и природа, став матерью, царственно-горделиво оденется в парчу и злато, а скинув их, вновь погрузится в сон: вслед за утром приходит день, за днем — вечер, а за вечером наступает ночь. И так год за годом, век за веком, с нами или без нас.

Мы подружились, когда земля кружилась, невестилась, безгрешно красуясь в предвкушении страстной любви. Дата встречи, судьбоносно смешавшей и разметавшей прошлое и будущее четырех человек, канула в той далекой весне, мы не могли разминуться, немыслимое переплетение жизней связалось в тугой роковой узел.

Динка — девчонка, столь вдохновенно яркая, что своим сиянием затмевала солнце, склоняющееся к горизонту и пока еще по-весеннему скромно целующее щеки прохожих. Молоденький чертенок в коротких бриджах, мальчишеском пиджаке и лихом кепи, пошитых из ткани в крупную, крапчатую, коричнево-бежевую клетку.

Заметив, что я изучаю ее наряд, она дерзко уставилась на меня, я вздрогнула и стушевалась, но не сумела отвести взгляда, пропав в зелено-карей топи ее глаз, одновременно и бесшабашно озорных, и печально мудрых, чуть раскосых, с блуждающими в них золотистыми болотными огоньками.

Ее выразительное лицо с неправильными, но милейшими чертами, не затеряется ни в одной толпе. Может, она у нас и не красавица, но исключительно хорошенькая, все волей-неволей засматриваются на нее. В ту пору Дина воображульничала и имела обыкновение высокомерно поджимать свои чувственные, излишне полные губы. «Молодец, что не пользуется косметикой, помада сделала бы ее вульгарной», — решила я.

Кепи то и дело слетало с ее густых непослушных каштановых вихров. Смуглая, вся в ссадинах и в дорожной грязи — сорванец, девочка Том Сойер. Я воспринимаю Дину именно такой, впервые увиденной, даже по прошествии многих лет знакомства ее образ в моем сознании сохраняется тем самым — прежним. Он неизменен, неподвластен времени, ведь всем нам свойственно воссоздавать радостные моменты, а горестные держать под неприкосновенным налетом пыли, и чем толще ее слой, тем нам легче.

А в парне я отметила лишь то, что он похож на нее, под стать ей. Уже позже я поразилась идеальности их дуэта. У него были такие же пышные волосы, только русые, и глаза, хоть и серые, но тоже слегка раскосые и с искорками. Тихий, вдумчивый, основательный, преданный, а главное — неразрывный с Диной, и если она — цветок, бриллиант, божество и голос, то он — ее стебель, оправа для блеска, священный храм и свод, дающий акустику.

Оба гибкие, с высоко поднятыми головами, подвижные, счастливые, легкие и по воробьиному звонкие. И имена — Дина и Денис. Динь-День, так окрестил их мой муж, и это прозвище подходило им как нельзя лучше.

Коля любил придумывать разные забавные словечки и словосочетания, меня величал Светом Ясным, Светлячком, Женулей-Светулей, Светулей-Красотулей и тому подобными эпитетами, а нашу семью — Светиль-Ником, включенным Гименеем: Светлана и Николай. Глупый мой муж, муж мой возлюбленный. Теперь даже не верится, что когда-то мы принадлежали друг другу.

Динь-Дени моя находка, я столкнулась с ними у подножия одной из центральных выборгских улиц, в Старом городе, где все дороги — средневековые, булыжно-мостовые горы. Я, а не Николай, стала первооткрывателем этой диковинной пары, так путешественники дарят миру неизведанную землю — она впечатляет, изумляет, восхищает, а порой ужасает, но уже не отпускает от себя. Чужие традиции, культура, нравы и суеверия врываются в обыденное существование безудержными потоками экзотики, опрокидывают незыблемые устои и правила, сливаются с повседневностью, становятся привычными и необходимыми, и целые народы, хотят они того или нет, оказываются в новой исторической эре, что уж говорить о нас двоих: обо мне и моем муже.

Наша встреча пришлась на весенний вечер, сладкий и благоухающий, пропитанный малиновым закатом и медовым ароматом хохлатки, распустившейся повсюду фиолетово-зелено-лимонными коврами. Конец апреля, май? Как знать, может и начало июня. «Какая разница», — скажете вы. А для меня очень важно, но мучительно невозможно вспомнить — когда именно, в какой день? Чтобы отыскать гороскопы на ту дату и посмотреть, что за звезды сошлись над нами, какой невообразимый парад планет? Ведь настолько запутанное стечение обстоятельств допустимо лишь в надуманных романах, но никак не в реальности.

Шел третий год моего замужества и какой-то месяц проживания в Выборге, куда мы с супругом перебрались из съемного питерского шалаша, решив свить семейное гнездо в самом романтичном из северных городов. Я, не имея ни деловой, ни хозяйственной хватки, ни каких-либо навыков обустройства быта, тогда до такой степени забегалась, заполошно порхая по дизайнерам, интерьер-студиям, бутикам и магазинам, что совершенно потеряла счет времени и, стыдно сказать, не замечала ни пришествия весны, ни преобразившейся от нее выборгской красы.

Шутка ли: обжиться на двухстах с лишним метрах уникальной двухуровневой квартиры. Более-менее готовы были кабинет мужа, наша спальня, кухня, ванные и туалеты, а что делать с гостиной, гостевыми спальнями, моим будуаром и прочими помещениями, остававшимися пустыми, я не представляла.

Муж чурался бытовых хлопот и принимал в них только финансовое участие. Он словно субмарина погрузился в пучины бизнеса и всплывал из них не чаще раза в неделю, чтобы отоспаться. Все наше общение происходило в постели, мы с ним почти не разговаривали, но, несмотря на то, ощущали редкую душевную близость. Так бывает на первых порах брака, когда язык взглядов и прикосновений заменяет речь, секс неразрывен с любовью, и спят не иначе как в обнимку.

Да, тогда мы считали себя молодоженами, я — молодая, счастливая жена за мужем своим молодым и возлюбленным. Хотя, болтая с подругами, я сетовала, что Николай уже старый, поскольку он старше меня на пятнадцать лет. Наивная, пыталась показать, что не так уж сильно и безумно люблю его. А сама жить без него не могла, наглядеться, надышаться, наслушаться.

Ах, мой Коля-Коля-Николай, сердце мое, душа моя, любовь моя и страсть бесконечная… Я теряла голову от одной его улыбки, растворялась в его глазах, внимала каждому взгляду и вздоху, целиком и полностью принадлежала ему и телом, и душой, трепетная, тающая и податливая, как воск горящей свечи, как глина в руках мастера.

Добряк, весельчак и умница, высокий, спортивный, жилистый красавец, всех любящий и понимающий мудрец, балагур и талантище, хозяйственный, смекалистый и деловой — вот какой муж мне достался! Он притягивал всех людей тем, что называется «природным магнетизмом», а его невероятный, аристократический «секс эпил» безотказно действовал на женщин всех мастей и возрастов.

«Нашел себе старый козел молоденькую козочку», — ворчала моя двоюродная бабушка — тетя Анюта, единственный человек, не попавший под чары его обаяния, а остальное мое окружение млело от него так же, как и я.

Да, я любила Николая так, как нельзя любить мужчину, особенно если этот мужчина — твой муж.

Любил ли он меня? Конечно. Во всяком случае, испытывал более чем просто влюбленность, ради меня он даже оставил свою предыдущую жену, из-за чего я поначалу маялась чувством вины и боялась, что произойдет нечто плохое, некое возмездие, но потом страхи развеялись, опасения забылись.

После свадьбы бизнес Николая вдруг уверенно вышел на международный рынок и стал приносить валютный, а, следовательно, независящий от рублевых превратностей и хворостей, приличный доход. А я, неожиданно для себя, уволилась со своей некогда желанной работы, сделав открытие, что само понятие «работа» — производное от слова «раб».

Так из полунищей, изнуренной трудом учительницы и неприкаянной любовницы я превратилась в уважаемую праздную особу и возжелала поселиться в рыцарском Выборге — идеальном месте для дамы сердца.

Муж, исполнявший все мои прихоти, купил замок — лучшую квартиру в элитном доме, новом, но стилизованном под старину и увенчанном флюгером в виде трубящего ангела, почти в самом центре каменного города, на Краснофлотской улице, бывшей улице Серых Братьев — монахов францисканцев.

