Читать бесплатно онлайн книгу Немой на понтахавтор Евгений Гаврилов
Евгений Гаврилов
Немой на понтах
Шрифты предоставлены компанией «ПараТайп»
© Евгений Гаврилов, 2026
Менеджер по закупкам из Екатеринбурга погибает от сосульки… и приходит в себя в теле шестнадцатилетнего боярина-недотепы. У него месяц, чтобы подтвердить род на турнире, иначе земли отойдут жадному князю. Проблем не перечесть, А единственный дар — умение слышать, как растет трава. Казалось бы, всё пропало, но менеджерский склад ума оказывается страшным оружием. Юмористическое фэнтези о попаданце, который переиграет всех — от князя до дракона.
ISBN 978-5-0069-7477-7
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Оглавление
Глава 1. Попаданец с инвентаризацией
У вас бывало такое, когда идешь с работы, уставший как собака, думаешь только о том, чтобы доползти до дивана и выключить мозг, а тут — бац! — и твоя жизнь кардинально меняется? Обычно это происходит в кино: герой спасает котенка, прыгает под поезд или принимает пулю за президента. У меня всё было прозаичнее и, я бы сказал, обиднее.
Я, Денис Немов, тридцатипятилетний менеджер среднего звена из Екатеринбурга, вышел в обеденный перерыв за кофе. Обычный день, обычный перекресток. Ничто не предвещало. И тут — хрусть! — что-то тяжелое и холодное обрушилось мне на голову. Последняя мысль была: «Сосульки, чтоб вы провалились, идиотские коммунальщики…»
А дальше — темнота. Не та темнота, в которой снятся сны, а абсолютная, вакуумная. И вдруг — свет. Яркий, режущий глаза. И голос: «Ну вот, еще один. Документы оформим потом, а сейчас — вперед, там тело освободилось».
Я попытался возмутиться, но меня уже куда-то тащило. Как в трубе, знаете? Как будто ты на аттракционе, который забыли смазать. А потом — бах! — и я уже не лечу, а лежу. И чувствую под собой что-то мягкое и пахнущее деревом.
Открываю глаза. И первое, что вижу — потолок. Не натяжной, не побеленный, а из настоящих деревянных бревен, с балками, на которых висят пучки засушенных трав. И птички поют за окном. Не электронные, а живые, с трелями и пересвистами.
«Господи, — думаю, — я умер? Или меня в санаторий отправили? Но у меня же денег на санаторий нет, я ж ипотеку плачу».
Пытаюсь почесать затылок — и натыкаюсь на волосы. Много волос. Длинных. Я, с моей начинающейся лысиной и привычкой стричься под машинку раз в месяц, вдруг обнаруживаю шикарную гриву до плеч! Вскакиваю с кровати (кстати, кровать деревянная, широкая, с периной, в которой можно утонуть) и бегу к тому, что здесь явно служит зеркалом. Мутная поверхность, видимо ручной работы, показывает мне… подростка. Лет шестнадцати, с огромными испуганными глазами, курносым носом и этими самыми волосами, которые сейчас торчат в разные стороны, как у помеси хиппи и пуделя.
— Твою ж дивизию, — говорю я вслух. Голос тонкий, ломающийся. Кошмар.
— И тебе не хворать, — отвечает голос из угла.
Подпрыгиваю на месте и со всей дури прикладываюсь головой о притолоку. Искры из глаз. А в углу, на сундуке, сидит… мужик. Ну как мужик — мужичок. Маленький, лохматый, в каком-то армяке, и смотрит на меня с выражением глубокой, вековой обиды. Знаете, бывают такие люди, которые всем своим видом показывают, что вы им должны, но они слишком гордые, чтобы напомнить. Вот это был он.
— Ты кто? — спрашиваю, потирая ушибленную макушку.
— А ты не признал? — голос скрипучий, как несмазанная дверь. — Я Прохор. Домовой тутошний я. Третье поколение у вас в роду служу, а ты меня даже не поприветствовал с утра. Молока не налил. Валенки не почистил. Сразу к зеркалу бежать. От молодежь пошла…
Я моргаю. Домовой. Настоящий домовой. Существо из славянской мифологии, которое должно жить за печкой и помогать по хозяйству, сидит на моем сундуке и предъявляет мне за валенки.
— Слушай, — говорю я, садясь обратно на кровать, потому что ноги подкашиваются. — Давай по порядку. Я Денис Немов. Я из Екатеринбурга. Работаю в отделе закупок. На меня сосулька упала. Я вообще не понимаю, где я, кто я и почему ты со мной разговариваешь.
Домовой смотрит на меня с еще большей обидой. Если бы обида была олимпийским видом спорта, он бы взял золото без допинг-проб и предварительной разминки.
— Ох, беда, — вздыхает он. — Опять эти попаданцы. Третий уже за столетие. Вечно вас судьба заносит, а мне потом убирай, стирай, молоко наливай… Ладно, слушай сюда, мил-человек. Ты теперь не Денис, а Святослав Немой, единственный наследник древнего, но обедневшего боярского рода. Твой предыдущий владелец, то есть ты в прошлой версии, неудачно упал с лошади. Видно, судьба. А тебя, видать, взамен прислали. Бывает.
Я открываю рот. Закрываю. Открываю снова.
— А… лошадь? — только и могу выдавить.
— Лошадь цела, — успокаивает Прохор. — А тебя только за смертью посылать — сам встал и побежал. Ты давай, в себя приходи, а я пойду в едальню. И чтоб через час молоко было на столе! — и он растаял в воздухе. Буквально. Сидел — и нету. Только легкий сквозняк.
Я сижу еще минут пять, переваривая. Сосулька. Екатеринбург. Ипотека. И теперь я — боярин Святослав, с домовым и, судя по обстановке, без интернета. Мысль о том, что я никогда больше не увижу свой дурацкий офис с вечными отчетами и кофе-машиной, почему-то вызывает не грусть, а странное облегчение. Но тут же приходит осознание: а что я буду делать здесь? Я же менеджер по закупкам! Моя главная суперсила — умение находить лучшую цену на офисную бумагу и убеждать поставщиков дать отсрочку платежа. Какая от этого польза в средневековье?
Встаю, подхожу к окну. За окном — деревянная мостовая, куры в пыли, мужик в лаптях тащит сено. Вдалеке виден чей-то терем. Атмосфера полного погружения в историю, без скидок на реконструкцию.
