Пролог
Я никогда не видел статуи Зевса в Олимпии. Никто из живущих не видел. Она сгорела в Константинополе пятнадцать веков назад, в пожаре, который не оставил даже пепла, достойного коллекционирования. Я никогда не стоял у подножия Бамианских Будд. Их взорвали в марте 2001 года, когда я был молод и думал, что варварство осталось в прошлом. Я не гулял по колоннаде Пальмиры. Её щебень разлетелся по пустыне под камеры, которые снимали разрушение как шоу, как доказательство того, что человек может стереть в пыль всё, что создал до него.
Я никогда этого не видел. И никогда не увижу.
Это первая боль, с которой мы живём. Мы, люди конца XX и начала XXI века, родились слишком поздно, чтобы застать чудеса, и достаточно рано, чтобы увидеть, как исчезают последние. Мы смотрим на чёрно-белые фотографии статуй, которых больше нет. Мы читаем описания древних авторов, которые видели то, что мы никогда не увидим. Мы посещаем места, где были чудеса, и находим там пустоту. Иногда — одинокую колонну, собранную из обломков. Иногда — табличку с надписью: «Здесь стояло». Иногда — ничего.
Я помню, как впервые узнал о Герострате. Мне было двенадцать. Книга по истории древнего мира, пожелтевшие страницы, запах типографской краски. На одной из страниц — рисунок храма Артемиды. На следующей — руины. И маленький абзац о человеке, который поджёг этот храм, чтобы прославиться. Меня поразило не само разрушение. Меня поразило, что я запомнил имя поджигателя, но не имя архитектора. Зодчие, строившие храм, ушли в безвестность. Герострат остался. История награждает не только создателей, но и разрушителей. И иногда — особенно разрушителей.
Потом были другие потери. Я рос, и мир терял памятники быстрее, чем я успевал о них узнать. В 2001 году взорвали Бамиан. Я смотрел новости и не понимал, как можно взорвать то, что стояло полторы тысячи лет. Казалось, время должно было защитить их. Казалось, если что-то пережило столько империй, столько войн, столько смен веры, оно уже неуязвимо. Я ошибался. Время не защищает. Защищает только человек. А человек — это то, что уничтожает чаще всего.
В 2015 году пала Пальмира. Я сидел в комнате, смотрел на экран и видел, как рушатся колонны, которые видел римский император. Видео было плохого качества. Камера дрожала. Где-то за кадром люди кричали на языке, которого я не понимал. Но я понял главное: они знали, что их смотрят. Они снимали разрушение для мира. И мир смотрел. И ничего не мог сделать. Или мог, но не сделал.
В тот вечер я вышел на балкон. Город подо мной горел огнями. Люди шли по улицам, смеялись, спорили, покупали хлеб. Они не знали, что в этот момент в пустыне кто-то взорвал триумфальную арку, построенную две тысячи лет назад. Или знали, но ничего не могли изменить. Или могли, но не хотели. Я стоял на балконе и чувствовал, как что-то во мне сдвигается. Необратимо. Как будто часть мира, которую я считал вечной, вдруг оказалась хрупкой. Как будто камень, который я считал тв