Муж мой… Мой Николай… Кто же знал, что на беду мы с тобой повстречались и поженились? Но ведь могло же все обойтись, и мы до сих пор жили бы вместе, долго и счастливо. Ах, кабы не Динь-Дени, кабы не ты, кабы не я…

Сколько веков прошло, сколько эпох, сколько жизней? Неужели существовали какие-то первые, изначальные времена, когда крупа заварившейся впоследствии каши была всего-навсего невинными зернами в амбаре судьбы?

А сошлись мы с Николаем не на работе, не в гостях, не на выставке и не в театре, как поступают нормальные люди. Мы с ним познакомились в такси.

Истекала последняя неделя октября, приближалась беспросветная серость-сырость, и, пока убранство золотой осени не обратилось в гниль и прах, я бросила все и рванула в Приморск. Туда, где до того бывала лишь единожды, жарким летом, так же презрев все неотложные дела и на целый день уехав в приморское путешествие к протяженным пляжам Койвисто, к его чистейшим волнам, солоноватым, сине-зеленым — морским. Туда, где на исполинских прибрежных валунах белеют чайки. А на фоне дремучих, черных лесов, густо покрывающих весь архипелаг Березовых островов, скользят белые парусники. Бьёрке, Тиуринсаари, Пийсаари — Большой, Западный и Северный Березовые острова — отрешенно служат они бессменными дозорными Бьёркезунда, величественно наблюдая за движущимися в проходах между ними течениями балтийских вод, за годами, стекающимися в века, за кораблями и рыбачьими лодками, за шикарными яхтами и утлыми суденышками.

Погода в тот знаменательный день выдалась чудесная, солнечная — второе, предноябрьское, листопадное бабье лето явилось во всей своей нежданной, чарующей красе. Я шла, шурша роскошными лесными коврами: охра, злато, шафран, янтарь, гранаты и рубины — осень, не жалея, кидала драгоценности прямо под ноги своим почитателям.

Я гуляла по остывшим, затвердевшим береговым пескам, то и дело смахивала с лица серебряные паутинки странствующих паучков, слушала вкрадчивую, ласковую песню прибоя. И догулялась до того, что опоздала на шестичасовую электричку, ждать следующую не имело смысла, она отправлялась после девяти и следовала только до Выборга. Пришлось плестись на автобусную остановку, но оказалось, что по случаю воскресного дня автобусов в ближайшие три часа тоже не предвиделось.

С заходом солнца резко похолодало, думалось, что вот-вот пойдет снег. Уставшая, замерзшая, с гудящими ногами и первыми признаками простуженности, я едва не плакала — надо же было так безвыходно застрять на краю земли. А на утро мне предстояло вести открытый урок, он начинался ни свет ни заря — в половину девятого, и на него планировало явиться все руководство школы. Что же делать?! В отчаянии я замахала рукой проезжавшему такси, не особо задумываясь о том, что денег на него у меня не хватит.

В салоне уже сидел пассажир — мой будущий муж Николай, он не смог проехать мимо одинокой девичьей фигурки, погибающим мотыльком мечущейся в тусклом свете придорожного фонаря, сжалился и велел водителю притормозить.

Трехсотлетняя, отжившая, отравленная тоской и страхом перед неизбежностью немощи и смерти, с развивающимися на ветру, выбившимися из-под капюшона космами — я чувствовала себя отвергнутой богом и непринятой дьяволом каргой, а Николай увидел во мне юную фею. Он довез меня за свой счет до самой парадной, всю дорогу развлекал остротами и байками, обаял-очаровал и на прощание попросил номер телефона. Спустя два года состоялась наша свадьба. Ах, если бы я не потащилась в тот день в Приморск, кабы не ехало то такси…

Николай постоянно пользовался услугами такси. Когда-то давно у него была своя машина, но однажды он попал на ней в крупное ДТП. Жуткое, трагическое стечение обстоятельств. Фура, не справившаяся с управлением, поволокла за собой мужнину легковушку. Николай зацепил другой автомобиль, в результате чего тот закрутился и рухнул в обрыв. В разбившейся машине находилась семья: родители и двое ребятишек, дети умерли сразу, отец — в больнице, а мать через несколько месяцев наложила на себя руки, спрыгнув с крыши двадцатиэтажного дома. Колю признали невиновным в аварии, но он до сих пор клянет себя и за руль больше не садится.

Что ж, нет машины и не надо, так я поняла, выйдя замуж — ведь есть такси и деньги есть. Они избавят вас от общественного транспорта, от муравьиных потоков людей, где чужое легкое прикосновение подобно грубому тычку. Зеленый огонек всегда с готовностью примчится на ваш зов, вызволит в любое время, подберет на всякой обочине, подмигнет и умчит, куда пожелаете.

Быстро привыкнув к тому, что раньше казалось мне запредельной роскошью, я научилась быть обеспеченной, любимой женой своего возлюбленного мужа, мне без труда далась премудрость жизни в удовольствие. Мы были счастливы! Честно. Я вспоминаю свою будущую жизнь, нашу с мужем совместную, будущую жизнь, до которой мы так и не дожили, закрываю глаза и вижу ее. Это больно и сладко, когда-нибудь напишу про нее грустную сказку для взрослых, легенду о несбывшейся семейной идиллии, о смерти такой, чтобы непременно в один день и от долгой, здоровой старости, и о том, что ничто не властно над настоящей любовью.

Вот мы — красивые старики, вечно влюбленные друг в друга, бредем по прогретому июльским солнцепеком Выборгу, над нами стремительно проносятся ласточки, мы заходим в тенистый, засаженный цветами двор, и часы на колокольне Старого кафедрального собора бьют шесть вечера, значит скоро к нам приедет красавица-умница внучка. Она наша гордость, вся в дочку, защищает кандидатскую диссертацию, тоже станет профессором исторических наук.

Николай берет меня за руку и, щекоча своими по-прежнему пышными, но уже седыми усами, целует в ладонь. Его губы нежные, теплые, я чувствую, как они улыбаются.

Слыша его дыхание сердцем и кожей, я понимаю, что мы даже дышим в унисон — еще бы, столько лет вместе. Прохожие любуются нами, мы пара достойная подражания, наша старость пахнет лавандой и булочками с ванилью, а не нафталином и лекарствами. И хотя руки моего возлюбленного мужа покрыты возрастными пятнами, но они все так же сильны, а глаза, окруженные морщинками, — молодые, с обожаемым мной, лукавым, искрящимся светом.

Неужели этого, так явственно увиденного мной, нет, не было и не будет? А может, оно есть и есть там, где ему и положено быть, но я случайно оказалась в иной, неправильной, тошной, словно в горячечном бреду выдуманной реальности, сгинула в искаженных времени и пространстве? Я не знаю, куда делось наше прекрасное будущее, но прошлое осталось в прошлом…

В прошлом, до Динь-Деней, мы с мужем жили очень уединенно, нам хватало компании друг дружки, а недостаток общения супруг компенсировал в бизнесе. Сменные приходящие женщины прибирались, гладили белье и стряпали, я занималась дизайном наших апартаментов и бездельничала. Гуляла по булыжным мостовым, по узеньким мощеным тротуарам, вдоль древних стен, погружаясь в историю, растворяясь в ней и забывая саму себя. Я пребывала в «Моем отдохновении» — в парке Монрепо, там самые эпические валуны, самые зеленые сосны, самая синяя вода залива и самое голубое небо, а капелла на острове Людвигштайн фантасмагорична, как облака того неба.

Я изучала Выборг — каждый его уголок, гуляла-гуляла-гуляла, могла выйти на рассвете, а вернуться к полуночи. Николай привык к моим исчезновениям и перестал им удивляться. Я возвращалась домой, откликаясь не на его банальные мобильные звонки, а на вековой призыв городской Часовой башни, слышный отовсюду, даже сейчас, через все расстояния и времена.

И вот там-то, под часами, собирающимися пробить не то семь, не то восемь вечера, я и набрела на Дину с Денисом — Динь-Деней.

Ах, Дина-Динка! С сатанинским визгом и хохотом, она стремглав катилась на самокате по булыжникам улицы Водной Заставы — почти отвесному, сорокапятиградусному спуску Ваттенпортсгатан, чуть не сбив и до жути перепугав меня, поднимавшуюся к лавке на Крепостной улице.