И тут в голову начинают лезть обрывки чужой памяти. Не моей — его, Святослава. Пацан был добрый, но, скажем так, недалекий. Учиться не любил, мечом махать не умел, всё норовил сбежать в лес или на речку. Родители умерли давно, остался только дед, который и держал род. Но дед, как выясняется из воспоминаний, тоже недавно преставился. И оставил внуку кучу долгов, полупустую усадьбу и… обязательство участвовать в каком-то Турнире Чести через месяц. Если Святослав не подтвердит статус рода, их земли отойдут князю Всеволоду, который на них давно зубы точит.
— Турнир, — говорю я вслух. — Месяц. Я, менеджер по закупкам, который последний раз дрался в третьем классе из-за жвачки. И это называется перерождение? Читал, слышал про попаданцев и эти рассказы обещали эльфов, магию, гарем! А тут — долги, турнир и домовой-тиран.
Но ностальгировать некогда. В дверь стучат. Точнее, не стучат, а долбят чем-то тяжелым и металлическим.
— Боярин Немой! Я войду! — голос женский, но такой, что сомнений не оставляет: либо открываешь, либо дверь снесут.
Кричу «да», и в горницу влетает… девушка. Красивая. Высокая, статная, русая коса уложена короной, глаза серые, холодные, как уральская осень. И вся в доспехах. Настоящих, блестящих, с мечом на поясе. Она окидывает меня взглядом, от которого хочется прикрыться одеялом, и без лишних слов бросает на стол свиток.
— Подписывай.
— Что это? — спрашиваю осторожно.
— Брачный договор. Я — Ярослава, сотник гренадёров князя Всеволода. По старому обычаю, если род угасает, соседи обязаны поддержать его браком. Я согласна стать твоей женой. Временной. До турнира. Потом разберемся.
Я моргаю. Снова. Сегодня это стало моим коронным упражнением.
— Погоди, — говорю я, поднимая свиток. — Ты сотник гренадёров, говоря по-нашему — капитан гвардии того самого князя, который хочет отобрать мои земли?
— Да, — отвечает она спокойно. — Но по закону я обязана предложить тебе союз. Если ты откажешься, я уйду. Если примешь — буду защищать твои права до турнира. После турнира, если ты проиграешь, брак аннулируется, а земли отходят князю. Если выиграешь — останешься при своем, и я буду считать, что выполнила долг.
Логика железная. Разворачиваю свиток и начинаю читать. Пункт первый: «Жена обязуется чтить мужа и слушаться его во всем». Пункт второй: «Муж обязуется обеспечить жену содержанием, достойным ее рода». Пункт третий: «В случае смерти мужа все имущество переходит жене». Пункт четвертый: «В случае смерти жены муж обязуется выплатить роду жены отступные в размере…» и так далее. Классический средневековый контракт, где женщина — вещь, а мужчина — владелец, но с кучей обязательств.
— А ты читала это? — спрашиваю, поднимая глаза.
Ярослава удивленно поднимает бровь. Похоже, раньше женихи таких вопросов не задавали. Они либо сразу соглашались, либо падали в обморок от страха перед ее мечом.
— Это стандартный договор, — отвечает она. — Все так подписывают.
— Ну, я не все, — говорю и сажусь за стол. — Давай-ка мы его немного отредактируем. У тебя перо есть?
Она смотрит на меня так, будто я предложил ей станцевать лезгинку. Но перо достает. Из-за голенища. Острое, между прочим.
Начинаю править. Пункт первый зачеркиваю и пишу: «Стороны обязуются уважать личное пространство друг друга и не вмешиваться в дела без взаимного согласия». Во втором пункте убираю слово «обязуется» и заменяю на «стараются по мере возможности». В третьем дописываю: «за исключением имущества, нажитого совместно до брака». И так далее.
Ярослава стоит надо мной, и я чувствую, как ее взгляд сверлит мою макушку. Когда заканчиваю, она берет свиток, читает и замирает. Минуту. Две.
— Ты… отказываешься от права на мое приданое? — спрашивает она наконец. — Там же три деревни и табун лошадей.
— А зачем мне твои деревни? — удивляюсь я. — У меня своих полно, и все в долгах. Я лучше возьму на себя обязательство не лезть в твои дела, а ты — в мои. Идет?
Ярослава смотрит на меня с таким выражением, будто перед ней стоит не жених, а пришелец из другого мира. Что, в общем-то, недалеко от истины.
— Ты странный, Немой, — говорит она наконец. — Но договор меня устраивает. Подписывай.
Подписываю. Она прикладывает перстень с печаткой. Обмениваемся свитками. Один остается у меня, другой она сует за пазуху, под кольчугу.
— Через три дня приду учить тебя биться на мечах, — бросает на пороге. — Не подведи род.
И уходит. Так же стремительно, как появилась.
Выдыхаю и только сейчас замечаю, что все это время сидел в одной рубахе, босиком. И тут же вспоминаю про молоко для домового. Вскакиваю, начинаю искать кухню, едальню, как он выразился. Нахожу быстро — запах еды ведет, как навигатор. В сенях стоит крынка, явно только что надоенная. Хватаю ее и несу обратно в горницу.
— Прохор! — зову. — Молоко!
Из воздуха материализуется рука, забирает крынку и снова исчезает. Из угла доносится довольное урчание.
— Ладно, хоть молоко налил, — ворчит домовой. — А то думал, опять с валенками бегать. Валенки, кстати, вон там, под лавкой. Надень, пол холодный.
Послушно натягиваю валенки. Теплые. Овчина качественная.
— Прохор, — спрашиваю, садясь на лавку. — А что за турнир такой? И почему я должен в нем участвовать?
Домовой появляется полностью, сидит на своем сундуке, прихлебывает молоко и смотрит на меня с высоты векового опыта.
— Турнир Чести, — начинает он. — Раз в пять лет собираются все бояре и князья, кто при делах. Молодые показывают, на что способны. Кто победит — тому почет, земли, новые долги. Твой дед, царствие ему небесное, был мужик сильный, на турнирах всегда в первой десятке. А ты… — он окидывает меня критическим взглядом. — Ты и меч-то в руках держать не умеешь. Ну, в прошлой версии, то есть.
— А что будет, если я не пойду или проиграю?
— Князь Всеволод заберет земли. По закону имеет право. У него на них виды давно. Говорят, он там хотел охотничье угодье сделать. А вас, Немых, выселят в дальнюю вотчину, если она еще останется. Или вообще в холопы запишут. Род угаснет.
— Весело, — вздыхаю. — И у меня месяц, чтобы научиться драться так, чтобы победить профессиональных воинов?
Прохор хмыкает.
