ПРОЛОГ
Берлин, 14 марта 1926 года. 11:47.
Дождь лил так, будто небо решило утопить город из принципа. Вода стекала по карнизам, заливалась в водосточные трубы, собиралась в лужи на Александерплац и отражала в себе мутный серый свет
— единственное, что осталось от полудня.
В кабинете на третьем этаже старого дома на Фридрихштрассе сидел человек. Он сидел неподвижно уже сорок семь минут — ровно с того момента, как его партия в шахматы с самим собой зашла в тупик. Белые брали чёрных в три хода, но чёрные почему-то отказывались сдаваться. Это раздражало.
Человек был высок, худощав, с длинными пальцами, которые привыкли держать трубку, перо, а иногда — и пистолет. Его звали Бартель Шмидт. Ему было сорок два года. Он носил вечно мятый плащ, который, казалось, был куплен ещё до его рождения, и шляпу, которую никогда не снимал, даже когда спал. Не потому, что лысел — просто шляпа была частью его. Как трубка. Как циничный взгляд. Как привычка говорить
«Гюнтер, ты идиот» не реже двух раз в день.
За окном что-то грохнуло.
Бартель не пошевелился. В Берлине всегда что-то грохало. То машины, то стройка, то очередной политический митинг, заканчивающийся потасовкой. Он сделал ход — пешка пошла вперёд, наплевав на все тактические соображения. Иногда, чтобы выиграть, надо играть как дурак. Этому его научил лучший друг.
Дверь в кабинет распахнулась с таким грохотом, что со стены упал календарь.
— Бартель! — в дверях стоял Гюнтер Кляйн. — Бартель, ратуша! Она… она… — он не мог выговорить. Запыхался. Красный. Очки съехали набок — одна линза треснута пополам, вторая отсутствовала вообще, но Гюнтер утверждал, что «так даже лучше, потому что один глаз видит настоящее, а второй — прошлое».
Бартель медленно повернул голову. Трубка дымилась. Он выждал паузу — умел делать так, чтобы собеседник начинал нервничать раньше, чем произнесёт хоть слово.
— Ратуша, — повторил Бартель без эмоций. — Она
стоит на месте уже двести лет. Сомневаюсь, что она исчезла за последние двадцать минут, пока мы с тобой не виделись.
— Она взорвалась! — выпалил Гюнтер. — Я видел! Я был рядом! Я покупал крендель — знаешь, тот, с солью, у того продавца, что всегда стоит у фонтана — и тут БАХ! — Гюнтер широко развёл руками, чуть не сбив с полки стеклянную чернильницу. — И весь верхний этаж
— в дыму! И летят бумажки! И крики! Бартель, это ужасно! Я сразу подумал о тебе!
Бартель поднялся. Медленно. С чувством собственного достоинства, которое не покидало его даже когда он сидел в грязной луже (это случилось однажды — он пытался заглянуть под машину, Гюнтер толкнул дверь, и их обоих окатило водой).
— Ты подумал обо мне, — переспросил Бартель. — Потому что я — известный детектив. Или потому что я вчера сказал, что бургомистр Фогель — мерзкий тип и заслуживает того, чтобы у него что-нибудь взорвалось?
Гюнтер моргнул.
— Вообще-то… я подумал, что ты захочешь пойти смотреть, потому что тебе скучно играть в шахматы с самим собой. И ещё… — он замялся, — там на стене что-то написано. Гвоздями. Я не разобрал, потому что дым, и у меня одна линза, но там буквы… кажется, «Кто ищет»… или «Кто ищет париков»? Или «Кто ищет парики?» А может, «Кто ищет пари?» Там точно была буква «П»… или «Р»… ты уж сам посмотри.
Бартель вздохнул.
— Гюнтер, если там написано «Кто ищет парики», это означает, что у нас в городе орудует банда похитителей париков, и они взорвали ратушу, чтобы отвлечь внимание.
— А это возможно? — с надеждой спросил Гюнтер.
— Нет. Это не возможно. Идиот.
Бартель затушил трубку, сунул её во внутренний карман плаща, надел шляпу и направился к выходу. Гюнтер, как собака на поводке, потрусил следом. За
спиной у него висел — нет, не рюкзак. На нём был надет спасательный жилет, ярко-оранжевый, с надписью «HAMBURG-SEE» на груди, а сверху, через плечо, висел акваланг — тот самый, который Гюнтер купил на аукционе за двадцать марок, утверждая, что
«в Берлине много каналов, и я должен быть готов ко всему».
Бартель остановился, обернулся и окинул друга взглядом, в котором смешались все оттенки отчаяния.