Сумасшедшая, чертова вольница, потом она призналась, что хотела таким образом отомстить за мой неодобрительный, как ей показалось, взгляд на ее костюм.

Дина промчалась мимо, а Денис бежал за ней, мне навстречу, не замечая ничего и никого кроме нее. На его лице читалось тревожное волнение и такое обожание, что я испытала зависть к нахальной девице и досаду за себя и всех остальных женщин, которым не дано вызывать у мужчин столь сильные чувства.

Но, как известно, бог шельму метит, не вписавшись в поворот, самокат врезался в поребрик и развалился на части. Слетевшая с него Дина упала, в кровь разодрав ладони, локти и коленки, что, как ни странно, привело ее в полный восторг и вызвало новый припадок веселья.

Проказница владела даром покорять любые сердца, и вот уже я, подобно Денису, простив не только эту, но и все грядущие выходки, спешила к ней, на ходу доставая из рюкзачка перекись и пластырь.

Как не верить в судьбу? Угораздило же мужа именно в то утро уронить чашку с кофе и глубоко порезаться, схватившись за осколок. Выяснилось, что у нас в доме нет даже элементарного бинта, да, собственно говоря, вообще никаких медикаментов нет, помимо моих противозачаточных пилюль. Пришлось мне зайти в аптеку, а по дороге к дому натолкнуться на Динь-Деней. Да уж, подсуропила счастьица разбитая чашечка, ничего не скажешь, и кто придумал такую примету?

— Хо! Перекись ни к чему, все глупости! Но спасибо, вы — святая! А вы всегда с собой целую аптечку таскаете? Не обижайтесь. Вы мне очень-очень понравились, не сразу, но зато от носика до кончика хвоста, и наоборот от хвостика до пяточек. Ай!!! Черт! Щиплет же! Ха-ха-хо! Ой! Йо-йо! — заливалась Дина, отпихиваясь от меня и Дениса, скачущих вокруг нее, орошающих ее ранения антисептиком и вопрошающих, не сломала ли она себе что-нибудь.

— Спорим, тебя Светой зовут, и фамилия твоя на «Ве» начинается, — Дина перешла на «ты» и приступила к фокусам.

— Да, — изумленно ответила я, — а как вы…, ты догадалась?

— А оно видно. Тебе это имя и буква подходят. Глянешь на тебя, и все ясно.

— Не слушайте ее! Вы, когда рюкзак перетряхивали, банковскую карту выронили, вот она на ней и подсмотрела. Уж извините нас, — вмешался Денис. — Спасибо огромное!

— Но я же ее моментально поймала… Вам не за что извиняться, я рада помочь.

— У Динки взгляд как фотоаппарат, она у нас феномен, ее талант да в мирное русло, цены бы ему не было, — поведал Денис, стоя на коленях перед Диной и обклеивая ее пластырями.

— Вранье! Просто я глазами умею пользоваться: не тупо смотрю, а вижу. Ты же, Дэн, тоже все на экране подмечаешь, хотя там скучнейшие вещи. Подтверди, Свет, айтишники — извращенцы, как они посмели разложить Вселенную на нули и единицы?! — осуждающе выпалила Дина и тут же с гордостью добавила: — Мой муж программист, он Денис, а я Дина, и сегодня у нас годовщина свадьбы.

— О, поздравляю! Вы прекрасная пара, всех благ вам, здоровья, счастья, радостей и процветания.

— Вот, Дэн, подивись на порядочного человека! Вы единственная, кто детей не желает, — умничка! Другие так и норовят в чужую постель и жизнь влезть — тьфу, бесит, — пожаловалась Дина и, вскочив, ухватила меня за руку. — Айда к нам, у нас торт остался!

— Ой, нет-нет, спасибо, мне неловко и дел невпроворот.

— Брось, все ловко, а дела подождут. Давай-давай! Я тебе чудо-мазь подарю, самоличного изготовления, на Ивана Купала, в самой росе, на зорьке травки собирала. Послушай, она от всего на свете помогает, свежие раны вмиг лечит, застарелые шрамы и рубцы через несколько дней убирает. Забудешь про всяческие раздражения и не только на коже, сама раздражаться и злиться перестанешь — обретешь истинный душевный покой. Ведь запах у той мази, м-м-м, прям релакс и наслаждение. Не веришь?

— Верю, — убежденно закивала я, попав под гипноз ее болотных глаз.

— Айда к нам? — задорно прозвенела Дина.

— Да, айда! — согласилась я, смеясь в ответ.

Странно оно вышло, неожиданно с моей стороны. Я особь обособленная, замкнутая, в гости не хожу и к себе не зову, с посторонними не знакомлюсь и любому обществу предпочитаю свое собственное. Не знаю почему мне вдруг понадобилось заполучить снадобье из рук развеселой ведьмочки, да так, что иначе и жизнь не мила. Околдовала она меня. О, Динины чары, ни одно живое существо не могло устоять перед ними. Да что живое, стоило ей захотеть, перед ней и камень растаял бы и двинулся по ее следам хоть на край света. Бывает редкая порода людей, обладающих экстраординарными притягательностью и очарованием, их невозможно не любить, и Дина яркий тому пример.

Итак, мы отправились на другой берег Замкового пролива, из Старого города к Анненским укреплениям, Дина мчалась-летела впереди, я едва поспевала за ней, а замыкал наш строй Денис, нагруженный обломками самоката.

Когда мы миновали Башню Святого Олафа и, галопом пробежав по Крепостному мосту, оказались на запруженной туристами и экскурсионными группами набережной Апраксина, Дина внезапно остановилась и, пристально, задумчиво глядя на меня, проговорила:

— В то утро росы выпали особенно хрустальные, и заря выдалась без дымки, чистая, звонкая, пурпурно-золотая. Чувствую, что не случайна наша встреча, есть тайные тропы между мирами и событиями, на той тропе мы с тобой и сошлись. Отныне долго вместе будем идти, а куда, зачем, к добру али к худу — не ведаю. Тебя ко мне те травы привели, а меня к тебе те росы приворожили, заветной мазь станет, нас навеки связав. Нигде ты подобной не купишь, многие за нее любые суммы заплатили бы, а я тебе так отдам.

— Давно пора раздать, а то ее уже хранить негде. И не пугай Свету своей мистикой, она к ней непривычная. Кстати, что же мы не миллионеры еще, с твоей панацеей? — опрометчиво ляпнул Денис и был немедленно наказан подзатыльником.

— Какой же ты меркантильный! Тьфу, стыдобища! Твоими дурацкими компами вся квартира забита, в проводах, как в паутине путаемся, одни нули, единицы и купюры на уме, а это грязь, мусор и отрава, — с отвращением передернулась Дина и, воздев руки к небу, прокричала: — Люди! Люди, внемлите мне! Вы вдумайтесь, как все мы невероятно богаты! У нас есть золото солнечных лучей, бриллианты росы, изумруды листвы, топазы и сапфиры неба, снежные жемчуга, ягодные рубины и драгоценные цветочные лепестки. Зачем нам какие-то мерзкие деньги? Слышите, люди?! Придите ко мне, о маглы, я каждого из вас научу волшбе и ворожбе, по-вашему колдовству и гаданиям. Урок первый: чудеснейшее из чудес — обыкновенное, настоящее, созданное искуснейшей волшебницей — природой. Никакая другая магия, реальная или вымышленная, не сравнится с ней. Урок второй: все блага цивилизации нелепы и ничтожны в сравнении с природными дарами. Нигде мы не почувствуем себя столь свободными и счастливыми, как на воле от своих клетей, лабиринтов и заборов. Урок третий: любите природу и будьте любимы ею. И тогда в ваших жизнях все сделается складно и замечательно, как в светлой сказке, где добро непременно побеждает зло. Нет, я толкую не о внешнем зле, не о превратностях судьбы, не о трагических обстоятельствах и катаклизмах. Речь идет о вашем внутреннем мире — он и только он должен быть для вас важнее и интереснее всего. Лишь через него вы сумеете повлиять на несовершенства мира внешнего, помочь ему стать лучше и добрее.

Несколько человек убежали, трое принялись аплодировать, а остальные, улыбаясь, глазели на нее в ожидании продолжения.