— Не обязательно драться, — говорит он загадочно. — Можно хитростью. Ты, я смотрю, грамотный, договор вон переписал. Может, и тут придумаешь чего. А я помогу. Если молоко будешь носить.
Улыбаюсь. Домовой оказался не таким уж вредным.
— Договорились, — киваю. — А сейчас мне надо осмотреть хозяйство. Понять, с чем я имею дело.
Прохор одобрительно кивает и снова исчезает.
Одеваюсь — нахожу в сундуке кафтан, порты, сапоги — и выхожу во двор. Первое, что бросается в глаза — запустение. Забор покосился, крыша на сарае прохудилась, куры бродят где хотят, включая крыльцо. Мужик, который тащил сено, оказывается парнем лет двадцати, тощим и лохматым, с вечно испуганным лицом.
— Эй! — окликаю его. — Ты кто?
Парень вздрагивает, роняет сено и смотрит на меня, как на привидение.
— Я… Епифан я, боярин, работник я… — лепечет он. — А вы… вы живой? А то слух прошел, что вы…
— Живой, живой, — перебиваю. — Слушай, Епифан. Мне нужно знать, что у нас есть. Сколько скота, сколько зерна, сколько людей. Собери всех во дворе через час. Понял?
Епифан кивает и убегает, прихватив сено. Иду осматриваться самостоятельно.
Усадьба небольшая. Главный дом деревянный, рубленый, в два этажа. Рядом — людская, конюшня, амбары, погреб. За огородом — поле, на котором что-то растет, но судя по сорнякам, за ним никто не ухаживает. Запущенное хозяйство, где хозяин либо пьет, либо болен, либо умер.
Через час во дворе собирается человек десять. Епифан, две бабы в платках, дед с клюкой, мальчишка лет двенадцати и еще несколько мужиков, которые смотрят на меня с подозрением. Выхожу к ним, стараясь держаться уверенно, хотя внутри всё дрожит.
— Здравствуйте, — начинаю. — Меня зовут Денис… то есть Святослав Немой. Я ваш новый хозяин. Хочу понять, как у нас дела. Кто за что отвечает?
Тишина. Они переглядываются, но молчат. Потом выходит вперед одна из баб — бойкая, с хитрым прищуром.
— А вы, боярин, не из новых? — спрашивает она. — Которые сначала спрашивают, а потом налоги повышают?
— Я сначала спрашиваю, а потом пытаюсь сделать так, чтобы налоги не пришлось повышать, — отвечаю. — Как тебя зовут?
— Фекла я, — представляется баба. — За скотиной смотрю. Только скотины той… две коровы, пять овец да куры. Было больше, да прошлой зимой часть пала, часть продали за долги.
— Понял, — киваю. — А зерно?
— Зерно в амбаре, — подает голос дед с клюкой. — Мешков двадцать ржи, десять овса. На зиму не хватит, докупать надо. А денег нет.
— Долги? — спрашиваю.
— Долгов, — вздыхает дед, — много. Князю Всеволоду должны за прошлогодний оброк, купцам за товары, даже соседнему боярину за сено. Список у старосты был, да староста сбежал месяц назад.
— Отлично, — говорю. — Просто замечательно.
Прохаживаюсь по двору, собираясь с мыслями. Ситуация классическая: активы почти нулевые, пассивы огромные, кадровый состав неясный. Но я же десять лет проработал в закупках! Я такие колхозы разбирал и собирал по несколько раз в год.
— Так, — останавливаюсь. — Епифан, веди меня в амбар, буду считать зерно. Фекла, покажешь скотину. Дед, ты где жил при старосте? Будешь новым старостой. Временно. Остальные — по рабочим местам, но, чтобы были на месте, через час всех опрошу.
Они смотрят на меня с удивлением. Похоже, прошлый Святослав хозяйством не интересовался, и такой подход для них в диковинку.
— А вы… считать умеете? — спрашивает дед с сомнением.
— Умею, — усмехаюсь. — И не только считать.
Дед хмыкает, но кивает. Епифан ведет меня к амбару.
В амбаре пахнет зерном и мышами. Открываю мешки, пересчитываю. Дед не соврал — двадцать ржи, десять овса, плюс немного проса. На полях, судя по словам Феклы, еще растет гречиха, но урожай так себе из-за засухи.
Достаю кусок бересты и уголь, которые нашел в кармане кафтана, и начинаю записывать. «Рожь — 20 мешков, овес — 10, просо — 3. Коровы — 2, овцы — 5, куры — 12 (из них петух — 1). Люди: работников — 4 (Епифан, два мужика, мальчик), баб — 3, дед — 1, дети малые — 2 (не работники)».
Епифан смотрит на мои каракули с ужасом и восхищением.
— Боярин, а что это вы рисуете? — спрашивает шепотом. — Это порча какая? Или заговор на урожай?
— Это таблица учёта, Епифан, — объясняю, не отрываясь. — Чтобы знать, сколько у нас есть и сколько нам нужно.
— А… зачем? — не понимает он.
— Затем, чтобы не умереть с голоду зимой, — отвечаю.
Он замолкает, переваривая эту сложную концепцию.
Когда заканчиваю ревизию, уже темнеет. День пролетел незаметно. Успеваю пересчитать кур (двенадцать, но после моего визита одна сносится, так что тринадцать), осмотреть конюшню (одна лошадь, старая, еле живая), поговорить с каждым работником и записать их имена и обязанности. В голове складывается примерная картина.
Долгов тысяч на пять серебром — по местным меркам, сумма огромная. Основной долг — князю Всеволоду, три тысячи. Остальные — купцам и соседям. Доходов — ноль. Урожай гречихи, если продать, даст от силы тысячу. Зерна на зиму не хватит, надо покупать еще на две тысячи. И всё это, если не считать корма для скотины, налогов в казну и прочих расходов.
Предприятие «Род Немых» — банкрот. Если бы я был антикризисным менеджером, предложил бы продать активы, расплатиться с долгами и закрыть юрлицо. Но здесь нельзя. Здесь нужно либо выживать, либо погибать.
Сижу на крыльце, смотрю на закат и думаю. В голову лезут мысли о прошлой жизни: офис, дедлайны, кофе из автомата, начальник-идиот, коллеги-интриганы… И вдруг понимаю, что не хочу назад. Там у меня была квартира в ипотеке, кредит за машину и подруга, которая встречалась со мной, потому что я платил за рестораны. А здесь — дом, пусть старый, но свой. Люди, которые от меня зависят. Домовой, который обижается, если не налить молока. Странная невеста в доспехах, которая через три дня будет учить фехтовать. И турнир, на котором надо доказать, что я чего-то стою.