— Спектакль окончен, расходитесь, товарищи, — велела им Дина и как ни в чем не бывало направилась дальше.

«Ох, бедовая, — подумалось мне, — не дай бог, пропадет, таких раньше на кострах жгли. Не кличь ты мир людской к себе, ни внутренний, ни внешний, коль сама не от мира сего. Хорошо, что у нее есть Денис — надежный, спокойный, рассудительный. Он у нее и за мужа, и за няньку».

ГЛАВА 2

Динь-Деневский дом

Я совсем не удивилась тому, что мои новые приятели живут в окутанном всевозможными тайнами особняке у Фридрихсгамских ворот. Можете сходить полюбоваться на него, он стоит напротив здания для караула — Кордегардии Анненских укреплений. Кстати, очень жаль эту Кордегардию, она являлась единственной в России архитектурной постройкой подобного типа, но после очередного пожара в двухтысячных от нее остались лишь жутковатые арочные развалины с чудом сохранившейся трубой из красного кирпича, торчащей над ними.

Одна из легенд Динь-Деневской обители такая. В начале XIX века в этом самом доме часто гостили дочери Карла Шернваля, губернатора Выборга и коменданта Сант-Аннен Крон: Аврора и Эмилия. Современники утверждали, что девицы Шернваль славились неземной красотой, величали их «финляндскими звездами» и пророчили им счастливейшее будущее. Однако судьбы наших выборгских красавиц сложились прискорбно.

Старшая Аврора встретилась с «синеглазым демоном» князем Александром Мухановым, они полюбили друг друга с первого взгляда, но в день предполагаемой свадьбы он умер от крупозного воспаления легких. С трудом оправившись от горя, она вышла замуж за знаменитого промышленника Павла Демидова, но через четыре года овдовела — Павел скончался от сердечной недостаточности. А ее второй муж — Андрей Карамзин, сын всем известного Николая Карамзина, был зверски убит турками на Крымской войне за то, что не согласился отдать им золотой медальон с портретом супруги. Безутешная Аврора, за глаза прозванная «Авророй убивающей» и «Зарей, обрученной со Смертью», покинула Санкт-Петербург и вернулась в родную Финляндию. Она обосновалась в Хельсинки и всю оставшуюся жизнь истово занималась благотворительностью, чем снискала любовь и признание сограждан, две улицы финской столицы до сих пор носят ее имя.

Младшая Эмилия стала избранницей декабриста Владимира Мусина-Пушкина. Его родители категорически возражали против женитьбы сына на шведке, знать ее не желали и даже отказались присутствовать на их бракосочетании. Новобрачные поселились вдали от светского общества в своем имении в Борисоглебе и поначалу жили там скромно и уединенно. Но вскоре супруг повадился регулярно отлучаться в Москву и Санкт-Петербург, пристрастился к азартным играм, спускал крупные денежные суммы и погряз в долгах. Эмилия все прощала и, не ропща, терпела его выходки, посвятив себя заботе о крестьянах. Она открывала для них больницы и школы, способствовала развитию ремесел и рукоделия, предоставляя помещения для мастерских и обеспечивая сбыт готовых изделий. Простой люд боготворил ее и называл «Борисоглебским ангелом». Во время эпидемии тифа Эмилия заразилась, ухаживая за больными селянами, и умерла в расцвете лет, оставив сиротами четырех детей. Сейчас семейный склеп с ее прахом находится на дне Рыбинского водохранилища.

Дина верила, что в несчастьях Авроры и Эмилии виноват не кто иной, как дом №4 на Петровской улице. Дескать, его стены сами покаялись ей и слезно просили избавить от страшного греха наведения порчи, совершенного из ревности к очаровательности сестер.

Денис смеялся над этим и крутил пальцем у виска, рассказывая, как Динка от нечего делать подписалась на местную монархическую газету, читала ее от корки до корки и вырезала статьи о выборгских селебрити минувших столетий. Публикация о злополучных красавицах пришлась на канун Нового года, празднуя, Дина перестаралась, и вот, когда ее тошнило в туалете, то ли стены, то ли канализационные трубы и поведали ей о проклятии. «А если и имелся сглаз, — выдвигал альтернативную версию Денис, — то его наложил не особняк, а обитавшая в нем кузина девушек — дурнушка Софья Шернваль».

Лично я ничего загадочного в трагедиях Авроры и Эмилии не вижу, жизнь такая штука — людям свойственно любить, страдать, грешить, болеть и умирать, медицина в XIX веке была отвратительной, даже для дворян, на войнах и ныне убивают, ангельским снохам нередко достаются свекрови-дьяволицы, и многие современные мужья тоже отличаются бестолковостью и порочностью, никакой мистики тут нет.

Дом как дом, старинный, двухэтажный, увитый плющом, окруженный выложенным булыжниками двором, клумбами, палисадниками и сохнущим на веревках бельем. Крыльцо с четырьмя высокими, каменными, покосившимися ступенями, над ним — непонятно как держащийся и грозящий рухнуть деревянный балкон, заставленный велосипедами, кадками и ящиками с цветами. Нищета былого блеска, старость, приютившая юных Динь-Деней.

— Ну, заходи, свет ясный, Светик-Светлячок. Освяти наш окаянный вертеп своим присутствием, — Денис радушно распахнул передо мной дверь в темную квартиру, и я невольно вздрогнула, услышав прозвище, которым раньше меня никто, кроме Николая, не называл.

— Вообще-то мы годовщину свадьбы не отмечаем, — сказала Дина, щелкая включателем торшера с массивным, едва пропускающим потусторонний свет, абажуром. — А знаешь, в чем причина? Во-первых, примета плохая, а во-вторых, мы и не женаты вовсе. Да ты меня хоть застрели, я свою свободу ни на что не променяю! И ты очень зря замуж вышла.

— Позвольте, но мой брак удачный и прошу его не хаять, — обиделась я, смущенно теребя обручальное кольцо.

— Время все расставит по своим местам. Пройдет год-два и помянешь мои слова. Такое уж мое предчувствие и мнение, — пожала плечами Дина и вдруг завопила: — Стоять! Не шевелись! А то на тебя прыгнет!

Я, перепугавшись того, что прыгнет, застыла на коврике, вглядываясь в полумрак прихожей.

Душераздирающе мяукнув, с вешалки на пол обрушился исполинских размеров пушистый черный котище. А чего еще можно было ожидать, входя в жилище колдуньи?

— Гиппопотам, драгоценный ты наш! — Денис подхватил кота и чмокнул его в лоб.

— Почему Гиппопотам? — спросила я.

— Потому что не Бегемот, — объяснила Дина и поймала что-то белое, шмыгнувшее возле моих ног и с ревом наткнувшееся на закрываемую дверь.

Белое, шипя и извиваясь, вырвалось из ее рук и, будто по дереву, вскарабкалось на Дениса.

— Наша Хлорка, — гордо отрекомендовала Дина.

— Хлорка, в связи с тем, что белая?

— Угадала! Молодец, мы с тобой непременно подружимся, — Дина умилилась моей смекалке и велела: — Поцелуй ее немедленно!

Я послушно потянулась к усатой морде, а кошка сама ткнулась мокрым носом в мои губы. Кот посмотрел на это презрительно и фыркнул.

— Тебе не повезло, последнего котенка мы вчера пристроили, так что окотятить тебя не сможем, — Дина сочувственно погладила меня по спине.

«Слава богу!» — возрадовалась я, не имевшая намерения «окотиться», но, желая сделать ей приятное, восхитилась: — Должно быть, прехорошенькие котятки получились, черно-белые, родители у них просто дивная пара, блэк энд вайт.

— Нет, Гиппопотамчик в полгода постриг в монахи принял, а Хлорка у нас уже триста лет и никогда грешным делом не интересовалась. Не снимай туфли, у нас грязищи, как в хлеву. А впрочем, тебе виднее, — Денис пересадил питомцев с себя обратно на вешалку и предложил мне двух истерзанных плюшевых свиней, оказавшихся тапками.

— А откуда же тогда котята, раз они у вас монашествующие и безгрешные? — уточнила я, опасливо принюхиваясь к исходящему от плюша кошачьему духу.