— Ну что, Немов, — говорю себе. — Вляпался ты по полной. Теперь выплывай.
Из-за угла вылезает Прохор. Садится рядом. Протягивает крынку с молоком.
— Пей, — говорит. — Полезно. И не дрейфь. Я таких, как ты, видывал. Кто с мечом не дружит, тот головой думает. А ты, я погляжу, думать умеешь.
— Спасибо, Прохор, — улыбаюсь. — А ты, значит, всегда тут был? С предыдущими хозяевами?
— А то, — кивает. — Еще с твоим прадедом начинал. Хороший мужик был, царствие небесное. Дед твой тоже ничего, только строгий. А батюшка твой… — вздыхает. — Батюшка твой рано ушел. На войне. Так что ты теперь последний. Не подведи.
Отпиваю молоко. Теплое, парное. Вкусное. Не то что пакетированное из магазина.
— А что за дар у меня такой? — вспоминаю. — Лекарь говорил — травочувствие. Это что вообще?
Прохор хмыкает.
— А ты не знаешь? Дар древний. Редкий. Трава, она живая. Ее слышать — великое дело. Только в бою от него толку мало. А вот в хозяйстве — самое то. Урожай предсказывать, травы лечебные искать, погоду чуять. Дед твой, бывало, всегда с тобой советовался… ну, с тем, кто был до тебя. А тот, — кивает в сторону дома, — тот свой дар не развивал. Ленивый был. А ты попробуй.
— Как? — спрашиваю.
— Сядь на землю, закрой глаза, послушай.
Слезаю с крыльца, сажусь прямо на траву. Закрываю глаза. Сначала ничего. Потом — шорох. Еле слышный. Потом — шепот. Как будто ветер, но не ветер. И вдруг понимаю, что слышу каждую травинку. Они растут. Тянутся к солнцу, перешептываются, жалуются на сухость, радуются вечерней прохладе. Это оглушительно. Как будто попал на стадион, где сто тысяч человек говорят одновременно.
Открываю глаза и выдыхаю.
— Громко, — говорю.
— Привыкнешь, — обещает Прохор. — Со временем всё будешь слышать. А пока отдыхай. Завтра новый день.
Он исчезает. Сижу еще немного, слушая, как растет трава. Теперь различаю отдельные голоса. Вон та травинка у забора жалуется, что ей мало солнца. Вон та, у крыльца, хвастается, что ее полили. А те, под окном, сплетничают о курах.
— Жизнь налаживается, — говорю и иду спать.
В доме темно, но уютно. Пахнет деревом и травами. Забираюсь на кровать, накрываюсь овчиной и проваливаюсь в сон без сновидений. Последняя мысль: «Завтра начну составлять бизнес-план. А через три дня — фехтование. Дожил…»
Утром меня будит грохот. Кто-то бьет в дверь так, будто хочет вынести ее вместе с петлями.
— Боярин Немой! Вставай! Долги отдавать будем! — орут с улицы.
Вскакиваю, натягиваю порты и выбегаю на крыльцо. Во дворе трое. Здоровенные мужики, в кожанках, с дубинками. А впереди — тощий, вертлявый тип в богатом кафтане, с длинным носом и хитрыми глазками.
— Купец Плющихин, — представляется он. — Ты мне должен триста серебром за товары, поставленные твоему деду еще полгода назад. Срок вышел. Плати.
Чешу затылок. День начинается отлично.
Глава 2. Коллектор по-боярски или Первое деловое предложение
Знаете, что общего между средневековым коллектором и современным? Правильно, никаких звонков с предупреждением. Они просто приходят. Всегда не вовремя, всегда с дубинками и всегда с таким видом, будто это ты им должен, а не они тебе. Хотя, стоп. В данном случае я действительно должен. Триста серебром. За товары, которые Святослава, теперь уже наш, дед закупил полгода назад и, судя по всему, благополучно забыл оплатить.
Купец Плющихин стоял передо мной, уперев руки в боки, и источал такую уверенность, что даже куры перестали клевать зерно и уставились на него с уважением. Тощий, вертлявый, с длинным носом, который так и норовил залезть в чужие дела, и глазками-буравчиками. Типичный снабженец, каких я сотни перевидал на корпоративных тренингах. Только там они были в костюмах от Hugo Boss, а этот — в парчовом кафтане и шапке с соболем. Прогресс, блин.
— Ну что, боярин? — протянул он сладким голосом. — Платить будем? Или как обычно — долговая яма, холопы, распродажа имущества? У меня, знаешь ли, время дорого. Меня князь Всеволод ждет на обед, не могу я тут с тобой до вечера лясы точить.
Мужики с дубинками за его спиной согласно закивали и для острастки постучали дубинами по земле. Один даже зевнул. Скучно им, видите ли, с утра пораньше должников пугать.
Я стоял на крыльце босиком (валенки-то я скинул, когда спать ложился), в портах и рубахе, с диким бодуном от вчерашнего стресса и с ощущением, что жизнь определенно хочет меня чему-то научить. Но я пока не понял, чему.
— Прохор! — заорал я в дом. — Ты где? Тут гости!
Из окна высунулась лохматая голова домового. Посмотрела на купца, на мужиков, на меня.
— А че сразу Прохор? — обиженно отозвался он. — Я тебе что, дворецкий? Я домовой! За печкой сижу, за порядком слежу. А гостей встречать — это твоя барская обязанность.
— У меня валенок нет! — рявкнул я.
— А я при чем? Ты их вчера под лавку закинул, сам и ищи. — И голова исчезла.
Плющихин наблюдал за этой перепалкой с нарастающим недоумением. Его коллекторы перестали зевать и теперь с интересом разглядывали окно, откуда только что торчал домовой.
— Это… у тебя там кто? — осторожно спросил купец.
— Домовой, — ответил я как само собой разумеющееся. — Прохор. Обижается, что молоко забыл налить. Вы, кстати, завтракали? Чай, кофе? Хотя кофе у нас вряд ли… Молоко есть, парное. Только домовой его пьет, но думаю, поделится.
Плющихин моргнул. Потом еще раз. Видимо, его программа по выбиванию долгов не предусматривала сценария, в котором должник предлагает коллекторам молока и обсуждает с домовым местоположение валенок.
— Ты это… — начал он неуверенно. — Ты не заговаривай мне зубы. Триста серебром гони, и мы уйдем. А нет — дубинки сами поговорят.