— Дэн, сколько тебе говорить, не давай гостям соседские тапки. У нас коммуналка, — пояснила Дина, доставая из тумбочки новенькие шелковые шлепки, расшитые драконами, и выдавая их мне. — Нет, котята не наши, мы бездомных животных из приюта на передержку берем, приучаем их ко всему для передачи приемным хозяевам.

Я представила тапочки будущих счастливых владельцев и усмехнулась.

— У нас гениальные звери, специально соседкины шмотки метят, чтобы вытравить ее и вынудить комнату нам продать, причем наши вещи не трогают, каково, а? — похвасталась Дина.

— Ох, Динка, скажи спасибо, что соседка — интеллигентная, добрейшая бабулька, а то сама вытравила бы твоих гениальных зверей, — покачал головой Денис. — Пойду чайник поставлю и торт принесу.

— Самый действенный антидепрессант, полезнейший витамин и необходимейшая человеку пища — это пирожное, а еще лучше — набор пирожных, а еще-еще лучше — огромный торт, — назидательно заявила Дина и, блаженно улыбаясь, облизнулась. — Но сначала мазь! На мои раны и в подарок моей сегодняшней любимой подруге.

— Аааа! Мамочки! Матерь котья! Чтоб тебя! Маковку! Твою же ж! Черт! — раздались из кухни крики Дениса. — Да ежж! Что ж теперь делать-то?! Дин, а Дин, подь сюды!

Мы кинулись на помощь и увидели такую картину: один из холодильников был открыт нараспашку и варварски разгромлен. Из его нутра кишками свисали измусоленные, обгрызенные сосиски. Вокруг опрокинутой на пол кастрюли распростерлось озеро борщовой жижи, в нем плавали распотрошенные свертки и разбитые яйца. На стенах и шкафчиках красовались свекольные потеки и ошметки гущи.

— Ах ты ж! Ой-йо-йо… Паскуды хвостатые! Какие же вы твари! Без ножа зарезали… Ладно бы наш, а то соседкин. Не представляю… Нет, я представляю, что она скажет, — непривычно притихнув, пролепетала Дина.

— Этакое даже представлять неприлично, — подтвердил Денис.

— Она же у вас интеллигентная, — напомнила я.

— Не до такой же степени! Тут и святой осатанеет! — ответили мне.

Эх, Динь-Дени, дети… Они были еще совсем детьми, и я рядом с ними, сбросив десяток лет, становилась их ровесницей.

Остаток вечера мы провели за уборкой, заговорщически переглядываясь и заходясь в приступах смеха, словно нашкодившие школьники. Торт мне не достался, им решили умилостивить соседку, которая, к слову сказать, вскоре продала Динь-Деням свою комнату. Денис оборудовал там серверную и цитадель айтишника, и ни один зверь, кроме компьютерных мышей, более не допускался в его царство проводов, системных блоков и мониторов.

Колдовскую мазь я все-таки получила. Правда, перед тем как вручить мне вожделенную баночку, Дина щедро зачерпнула из нее на свои ободранные колени. Позднее мне удалось выведать у нее секрет приготовления фирменного снадобья. Она кипятила масло гхи, называемое в Индии «жидким золотом», с нашими широко используемыми целебными травами и разливала в простерилизованные емкости, предварительно положив на их дно кусочек серебра. Что же, превосходный, проверенный веками аюрведический рецепт.

А ведовство и знахарство оказались присущими Дине ничуть не в большей мере, чем всякой другой, обыкновенной, среднестатистической женщине, и через несколько месяцев она без сожаления забросила травничество и прочую народную медицину, чем несказанно обрадовала Дениса.

Дина и Денис — натуры творческие, незаурядные, необычайно одаренные. Поражаюсь их способности поглощать информацию, запоминать ее с лету, всегда быть открытыми для новаторства и свершений. Но в то время они часто раздражали меня незрелостью характеров, поверхностью и легкомыслием, знания обоих выглядели несуразной мешаниной, энциклопедическим винегретом. Их интерес к очередным хобби и друзьям улетучивался, едва успев возникнуть. К счастью или к несчастью, я составила исключение, ко мне они прониклись всерьез и навсегда.

Провожая, Дина взяла с меня клятву не пропадать и встретиться с ними в ближайшие дни. А Денис доверительно попросил:

— Будь человеком, а не сволочью, если останешься с нами, не заводи собак.

— А может я как раз-таки планирую «особачиться», — возмутилась я.

— Что ты, Дэн, Светлячок точно не сволочь, она хорошая, умная и добрая, — польстила мне Динка и внесла ясность: — Тебе ведь теперь придется с нами кочевать, на сутки из дому исчезать. Только сволочь надолго оставляет собаку одну, кошки — иное дело.

— Ребята, вы не подумайте, я люблю животных, но не в собственном доме. Жизни домашних питомцев скоротечны, а я так устроена, что привязываюсь к ним, как к людям, и очень тяжело переживаю утрату. Никем обзаводиться не собираюсь, ни за что, — исповедалась я. — Остаюсь верной своей единственной, обожаемой девочке, моей любимой Кэтти. Она заболела раком… Врагу не пожелаешь… Я боролась за ее нее и оплакиваю до сих пор. Нет уж, впредь никого не заведу.

— Правильно, ты же однолюб, оно очевидно. Да, нелегко тебе приходится, — - печально закивала Дина.

— Я тебя отлично понимаю. Все Динка. Сам я нипочем не решился бы вновь и вновь переносить боль, которую испытываешь, видя, как они мучаются и умирают. Вспоминаю ушедших любимцев и не могу поверить, что их нет с нами, — согласился Денис, сделавшись взрослым и глубокомысленным. — Помнишь, как в «Обыкновенном чуде»: «Мне предстоит пережить тебя и затосковать навеки. Но пока — ты со мной. Слава храбрецам, осмеливающимся любить, зная, что всему этому придет конец».

— Ох, Дэн, не трави душу! Ты трусишка и дурашка, смысл сказки Шварца не в обреченности, а в том, что «слава безумцам, живущим так, будто они бессмертны, — смерть иной раз отступает от них», — возразила Дина и, опять повеселев, пообещала: — Тебе, Светик, меня с Дэном вместо целого зоопарка за глаза и за уши хватит. Никуда не денешься, перестанешь гулять сама по себе, отныне тебе суждено терпеть меня до скончания жизни. И имеющейся, и последующих.

— Пока нирвана не разлучит нас. Аминь. Верно Динка говорит, вот те крест, — заверил Денис.

— А разве нирвана разлучает? — засомневалась я, припоминая свои скудные познания о реинкарнации.

— Нирвана — угасание. Там все на свете делается до лампочки, — ухмыльнулась Дина, — до перегоревшей.

Отчего-то я восприняла пророческую фразу Дины про навечно связавшие нас узы как данность, нисколько не удивляясь ей и не думая оспаривать. Это я-то, замкнутый, нелюдимый книжный червь, любому обществу предпочитающий одиночество или компанию мужа. Я, тихая, стеснительная домохозяйка, вдруг, не задумываясь, примкнула к Динь-Деневскому табору, обратилась в их веру — шальную, вольную, не ведающую ни стыда, ни греха.

Мое сердце распахнулось, и они ворвались в него бесшабашно, безудержно, не признавая границ и законов, заполонили наше с Николаем выверенное бытие, как васильки заполоняют поле ржи, сливаясь с ней, преображая ее своей яркостью, оборачиваясь ее гармоничной, неотъемлемой частью.

Они перевернули наш обыденный мир, безмятежный и аккуратно прибранный, с разложенными по полочкам привычками, понятиями и помыслами. Так свежий ветер устремляется в уютное тепло комнаты, так лучи солнца сжигают покой предрассветного неба, так вешние воды размывают идеальные кристаллы льда и снега — подобное разрушение радостно, ему не противятся, почитая за созидание.

ГЛАВА 3

Уездной барышни тетрадь

Эх, Динка, Дина, Динь-Динь-Диночка моя. Как же я ее любила, люблю и буду любить — вечно, из жизни в жизнь, так безмерно, что даже во вселенских покое и равности эта симпатия не способна иссякнуть. Моя слепая привязанность не имеет шанса прозреть, не знаю с чем сравнить ее, разве что с рабским всепрощенчеством матери, души не чающей в избалованном чаде, или с гравитацией, удерживающую планету у конкретной звезды.

Она покоряла любые сердца, становясь объектом притяжения и поклонения не только для меня и Дениса, но и для всех прочих из своего окружения. Не избежал всеобщей участи и мой муж, а мне и в голову не приходило ревновать. Все стремились к ней — так тянутся к солнцу и теплу, так жаждут лета и развлечений.

Да, потрясающий человек наша Дина, не встречала никого обворожительней, оптимистичней и лучезарней ее. Она умела радоваться всему, вплоть до сквернейшей из тридцати трех напастей, регулярно липнувших к ней, как репей к барбоске. Бесстрашный, озорной котенок, шутя выбирающийся из экстремальных и запутанных передряг, в ее компании и конец света обратился бы в занятное приключение.

А Денис поначалу напоминал мне Малыша, пытавшегося везде поспеть за Карлсоном и вторящего ему, что все «пустяки и дело-то житейское». Но он оказался не менее ярок, чем Дина. Николай однажды очень точно подметил, что если Динка — фейерверк, то Дэн — луч маяка, и свет каждого из них невольно цепляет взгляд, завораживает, зовет к себе, не отпускает.

Денис не просто обожал Дину, он любил ее ответственно, вдумчиво, самозабвенно, замечая и принимая в ней всякую мелочь, улавливая незначительные слова, мимику и жесты. Он понимал Дину быстрее, чем все другие, и зачастую лучше, чем она сама себя понимала.

Я и не подозревала, что мужчины могут проявлять подобную чуткость. Ведь они от природы эгоистичны и отношение к женщине отождествляют со своей эмоциональной и физической реакцией на нее, то есть, чем сильнее их упоение собственными чувствами, тем выше они превозносят возлюбленную и серьезнее прикипают к ней, в любви любя себя. Однако, на Дениса данное правило не распространялось.

Как человек-фейерверк, искрящийся и непредсказуемый, Дина, конечно же, была взбалмошной, а иногда и оглушительной, чрезмерно фееричной. Обычно мне дискомфортно рядом с такими личностями, я шарахаюсь от их общества, но она стала исключением, немыслимым образом с первого взгляда завоевав мое расположение. Пожалуй, секрет в том, что при всей своей дерзости она обладала запредельной нежностью.

По прошествии многих лет, перебирая вещи, закинутые на пыльную антресоль, и ощущая себя археологом, роющимся в занесенной вековыми песками пирамиде, я наткнулась на мой гостевой альбом, модное увлечение той поры, муж называл его «уездной барышни тетрадь».

Пожелтевшие листы с банальными пожеланиями от скучных, позабытых, ненужных людей — мужниных гостей, его коллег по бизнесу, редкие, разношерстные записки наших родственников, друзей и подруг, давнишних и пришлых приятелей.

Преданные нами предатели. Все они — чужие и случайные, лицемеры. Как могли мы бестолково тратить на них свое время, зачем они бывали у нас? Скажи мне, муж мой возлюбленный, почему, осознавая переменчивость и недолговечность счастья, мы пускали в него сор и ссоры?

Но вот, тут же, мои неровные нервные строчки и угловатые рисунки по соседству с каллиграфическим почерком Николая. Целые страницы занимает кружево округлых букв, старательно выведенных Денисом, он склонен плести чепуху прописных истин, но делает это не нравоучительно, а меланхолически отстраненно, словно баллады слагает.

И, наконец, главное, ради чего и сохранен альбом — драгоценные для меня, неизменно вызывающие улыбку и трогательные до слез Динины письмена. Они проворные, легкие, но чрезвычайно неразборчивые, с отдельно стоящими символами и торчащими тут и там ласточкиными хвостиками и стрижиными крылышками. Почти все ее послания снабжены забавными пояснительными картинками:

«Я оч-оч-оч погибала от воспаления ЛЕГКИХ, после того, как провалилась под лед. Фу-фу-фу и тьфу-тьфу-тьфу! Болеть оч-оч-оч ТЯЖЕЛО. Жуть жуткая и не надо такого больше. А Дэн и Светик — мои спасители, я оч-оч-оч их люблю и померла бы, но не хочу жить НА ТОМ свете без них, пришлось остаться на ЭТОМ с ними. Да ну его, рай, там скучно, в аду тоже невесело, вот ведь — не знаешь куда податься, коли окончательно сгинешь».

Нарисован чертенок в постели и два порхающих вокруг него ангела.

«Люди! Я тааакое открыла, круче Ньютоновских законов! Срочно вручайте мне Нобелевскую премию.

Значит, смотрите: если мы совершаем зло, то доброго в наших сердцах ничуть не убавляется, та сфера души неподвластна ничему и никому, не зависит от частных обстоятельств. За самыми мрачными тучами продолжает светить солнце, оно и не замечает их вовсе. И луна в любое время полноценна, нам только кажется, что она бывает ущербной.

Так вот, добро постоянно и неизменно. Я это поняла, когда стала выздоравливать и поползла в Монрепо. Оказывается, покуда я «умирала», стояли ясные, погожие дни, над цветами порхали бабочки и жужжали пчелы, а во всех ивняках пели соловьи — мир прекрасен, даже при условии, что тебе оч-оч плохо. Свет есть всегда, невзирая ни на какую тьму».

Нарисован щурящийся на солнышко червячок с перебинтованной головой и градусником подмышкой.

«Мечтай и гуляй по стране облаков,

Идя по земле средь цветущих лугов.

Небом любуйся, смотри в бесконечность,

Прости ему жизни земной быстротечность».

Нарисованы идущие друг за другом: девочка с ромашкой, невеста со свадебным букетом и старуха с траурным венком.

«- Чибис коронован хохолком и спрашивает: «Чьи? Чьии? Чьи-и? Чьи вы?!»

— Нет, он плакает: «Увы. Уви. Увьи. Уивы. Уивьи!»»

Нарисован голенастый, задумчиво вышагивающий чибис с взъерошенным хохолком.

«Почаще отпускайте свое сознание гулять по дорогам солнца и по тропам луны».

Нарисован человечек с воздушным шариком, идущий по дорожке света на волнах.

«Большинство людей неправильно наблюдают за Луной: они вглядываются в темные пятна, а надо обращать внимание на светлые. Если всмотреться в просветы на ее диске, то внизу, по центру, а иногда правее, проявляется образ сидящего Будды. А когда задерживаешь взор надолго, то вплотную к центральной сфере возникнет Будда, гуляющий по цветущему саду. Уметь видеть — значит разглядеть Будду в лунном цветнике».

Нарисована луна с сидящим в ней сияющим, безмятежным Буддой.

«Изумляйся, смеясь: толстопузые шмели

В жару полосатые шубы надели».

Нарисован толстый, пушистый шмель.

На другой странице:

«Шмели — это слоны среди ос и пчел. Они большие, спокойные и дружелюбные. Вернее, мамонты — у них же шубы».

Снова шмель.

«А вы знаете, что в одной снежинке собраны мириады миров? И все они во время снегопада кружатся вокруг нас, летят нам в лицо, тают на наших ладонях».

Нарисованы планеты Солнечной системы в виде снежинок.

«Сегодня гуляла по полю и свалилась в канаву, потому что не смотрела куда пру. Зато узнала, что облака нежатся под солнцем, прямо как я на пляже, их тень больше моей, а тени ласточек — махонькие и быстрее ветра».

Нарисованы облако, человечек и ласточка, все одинакового размера.

«Красота не только спасет мир, она — его основная суть, то, на чем зиждется Вселенная. Любые существа и предметы состоят из пяти элементов: эфира, воды, земли, огня и воздуха. И в живом, и в неживом присутствует испепеляющий жар Солнца и благодатный солнечный свет, капли дождя и роса, белоснежные облака и нетающие горные льды, песчаные бури и морские бризы. Во всем есть утренний ветерок и щебет птиц, ночное звездное небо, рассветы и закаты, тлен земли и минералы из ее недр. Более того, далекая космическая пыль — наша неотъемлемая составляющая! Абсолютно все, и даже человек, — часть Вселенной, а Вселенная — часть нас. А потому, считая кого-либо врагом, мы враждуем сами с собой».

Нарисованы растущие из одной клумбы улыбчивые цветы и человечки с лепестками вместо волос.