— Дубинки, — вздохнул я. — Вечный аргумент. Слушай, Плющихин, а ты в курсе, что эффективность взыскания долгов с помощью дубинок составляет примерно сорок процентов? Должник либо отдает, если есть, либо не отдает, если нет. А если нет — дубинками больше не выбьешь, только членовредительство, которое потом аукнется тебе же, когда родственники должника придут к тебе с теми же дубинками. Чистый убыток.
Купец смотрел на меня так, будто я заговорил на суахили.
— Чего? — переспросил он.
— Я говорю, — терпеливо объяснил я, — давай по-человечески. Ты мне скажи, за что конкретно долг. Я посмотрю по документам. Если все подтвердится — будем решать. Может, рассрочку? Может, бартер? Может, взаимозачет? У меня вон гречиха скоро поспеет.
— Какая рассрочка? — опешил Плющихин. — Ты что, купец? Ты боярин! Бояре не договариваются, бояре или платят, или воюют.
— Ну, с тобой воевать я как-то не планировал, — усмехнулся я. — Ты мне не ровня. Ты купец, я боярин. По статусу не положено.
Это был рискованный ход. Но я знал таких, как Плющихин. Для них статус — всё. Они всю жизнь лезут в высшее общество, покупают собольи шапки и пытаются породниться с обедневшими дворянами. А тут какой-то сопляк в портах напоминает ему, что он не ровня. Это должно было либо взбесить, либо сбить спесь.
Сбило. Плющихин побагровел, открыл рот, закрыл, потом махнул рукой своим мужикам.
— Стоять тут! — приказал он и шагнул ко мне на крыльцо. — Говори, что предлагаешь. Только быстро. Меня князь ждет.
Я мысленно выдохнул. Первый раунд — за мной.
— Проходи в дом, — сказал я. — Чай, не на улице же разговаривать.
В горнице я наконец нашел валенки (они действительно оказались под лавкой, спасибо Прохору за наводку), натянул их и уселся за стол напротив купца. Плющихин сидел на лавке, как на иголках, и оглядывался по сторонам с выражением лица человека, который боится, что из каждого угла выскочит что-то мифическое.
— Не бойся, — успокоил я его. — Прохор днем спит. Он только ночью шалит. Или когда молоко не нальют.
— У тебя точно все дома? — брякнул купец и тут же прикусил язык.
— В том-то и дело, что дома, — вздохнул я. — Давай свиток.
Он протянул мне бересту. Я развернул, пробежал глазами. Долговая расписка от имени моего деда. Триста серебром за поставку «сукна заморского, пряностей заморских и свечей восковых». Подпись, печать. Все чин по чину.
— Где товар? — спросил я.
— Чего? — не понял Плющихин.
— Товар, — повторил я. — Сукно, пряности, свечи. Где они?
— Так это… поставлено было. Полгода назад. Ваш дед принимал.
— Принимал, — кивнул я. — А где сейчас? Я по хозяйству ходил, никакого заморского сукна не видел. Ни свечей восковых. Ни пряностей. Спрашивается, куда делось?
Плющихин замялся. Похоже, такой вопрос ему задавали впервые. Обычно должники или отдавали, или не отдавали, но никогда не спрашивали, куда делся товар.
— Так это… может, продали? — неуверенно предположил он. — Или сами пользовали.
— Продали, — согласился я. — Но денег в казне нет. Значит, либо продали в убыток, либо деньги тоже потратили. В любом случае, это уже история. Но меня интересует другое: ты цену не завысил?
— Что значит «завысил»? — возмутился купец. — Я честный купец! У меня все по совести!
— Ну-ну, — хмыкнул я. — Сейчас проверим. Давай расклад. Сукно заморское. Откуда вез? Из Византии? Из Ганзы? Фрахт сколько? Пошлины? Тысяча верст — не шутка. Пряности — вообще отдельная песня. Перец, корица, гвоздика. Ты их через сколько рук брал? Три? Пять? Каждая наценка. Свечи восковые — это да, наши, но воск тоже денег стоит.
Плющихин смотрел на меня с ужасом. Его глаза бегали, пальцы теребили край кафтана. Он явно не ожидал, что какой-то обедневший боярин, который должен был либо испугаться, либо полезть в драку, начнет раскладывать ему логистику и маржинальность.
— Я… это… — залепетал он. — Почем дали, по тому и продали. Торг есть торг.
— Торг — это когда две стороны договариваются, — назидательно сказал я. — А когда одна сторона пользуется тем, что у другой дед уже в маразме и подписывает не глядя — это не торг, это мошенничество. Ты, Плющихин, часом не мошенник?
— Да как ты смеешь! — вскочил он. — Я к князю пойду! Я на тебя управу найду!
— Иди, — пожал я плечами. — Только учти: князь Всеволод и так на мои земли зубы точит. Ему твоя жалоба — как бальзам на душу. Он с удовольствием признает твой долг законным, отберет у меня земли в твою пользу, а потом… что? Ты получишь землю? Ты, купец? А не боишься, что после этого местные бояре тебя просто сожрут? За то, что посмел покуситься на родовые гнезда?
Плющихин побледнел. Сел обратно. До него начало доходить.
— Я… я не хочу земли, — прошептал он. — Мне деньги нужны.
— Вот и славно, — улыбнулся я. — Деньги — это решаемо. Давай так: я признаю долг. Но не триста, а двести. Потому что сто ты накрутил сверху, я посчитал. Идет?
— Двести? — купец аж подскочил. — Ты с ума сошел! Я себе в убыток торгую!
— Не сошел, — покачал головой я. — И не в убыток. Ты в наваре, просто меньшем, чем рассчитывал. Но я тебе предложу сделку, от которой ты не откажешься.
— Какую? — подозрительно прищурился он.
— Я тебе отдам долг… гречихой. По рыночной цене. У меня в этом году урожай неплохой, сам слышу, как растет. Трава говорит — будет много.
— Чего? — снова опешил Плющихин. — Трава говорит?
— Дар у меня такой, — небрежно махнул рукой я. — Травочувствие. Слышу, как растет. И могу предсказать урожай. Так вот, гречихи будет много, качество отличное. Ты ее заберешь, продашь с наценкой в городе и получишь свои двести, а то и больше. Я — рассчитаюсь с долгом. Князь — не получит мои земли. Все в выигрыше.
Плющихин молчал. Минуту. Две. Потом медленно кивнул.
— А если урожай подведет? — спросил он.
— Не подведет, — уверенно сказал я. — Я же слышу. И потом, мы договор напишем. Если гречихи будет меньше, чем нужно, я доплачу зерном или другим товаром. Но это вряд ли.