«Светик говорит, будто я варю такой кофе, что она прямо-таки мурлычет, когда угощается им. Господи, как же я рада! Оч-оч рада! И оч-оч-оч люблю ее».

Нарисована я в виде кошкообразного сфинкса, рядом со мной поставлено блюдце. Указующая на нас стрелочка подписана «Черный кофей и Светлый котофей».

«Светик, я тебя люблю! Пусть триста шестьдесят пять дней в году для тебя звенят весенние ручьи и благоухает цветущий май; светит июльское солнце и кружат голову августовские звезды; пусть осень стелет тебе под ноги золотые ковры и напевает баллады дождей; пусть никогда не покидает тебя восторженно-детское волшебство зимней сказки, сверкают снежные бриллианты, а запах хвои и мандаринов обещает чудо. Будь всегда счастлива, мой драгоценный друг!»

Нарисовано сердце с распахнутыми дверцами и заходящими в них листочками отрывного календаря.

«Я не могу жить без пышек и грущу, если не ем их хотя бы раз в неделю. Пусть все в жизни будет таким же теплым, приятным и уютным, как свежая питерская пышечка с сахарной пудрой и корицей. Пышки оч-оч-оч полезны для души и тела, от них мы становимся быстрее, выше, сильнее, умнее и, главное, добрее».

Нарисована тарелка с пятью очень аппетитными пышками, выложенными в виде олимпийских колец.

На следующий день:

«О, ну как же! Как же я могла забыть о Viipurinrinkeli! Как я посмела поставить питерские пышки превыше выборгских кренделей? Сжечь меня на костре посреди площади Красного колодца! Обездолен мир вне Выборга, раз там нет наших кренделей, и несчастны люди, которые не имеют возможности кушать их, когда пожелают. Ох, что же получается? Ведь я не вынесу переезда в другие города. Вот и Светиль-Ники специально сюда перебрались, чтобы ежедневно питаться виипуринринкели!

Схематично изображена карта Рыночной площади с Круглой башней, прозванной «Толстой Катериной», и Выборгским рынком. Все это в обрамлении рамки из кренделей.

Далее:

«Я протестую! Мне втюхали соленые крендели, в которые зачем-то была вбухана корица — гадость и святотатство! Корицу добавляют в сладкие, и то необязательно. Ну все же так просто, хоть сама бери и пеки: куркума или шафран, кардамон, тмин, майоран, белый перец, мускатный орех и гвоздика. А корицу и мяту — исключительно в сладкие! Запомните! Правильные виипуринринкели, без новаторских извращений, теперь только в трех местах продают: в Усадьбе бюргера, Музее кренделя и в Лавке вкусностей. И Светик это подтверждает, она не даст соврать».

Нарисован крендель, под ним написано: «Форма кренделя — лучший символ бесконечности».

«Мне хотелось бы оставаться хорошей при любых обстоятельствах, быть оазисом покоя, мира и добра, сохранять свое тепло и солнечность, не допускать холодов и хмури. Но климат моей души таков, что не может без осени и зимы, без дождей и метелей».

Нарисован сердитый снеговик, стоящий с зонтиком под дождем.

«Страх — это глупейшее, противоестественное состояние для человека. Ведь на самом деле наш ум по природе своей свободен от тревог, он — неизменные спокойствие, сияние, интеллект, любовь и сила. Зачастую мы сами себя пугаем, подобно Крошке Еноту, боящемуся Того, кто сидит в пруду».

Нарисован Крошка Енот, опасливо высовывающийся из осоки и строящий страшные рожи своему отражению в воде.

«Как причудливо меняются узоры при каждом повороте калейдоскопа, даже не верится, что их составляют одни и те же разноцветные стеклышки. Так и все люди содержат в себе идентичные свойства и качества, из которых при мимолетном движении стрелки на часах судьбы складываются картинки неповторимой индивидуальности. Все мы такие разные, и все мы такие одинаковые».

Нарисованы орнаменты в виде циферблата и калейдоскопического узора, выложенные из разноцветных человечков.

«Тех, чьи сердца стучат в унисон, кто познал истинное родство духа — то, что называется „жить душа в душу“, не могут разлучить ни смерть, ни мириады миров, никакие неисчислимые кальпы. Главное верить, не забывать об этом и любить, ни о чем не сожалея и не скорбя».

Нарисована улыбчивая плачущая рожица.

«Желаю всем как можно чаще, прямо здесь, в нынешней жизни, обретать Царство. Царство Божие, царство истины, рай, нирвану — неважно как это называть. Обретать и никогда не терять, памятуя о его вечности. Находить оное в природе, созерцании, объятиях любимого человека, глазах ребенка, шерстке четвероногого друга. Оглянитесь, почувствуйте, осознайте реальность того, о чем я говорю».

Нарисованы кот и человечек, в обнимку любующиеся восходом солнца.

«Счастье приманить очень легко: поставьте для него в своем сердце блюдце с медовым молоком. И будьте счастливы!»

Нарисовано пушистое существо, по всей видимости, счастье, лакающее молоко из миски, сделанной в форме сердца.

«Дарю всем „вербных хомячков“, шерстка у них изумительная — гладьте, но умоляю, не рвите!»

Нарисованы пушистые почки на вербе. Забавно, мой папа называл их «пушистиками», а тетя Анюта «котиками».

«Хочу нескончаемой весны на душе, с ее легкостью, свежестью, незапыленностью и непреложной верой в лето! О, да — хочу-хочу лета, оч-оч! Согласна терпеть осень. Но я ненавижу зиму — она неизбежное зло, которому нет оправдания, ее адвокаты, нахваливающие снег и морозы, либо безбожно лгут, либо мазохисты».

Нарисован несчастный человечек с сосулькой на носу. Над ним летит стая выстроившихся клином людей, надпись гласит, что они оставили свои гнезда и отправились на зимовку в теплые страны.

«Да, человек — далеко не лучшее существо. Но в нем есть всё: боги и бесы, земля и небо, черный волк Зла и белый волк Добра. Нужно хорошенько откармливать белого пушистика в себе и в других».

Изображена извечная битва черного и белого волков.

«Пусть сбываются все наши благие желания, мира в себе, вокруг и в мире, успешного свершения наилучших деяний. Каждому из нас под силу сделать Вселенную уютнее, достаточно просто озарить ее своей доброй улыбкой».

Нарисованы улыбающиеся, кружащиеся в хороводе звезды, солнце и луна.

«Я всем желаю горестей не знать,

Любить весь мир, дерзать, мечтать

И с легкостью вершины покорять.

Цвести, не увядая, процветать,

Улыбкой землю озарять и украшать.

В успехе жить и с радостью творить,

Летать, от счастья в небесах парить.

И каждый день судьбу благодарить!»

Подпись: «Нет, это не Пушкин, а всего лишь Я».

«Помните, как у Александра Грина: „Счастье сидело в ней пушистым котенком“. Желаю всем почаще испытывать подобное состояние мурлычащего счастья на сердце».

Нарисовано сердце в виде свернувшегося в клубок котенка.

«Пусть бытие станет подобно светлой сказке, в которой добро всегда побеждает зло. Пусть мы сможем творить настоящие чудеса, и волшебство любви, доброты и радости никогда не покидает нас. Да будут ласковыми и попутными ветра перемен, и душа движется, порхая и танцуя!».

Нарисована фея с бабочкиными крыльями и волшебной палочкой.

«Желаю всем сладкой жизни, зефирно-нежной судьбы и пищи, полезной для ума».

Нарисованы сладости и книги.

«Пусть блюда, которыми потчует нас судьба, всегда будут восхитительно приятными, свежими, легкими, радостными и полезными. И не оставляют ни горечи, ни оскомины, ни тяжести, ни сожалений. Сладкой жизни и завидной доли!»

Изображен счастливый человечек в поварском колпаке и с поварешкой в руках.

«Желаю моря радости безбрежной,

Дружбы самой преданной и нежной,

Чтоб вы не знали никаких страданий,

И исполненья самых радужных мечтаний!»

Подпись: «Нет, это не Шекспир, а всего лишь Я».

«Сент-Экзюпери хотел написать: „Историю замка, семи стен и архангела… О прекрасном архангеле, который не мог опуститься на землю, потому что не умел складывать крылья…“ Война не дала ему осуществить намеченное, он погиб. Мыслима ли такая потеря? Может ли человечество простить это себе?»