Купец почесал затылок. Видно было, что в голове у него идет напряженная работа. Предложение было реально выгодным. Гречиха в этом году из-за засухи в других местах должна была подорожать, а тут — прямой поставщик, без посредников.
— А ты не обманешь? — спросил он наконец.
— Плющихин, — усмехнулся я. — Я боярин. Мне обманывать не по чину. Я слово даю. А если не сдержу — ты всегда можешь прийти с дубинками. Только в следующий раз, может, и правда сядем чай пить, а не с порога орать?
Он хмыкнул. Потом вдруг улыбнулся. Улыбка у него оказалась неожиданно доброй, даже какой-то детской.
— А ты занятный, Немой, — сказал он. — Не такой, как другие. Ладно, уговорил. Двести серебром, гречихой. Через месяц, после сбора. Пишем договор?
— Пишем, — кивнул я.
Прохор, который все это время подслушивал из-за печки, высунулся и проскрипел:
— Бересту дать?
— Давай, — удивился я. — А ты откуда знаешь, что надо?
— А я все знаю, — гордо ответил домовой и протянул мне кусок бересты и уголек. — Я ж за порядком слежу.
Плющихин вздрогнул, но вида не подал. Только покосился на печку с уважением.
Мы составили договор. Я написал: «Я, боярин Святослав Немой, обязуюсь уплатить купцу Плющихину долг в размере двухсот серебром гречихой нового урожая по рыночной цене на день передачи. В случае неурожая — возместить зерном или иным товаром по согласованию». Расписался. Плющихин приложил печать.
— Ну, бывай, Немой, — сказал он, пряча договор за пазуху. — Смотри, не подведи. А то в следующий раз — дубинки. И молока твоего пить не будем.
— Договорились, — улыбнулся я. — Заходи, если что. Чай, не чужие теперь.
Он вышел, махнул своим мужикам, и они убрались со двора так же быстро, как появились. Я выдохнул и сел прямо на крыльцо.
— Ну ты даешь, — раздался голос Прохора. Он примостился рядом, с крынкой молока. — Купца уболтал. Долг переписал. Еще и гречихой расплатишься, которой у тебя, между прочим, еще и нет. А если не уродится?
— Уродится, — уверенно сказал я. — Я же слышу.
— Слышит он, — проворчал домовой. — Трава, она врать не будет, это да. Но погода, она ж переменчива. Град, засуха, мыши…
— Прохор, не каркай, — попросил я. — И так тошно.
Из-за угла выбежал запыхавшийся Епифан.
— Боярин! Боярин! — заорал он. — Там это… купец уехал? А мужики его? А мы думали, вас сейчас убивать будут, мы спрятались, а вы живой!
— Как видишь, — вздохнул я. — Слушай, Епифан, а почему вы прятались, а не защищать меня вышли?
Епифан замялся, потупился.
— Так это… вы ж новый. Мы ж не знали, может, вы и правда должны. А нам зачем под дубинки лезть? У нас семьи, дети…
— Логично, — кивнул я. — Ладно, не парься. В следующий раз просто стойте рядом и делайте страшные лица. Для массовки.
— Чего делать? — не понял Епифан.
— Лица страшные корчить. Чтоб купцы боялись.
Епифан попытался состроить страшное лицо. Получился испуганный хомяк.
— Ладно, учиться будем, — махнул я рукой. — Собирай всех. Будем поле смотреть. Гречиху.
Через полчаса мы стояли на краю поля. Гречиха колыхалась под ветром, бело-розовая, пахла медом. Я закрыл глаза и прислушался. Трава — ну, то есть гречиха — шумела, перешептывалась, тянулась к солнцу. И вдруг я услышал: «Хозяин пришел! Новый! Слышите? Он нас слышит! Давайте ему расскажем!»
И началось. Каждое растение хотело рассказать мне свою историю. Кому воды мало, кому, наоборот, корни подмокли, кого тля грызет, а кто просто гордится, что выше всех.
— Тихо! — сказал я мысленно. — По одному!
Но они не унимались. Это было похоже на детский сад, где сто детей одновременно орут и дергают воспитателя за штаны.
Я открыл глаза и покачнулся. Епифан подхватил меня под руку.
— Боярин, вам плохо? — испуганно спросил он.
— Нормально, — отмахнулся я. — Привыкаю. Слушай, передай Фекле, чтоб завтра с утра полили вон тот участок, — я ткнул пальцем. — Там сухо. И вон там, у леса, похоже, тля завелась. Надо смотреть.
Епифан вытаращил глаза.
— А откуда вы… вы ж только пришли?
— Трава сказала, — ответил я и пошел обратно к усадьбе. Епифан остался стоять с открытым ртом.
До усадьбы я дошел уже в сумерках. В горнице горела свеча. Я зашел и остолбенел. За столом сидела Ярослава. В доспехах, при мече, с выражением лица «я здесь главная».
— Я же сказала — через три дня, — напомнила она. — А ты уже с купцами разбираешься. И с травой разговариваешь. И домового молоком поишь. Ты вообще кто?
— Я? — переспросил я, садясь напротив. — Я тот, кто пытается не дать этому колхозу развалиться за месяц до турнира.
— Колхоз? — не поняла она.
— Хозяйство, — поправился я. — Усадьба. Род.
— А, — кивнула она. — Ну, раз ты такой деловой, давай учиться фехтовать. Сейчас.
— Сейчас? — ужаснулся я. — Темно уже!
— В темноте тоже надо уметь, — отрезала она и вытащила меч. — Выходи во двор. Жду.
И вышла. Я посмотрел на Прохора, который выглянул из-за печки и с интересом наблюдал.
— Чего смотришь? — вздохнул я. — Помог бы.
— А я что? — пожал плечами домовой. — Я за порядком. А порядок такой: барыня сказала — барин делает. Иди, не позорь род.
— Легко тебе говорить, — проворчал я, натягивая кафтан и выходя во двор.
Ярослава стояла посреди двора при луне, с мечом наголо, и выглядела так эпично, что хоть сейчас на обложку романа «Воительница и недоумок». Недоумком, судя по всему, предстояло быть мне.
— Бери меч, — кивнула она на стоящий у крыльца деревянный тренировочный меч.
Я взял. Меч был тяжелым, неудобным и явно намеревался выскользнуть из рук при первой же возможности.
— Стойка! — скомандовала она.
Я встал, как умел. То есть ссутулился, согнул колени и выставил меч перед собой, как будто это фонарик в темном подъезде.
Ярослава подошла, бесцеремонно выпрямила мне спину, поправила плечи, подбородок, локти. Через минуту я стоял как струна, но дрожал от напряжения.
— Так лучше, — кивнула она. — А теперь атакуй.