Нарисован подбитый, падающий в море самолет.

«Шантидева сказал:

«Пусть горы давящего ада превратятся

В небесные храмы.

Пусть дожди пылающих углей, лавы и оружия

Станут цветочными ливнями.

И пусть сражения превратятся

В веселый обмен цветами.

Пусть прозреет незрячий,

Пусть глухой обретет слух».

Нарисованы солдатики, обнимающиеся и дарящие друг другу цветы.

«Сегодня ночью три раза видела падающие звезды и лишь на одну успела загадать желание. Так мгновенно пролетают! „Чирк“ — и всё! А я: „Ах!“ — и всё».

Нарисован человечек, задравший голову и воздевший руки к звездному небу.

Скажите, возможно ли не плениться таким человеком, как Дина? Наверное, в детстве она была презабавной лапушкой-резвушкой, раз, достигнув двадцати лет от роду, сохранила ребячество неотъемлемой чертой своего характера, не сомневаясь в обязательном торжестве добра и свято веруя в чудо.

Я же всегда полагала, что если наш мир и сказка, то отнюдь не добрая. Оказалось, что Динь-Дени, эти очаровательнейшие создания, оба сироты. Они ничего не знали о своих родителях и прозябали в детских домах, лишенные свободы, собственного угла и личного пространства — детки в клетке, ни в чем неповинные узники социальных учреждений, приговоренные на то родной матерью. В десятилетнем возрасте Дину перевели в приют, где обитал Денис, они моментально подружились, а став постарше, полюбили друг друга.

— Я и Дина — проявление одного целого, оно так запрограммированно, что возникает, когда совпадают условия. Вам любой айтишник подтвердит, каждый школьник, владеющий языком Паскаля: абсолютно во всем присутствуют алгоритмы. В судьбы людей заложены дискретность и детерминированность, описанные в причинно-следственной цепочке двенадцати звеньев взаимозависимого происхождения, мы подчинены четкой схеме: рождение-становление-старение-смерть. Наши с Диной пути с их «если-тогда-иначе» — «if-then-else», совместились неслучайно. Мы исключительно родственны меж собой, словно единые дух, плоть и кровь на двоих, — поведал Денис.

— Ого, Дэн! Ты произнес «дух, кровь, плоть» вместо «мёрджить, пушить, комит»? — рассмеялась Дина. — Добавь романтики, не жалей, погуще! И я зауважаю твоего Паскаля.

— Хорошо, я попробую. С чего начать? Крошечное, несчастное зернышко моего детдомовского существования согрели лучи встречи с самой лучшей девочкой во всей Вселенной. Она родилась звездой в созвездии Персея и прилетела на Землю в шлейфе кометы Свифта-Таттла. Гм, как бы покрасивше сформулировать… Зернышко дало росток дружбы. А он, в свою очередь, расцвел любовью, — Денис смущался и сбивался, но говорил весьма прочувственно.

— А плодом, как и положено, будут спиногрызы, — похлопав его по плечу, несколько фамильярно изрек Николай, чем вызвал мое неудовольствие и Динино замешательство.

— Ну да, когда возникнут условия для оного проявления, — уклончиво усмехнулась она. — Мы и так с Дэном: ты да я, да мы с тобой. И муж, и жена, и брат, и сестра, и отец, и мать, и сын, и дочь.

Меня отчего-то очень испугала ранимость, заключающаяся в ее словах, веяло от них некой обреченностью, одиночеством. С тех пор я полюбила Динь-Деней еще нежнее, и, памятуя об их непростой доле, прощала им все грехи и огрехи.

То ли в силу отсутствия родительского воспитания, то ли по сути своей, они отличались неуемной жаждой праздника, умели наслаждаться вольной волюшкой, погодой и природой на полную катушку, находить яркие, радостные впечатления и в погожих, и в ненастных днях. Жизнь до знакомства с ними стала казаться мне пресной, обделенной весельем и интересностью. Им удалось затмить даже общепризнанного любимчика-балагура Николая.

Я все больше времени проводила в компании наших молодых друзей, заряжаясь их энергией и легкостью, становясь все непосредственнее и беззаботнее, а к разгару лета мы сделались и вовсе не разлей вода.

ГЛАВА 4

Наше лето

Увы и ах, вернуться бы в то лето! В те дни и события и, если не изменить, то по крайней мере запомнить их до каждой мелочи, неценимой тогда и ставшей бесценной теперь. Заново испытать и сполна прочувствовать все минувшие мгновения, настолько родные, счастливо-естественные, но ныне недосягаемые.

Стрелки часов исправно движутся дальше, безучастные к искалеченным судьбам, проходят месяцы, сезоны, года, а я потерялась в безвременье, тщетно пытаясь найти опору, зацепиться за что-нибудь в своем свободном падении.

Кто же знал, что через пару лет я превращусь в осколок сдетонировавшего от людских страстей мира, что нашу с Динь-Денями вселенную, казавшуюся единым, незыблемым целым, сотрясет нечто, подобное космологическому Большому взрыву, и мы разлетимся, удаляясь друг от друга на бесконечно растущее расстояние.

Возвратись ко мне, тихая, спокойная радость бытия, молю тебя! Как жить? Вроде вот же оно: я та, я там. Но нет — обман. Словно во сне, ту и нынешнюю меня разделяет прозрачная, неосязаемая, но прочнейшая стена, я все вижу и слышу, но не в состоянии ни докричаться, ни достучаться — мне отведена роль беспомощного наблюдателя. Я контужена нахлынувшими бедами и болезнями, они едва не лишили меня рассудка и изрядно потрепали мою память.

Как же я жалею, что не вела записи о всех наших встречах, хотя бы краткие заметки: дата, происходившее, слова, звуки и шорохи, солнечный и лунный свет, облачные картины и замки, лакомый вкус лесных ягод, аромат цветов, прикосновение студеных потоков ручья к разгоряченным ступням — перемены унесли все, разметали в пух и прах.

Жаль, что в то лето я забросила дневник, страницы хроник и исповедей необходимы, им и только им позволительно считаться правдивыми, полноценными свидетелями нашего прошлого. А сейчас приходится повествовать о том, что мне видится сквозь призму обид и разлук, а значит лгать.

В ту пору я не понимала, что оказалась в чуде, незаслуженном, случайном, не предназначенном для долгого пользования. Мой срок пребывания в волшебной стране иссяк, я прозевала продление визы и плюхнулась с небес не просто на землю, а в самую глубокую и грязную лужу на обочине жизни, хрустальные туфельки разбились вдребезги. Да, еще и тыквой сверху припечатало — по глупой, самонадеянной голове! Мойры объявили: «Ваше время истекло!» А принц даже не собирался искать меня.

Возможно ли в январе силой воображения явственно перенестись в июль? Кажется, что да, но это нереально. Не воскресить подлинную красу лета, находясь в омертвелом царстве зимы. О господи, зима, и зачем я подумала о ней, неужто недостаточно больно замерзшей душе моей? Терпеть не могу снег и лед, морозы и метели, жемчужно-алмазные оковы, колкое кружево и бледный месяц во мгле чернильного, вязкого неба, с тонущими в нем редкими, равнодушно-холодными, вовсе не августовскими звездами.

Летом весь мир, такой лучезарный и ласковый, принадлежит тебе, а зимой будто несовместимый с живым, губительный космос обрушивается на Землю. Зима хороша лишь тем, что неопровержимо доказывает: лето — великое счастье, и каждый его миг нужно использовать по максимуму.

А было ли лето? А лето ли было?

Все завязалось весной… Теперь я отчетливо вспомнила, что на нас выпало два черемуховых снега. Первый — настоящий, возвещающий, что в северных акваториях начался ледоход, сулящий нам «черемуховые холода». Без вины виноватое дерево, угораздило же его благоухать в период таяния далеких, чуждых ему льдов. А потом свершился второй черемуховый снег — атласный, нежный, приветливый. Слетали белые лепестки, порхали снежинками, кружились, вьюжились. А Дина напевала: «Отцвела черемуха, зацвела сирень, у тебя душа поет, у меня мигрень…»

Да, я познакомилась с Динь-Денями в апреле-мае, поскольку тополиный снег запорошил город позже, когда мы совсем задружились,