— Кого? — уточнил я.
— Меня.
— Ты с ума сошла? Ты в доспехах, с настоящим мечом! А у меня палка!
— Деревянный меч, — поправила она. — Атакуй. Не бойся, я не убью. Сильно.
Я замахнулся и попытался ткнуть в нее мечом. Она даже не шелохнулась. Просто чуть повела плечом, и мой меч улетел в кусты.
— Плохо, — констатировала она. — Держи меч крепче. И не тыкай, как вилкой в сосиску. Руби.
— Я в сосиски никогда не тыкал, — обиделся я, идя за мечом.
— А во что тыкал?
— В бумаги. В кнопки. В кофе-машину.
Ярослава посмотрела на меня с подозрением.
— Ты вообще откуда такой взялся? — спросила она.
— Из Екатеринбурга, — честно ответил я. — Это далеко. Там сосульки большие.
— Дурацкое место, — сделала вывод она. — Давай сначала.
Через час я валялся на земле, покрытый синяками, сбитыми локтями и чувством глубокого удовлетворения от того, что жив. Ярослава стояла надо мной, даже не запыхавшись.
— Ну, — сказала она. — Ты безнадежен. Но координация есть. Будем работать.
— Спасибо, — прохрипел я. — Ты меня утешила.
— Не за что, — кивнула она и ушла в дом. — Завтра в это же время.
Я полежал еще немного, глядя на звезды. Потом встал, доковылял до крыльца и сел.
— Тяжело? — спросил Прохор, появляясь рядом с крынкой.
— Не то слово, — признался я.
— Ничего, — философски заметил домовой. — Зато не скучно. А завтра, говорят, сосед приедет. Тоже долги требовать. Весело будет.
Я закрыл глаза и застонал. Трава под крыльцом сочувственно зашелестела: «Держись, хозяин. Мы с тобой».
— Спасибо, — мысленно ответил я. — Хоть вы не бьете.
«Мы нет, — хихикнула трава. — Мы просто растем».
— И то хлеб.
Ночь обещала быть короткой. А утро — еще веселее.
Глава 3. Сосед-олигарх и подозрительные танцы с бубном
Знаете, что самое обидное в жизни попаданца? Нет, не отсутствие интернета и даже не домовой, который ворчит громче, чем моя бывшая начальница в понедельник утром. Самое обидное — это когда ты только-только разобрался с одной проблемой, а на пороге уже маячит следующая. Причём с таким наглым видом, будто она тут главная, а ты так, квартирант, который забыл заплатить за коммуналку.
Утро после визита купца Плющихина и ночной тренировки с Ярославой встретило меня дикой болью во всех мышцах, которые только существуют в человеческом теле. Даже в тех, о существовании которых я раньше не подозревал. Кажется, у меня болели даже ресницы. Я лежал на кровати, смотрел в потолок и пытался вспомнить, за какие грехи меня так наказывают. В прошлой жизни я, конечно, иногда пользовался служебным положением, чтобы брать отгулы без содержания, и пару раз приписывал лишние командировочные, но это же мелочи! За что мне средневековый фитнес с элементами фехтования и коллекторы с дубинками?
— Вставай, барин, — раздался скрипучий голос Прохора. — Сосед приехал. В гости просится. Или за долгами. Я так понял, за долгами. У него лицо такое… требовательное.
— Прохор, — простонал я, не открывая глаз. — А можно его послать? Сказать, что я умер? Ещё раз?
— Нельзя, — назидательно ответил домовой. — Во-первых, он уже видел, как ты в окно смотрел пять минут назад. А во-вторых, он с собой людей привёл. Не таких страшных, как у купца, но тоже внушительных. И карета у него богатая. Видать, важная шишка.
Я открыл глаза. Сквозь щель в ставнях пробивалось солнце, рисуя на полу золотые полоски. Где-то во дворе кудахтали куры, и их голоса почему-то звучали насмешливо. Даже куры надо мной издеваются!
— Ладно, — вздохнул я, с трудом садясь. — Давай хоть умоюсь. И оденусь прилично. Что у нас есть из парадного?
— Из парадного? — задумался Прохор. — Кафтан есть. Твоего деда. Правда, моль немного поела, но ничего, под поясом не видно. Штаны есть. Сапоги есть. Шапка есть. Правда, шапка соболья, но старая, местами облезлая. Сойдёшь за бедного, но гордого.
— Я и есть бедный и гордый, — проворчал я, натягивая порты. — Только гордость моя пока никак не конвертируется в еду и дрова.
Через полчаса, кое-как приведя себя в порядок, я вышел на крыльцо. И замер.
Во дворе стояла карета. Не простая телега, а настоящая, резная, с позолотой, запряжённая четвёркой лошадей. Лошади были холёные, с лоснящимися боками и высокомерными мордами. Они явно презирали моих кур и покосившийся забор. Рядом с каретой застыли два здоровенных холопа в одинаковых кафтанах — вылитые охранники из 90-х, только вместо «меринов» у них лошади.
А на крыльце, развалясь на лавке, которую я вчера чинил, сидел мужик. Лет сорока, с окладистой бородой, в богатой шубе (хотя на улице было тепло), с перстнями на всех пальцах, включая большой, и с таким выражением лица, будто он здесь хозяин, а я так, мелкая помеха на пути к величию.
— Здорово, сосед, — лениво бросил он, даже не вставая. — А я слышал, ты того… помер вроде. А ты вон как, живёхонек. И даже на ногах стоишь. Хотя, судя по лицу, не очень твёрдо. С похмелья?
— С тренировки, — буркнул я, спускаясь с крыльца. — А вы, простите, кто будете?
Он уставился на меня с неподдельным изумлением. Потом расхохотался, хлопнув себя по ляжкам.
— Не признал! Ай да Святослав! Ну ты даёшь! Я ж боярин Карасёв, Игнатий Петрович, сосед твой, с северной стороны. У меня земли в три раза больше твоих, леса, пашни, две мельницы. Мы с твоим дедом всегда дружили. Ну, как дружили — он мне должен был, я ему должен был, по-соседски. А теперь, значит, ты за старшего. Ну, принимай гостя!
Он поднялся и, кряхтя, протянул мне руку. Рука была потной и липкой — то ли от жары, то ли от того, что он только что что-то ел. Я пожал её, стараясь не морщиться.
— Чай будешь? — спросил я, потому что больше ничего в голову не пришло.
— Чай? — удивился Карасёв. — Это по-купечески что ли? Чай пить. А водка у тебя есть? Или хоть брага? Мы ж по-боярски должны, с размахом!
— Водки нет, — честно сказал я. — Браги тоже. Вчера всё выпили. С купцом Плющихиным.
— С Плющихиным? — насторожился Карасёв. — А этот хлыщ чего тут забыл? Долги выбивал?
— Выбивал, — кивнул я. — Договорились.
— Договорились? — Карасёв посмотрел на меня с новым интересом. — Это как? Он же кровосос ещё тот. Я с ним судился три года назад — чуть без порток не остался. И ты с ним договорился? Чем?
— Гречихой, — ответил я.
Карасёв замер. Потом снова расхохотался, на этот раз громче, так что с соседней берёзы слетела ворона.
— Гречихой! Ну удружил! Слушай, Святослав, а ты часом не того? Не ударился головой, когда с лошади падал? Гречиха ещё не выросла, а ты уже её купцу обещаешь! А если не уродится? А если град? А если мыши?
— Уродится, — спокойно сказал я. — Я знаю.
— Откуда? — прищурился Карасёв.
— Дар у меня такой, — нехотя признался я. — Травочувствие. Слышу, как растёт. И могу предсказать урожай.
Карасёв посмотрел на меня с подозрением. Потом перевёл взгляд на поле за забором, где колыхалась гречиха. Потом снова на меня.
— Врёшь, — сказал он наконец. — Не может быть. Таких даров не бывает. Это ж не боевая магия, не защитная, не лечебная. Это… это странно.
— Бывает, — раздался голос из-за спины.
Я обернулся. На крыльце стояла Ярослава. В доспехах, естественно. Интересно, она в них спит? Или у неё есть специальный доспех для утра, для дня и для вечера?
— Ярослава? — изумился Карасёв. — Ты как здесь? Ты ж у князя Всеволода в гвардии служишь!
— Служу, — кивнула она. — И выполняю свой долг. По закону, если род угасает, я обязана предложить брак наследнику. Я предложила. Он согласился. Теперь я здесь — защищаю его интересы до турнира.
Карасёв переводил взгляд с меня на неё и обратно. На его лице отражалась сложная гамма чувств — от удивления до зависти.
— Так вы того… жених и невеста? — уточнил он.
— Временно, — сказал я.
— Формально, — сказала Ярослава.
Мы переглянулись. Карасёв хмыкнул.
— Ну, дела… Ладно, раз так, давайте уже где-нибудь сядем. Не на улице же разговаривать. У тебя в доме хоть не продувает?
— Продувает, — честно признался я. — Но мы привыкли.
В горнице мы расселись: я на лавке у стола, Ярослава — рядом, положив руку на меч, Карасёв — на дедовском кресле, которое жалобно скрипнуло под его весом. Прохор, конечно же, материализовался в углу и делал вид, что занят важным делом — перебирает тряпки, а сам во все глаза смотрит на гостя. Карасёв его, кажется, даже не заметил. Или сделал вид, что не заметил — с домовыми у бояр отношения сложные, их вроде как полагается уважать, но вроде как и не принято при гостях замечать.
— Значит, так, Святослав, — начал Карасёв без предисловий. — Я к тебе по делу. Твой дед, царствие ему небесное, был мне должен. Не много, но и не мало. Тысячу серебром. За лес, который я ему поставил на строительство нового амбара. Амбар, кстати, так и не построили, лес где-то сгнил, наверное. Но долг остался.
Я внутренне вздохнул. Тысяча. Сверху ещё тысяча. Плюс триста Плющихину. И это только начало. Интересно, сколько всего долгов оставил мне заботливый дедушка?
— Документы есть? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.
— А как же! — Карасёв полез за пазуху и извлёк берестяную грамоту. — Держи, читай. Всё чин по чину: дата, сумма, подпись, печать.
Я взял, прочитал. Действительно, всё сходилось. Тысяча серебром за «лес строевой, сосновый, в количестве ста брёвен». Подпись деда была размашистой, почти художественной. Печать рода Немых — две скрещённые ветки (символично, учитывая мой дар) — стояла на месте.
— Документы в порядке, — признал я. — Но у меня сейчас нет таких денег. Даже сотни нет. Всё, что было — ушло на похороны деда и на текущие расходы.
Карасёв понимающе кивнул.
— Я знаю. Потому и приехал не деньги требовать, а предложение сделать.
— Предложение? — насторожился я.
— Именно, — Карасёв подался вперёд, и кресло снова жалобно скрипнуло. — Слушай сюда. У меня к тебе есть дело. Ты, я слышал, в Академию собираешься? На турнир?
— Собираюсь, — кивнул я.
— Ну так вот. В Академии учится мой сын, Глеб. Парень толковый, но… как бы это сказать… не очень боевой. Он у меня в магов пошёл, по части зелий да трав. А на турнире, сам знаешь, без боевой подготовки никак. Не то чтобы он должен был участвовать, но его всё равно заставят — для галочки, для рода. А он, боюсь, опозорится. И меня опозорит. А я этого не хочу.
Я слушал и пытался понять, к чему он клонит.
— И? — спросил я.
— И я предлагаю сделку, — Карасёв понизил голос. — Ты помогаешь моему сыну подготовиться к турниру. Ну, там, тренируетесь вместе, или что вы там делаете. А я тебе прощаю половину долга. Пятьсот серебром. Идёт?
Я чуть не поперхнулся. Вот это поворот! Боярин-олигарх предлагает мне списать полтысячи за то, чтобы я… потренировал его сына? Я, который сам меч держать не умеет, вчера три раза уронил деревяшку, а от Ярославы получал по щам каждые пять минут?
— А вы не ошиблись адресом? — осторожно спросил я. — Я, вообще-то, сам только учусь. Вон, Ярослава меня вчера чуть не убила на тренировке.
Карасёв махнул рукой.
— Это неважно. Важно, что ты — боярин, ровня. И что ты сам будешь на турнире. Мой Глеб будет смотреть на тебя и учиться. Не технике, а духу. Как себя вести, как смотреть, как разговаривать. Он у меня слишком мягкий, слишком домашний. Ему бы уверенности добавить. А ты, я смотрю, парень с характером. Вон как с Плющихиным договорился. И Ярославу охмурил.
— Я не охмурял! — возмутился я.
— Я по контракту, — одновременно со мной сказала Ярослава.
— Ну-ну, — усмехнулся Карасёв. — В общем, думай. Предложение в силе. Я не тороплю. До турнира ещё месяц, успеете. А если согласишься — пятьсот серебром снимаю. И по остальному тоже можно договориться, если Глеб останется доволен.
Я задумался. Предложение было идио