Читать бесплатно онлайн книгу  Чужестранцы

автор Евгений Чириков

— Очень может быть, что я заблуждаюсь, ваше превосходительство… Но не ошибается только тот, кто ничего не делает, — ответил чиновник особых поручений, изящно одетый молодой брюнет в пенсне, и красивым склонением головы изъявил полную готовность сделать так, как хочется его превосходительству.

— Да, да… Уж, пожалуйста, сделайте именно так, а не иначе. Я, молодой человек, поседел на службе и могу считать себя более опытным. Вы ошибаетесь.

— Не смею противоречить и в точности исполню данное мне поручение. Буду весьма рад убедиться в своей ошибке, уличить себя в заблуждении.

— Да, да, убедитесь, со временем поймете. Только опыт, один житейский опыт научает молодежь уважать мнение старости.

— Простите, ваше превосходительство, я позволю себе вспомнить изречение Байрона.

И молодой человек, с приятною улыбкою на устах, мягким баритоном продекламировал:

— Да, да… Прекрасно сказано, — одобрил генерал снисходительным тоном. — Видно, что сказал это человек пожилой.

— Байрон, ваше превосходительство. Нельзя сказать, чтобы — человек старый, но во всяком случае очень почтенный.

— Да, да… Так, пожалуйста — именно так, а не иначе…

— Слушаюсь.

Молодой человек опять красиво склонил голову и произнес:

— Надеюсь, что ваше превосходительство не посетуете на меня за то, что я откровенно высказал свой взгляд, хотя бы даже и ошибочный…

— Вам должно быть известным, что я люблю, когда мне говорят правду в глаза, — строго, но вежливо ответил генерал. — Слава Богу, Александр Васильевич, прошли те времена, когда люди вашего положения должны были только соглашаться… Я, слава Богу, ведь не Фамусов…

Генерал расхохотался; круглое брюшко его запрыгало вместе со всем тяжеловесным корпусом, а толстая шея в складках покраснела.

— Я не сомневаюсь в этом, — улыбаясь произнес Волчанский.

— Да, да… Только, пожалуйста, не обижайтесь; я вчера был в театре, «Горе от ума» шло… Ну вот и вспомнил… Этот… как его? Ну!

— Молчалин, ваше превосходительство?

— Да, да, Молчалин. Он мне, знаете ли, именно и не нравится тем, что льстив… В сущности из него, знаете ли, мог бы выйти порядочный чиновник, но лесть, лесть! Я таких не люблю; больше: я таких терпеть не могу.

— Имею честь кланяться.

Генерал полуобернулся, протянул свою мягкую руку; Волчанский пожал ее без приторного богопочтения, с видом сознающей себя равноправности, и вышел из кабинета уверенной, даже немного гордой походкой.

«Прекрасный молодой человек», — подумал генерал, — «воспитанный, самостоятельный… И как это у него все выходит мило, с достоинством»…

— А где же Александр Васильевич? — произнесла генеральша, появившись в дверях, и быстрым недовольным взором окинула кабинет мужа.

Сравнительно с генералом это была молодая еще дама, очень изящная, с претензией на кокетство в костюме, в прическе, в манере щурить свои карие глаза, шатенка, с чувственными слегка раскрытыми губами, которые до сих пор привлекали внимание генерала и вызывали игривую улыбку на его отцветшем и обрюзгшем лице.

— Сердитесь, ваше превосходительство? — пошутил генерал, любуясь и теперь недовольно надутыми губками барыни (tete а tete они всегда называли друг друга вашим превосходительством).

— Я хотела поговорить с ним о спектакле в пользу слепых…

— Слепых?.. Это очень хорошо… Все мы, ваше превосходительство, слепы, до известной степени слепы…

— Особенно — вы!

Генеральша расхохоталась беззаботно-веселым смехом. Лицо генерала сразу изменилось: сделалось серьезным.

— Что вы хотите этим сказать? — произнес он, покручивая свой военный ус.

— Сердитесь, ваше превосходительство? — спросила в свою очередь генеральша, прищурив глаза, и, не дождавшись ответа, добавила: «я пошутила» и потрепала мужа по двойному колючему подбородку ладонью руки.

— Нам, друг мой, не до спектаклей. По горло дела. Вы всегда воображаете, что все мои подчиненные существуют исключительно для ваших надобностей… Это — ваша ошибка.

— Зачем — все? Куда мне их? Избавьте от ваших увальней и мужиков. Волчанский — единственный человек, с которым можно и приятно говорить. Позвольте мне располагать одним Волчанским, а остальных отдаю вам, безраздельно… Мы ставим «Блуждающие огни», и Волчанский будет играть Макса. Вы уж его не отвлекайте своими делами пока… Успеете…

— Да, прекрасный молодой человек. Что ни говорите, а столичный чиновник — совершенно особый вид: в нем есть что-то этакое… тонкое, благородное… И, знаете, мне всего больше нравится в нем прямота и достоинство, с которым он держится… Наш провинциал изогнется в три дуги и говорит только, как попугай: «что прикажете» и «как прикажете». А этот имеет собственное мнение. Я сам — человек прямой и люблю, чтобы мне говорили в глаза правду… Представьте, ваше превосходительство, я ему говорю, что надо сделать так, а он говорит: что — эдак… Насилу убедил. Полезный человек, образованный, юрист. А как ни говорите: ум хорошо, а два — еще лучше. Иногда и я могу ошибаться… да, да… Баранов сказал, ваше превосходительство, что бред — все наши мнения, когда… когда в душе одни сомненья… Это очень верно сказано…

— А я думаю, что в Волчанском есть излишек этого достоинства… Иногда это бывает в ущерб деликатности… Он знал, что…

— Ах, ваше превосходительство! Надо помнить, что фамусовские времена прошли. Мне именно и нравится в нем отсутствие той провинциальной деликатности, которая принимает на себя обязанности лакея… Конечно, он только начинает свою карьеру и наткнись на другого человека, испортил бы…

— Вы говорите глупости, — перебила генеральша и, когда муж начал было развивать свою мысль о карьере, повторила несколько раз:

— Глупости, ваше превосходительство! Глупости! Глупости!

— Но…

— Ничего не хочу слышать. Глупости! — звонким металлическим контральто выкрикнула генеральша, потом зажала свои уши тонкими пальчиками и стремительно выскочила из кабинета.

— Когда вы начинаете говорить глупости, у меня начинается мигрень, — сказала она из другой комнаты, и холодный шелест шелковых юбок засвидетельствовал об исчезновении капризной барыни.

«Знаем мы вас!.. Не ухаживает, не воскуривает фимиамов, не бегает за вашим хвостом, — вот и мигрень появляется» — самодовольно ухмыляясь, подумал генерал и начал сосредоточенно и напряженно прочитывать свежие циркуляры, смысл которых он понимал вообще туго, и, не доверяя себе, перечитывал всегда по нескольку раз, отыскивая в этих циркулярах чего-нибудь неприятного лично для себя. Хотя они, эти циркуляры; пишутся вообще, но генерал отлично знал, что такое обобщение сплошь и рядом проистекает из нежелания Петербурга оскорблять или делать замечания заслуженным провинциальным администраторам.

Члены правления общества «Мизерикордия» съезжались довольно лениво. Заседание было назначено в 7 часов вечера; было уже около восьми, а никто не появлялся. Наталья Дмитриевна, председательница правления, ходила в возбужденном состоянии духа по пустынной анфиладе комнат и с тревогою ждала лакея с докладом о первом появившемся члене правления.

Генеральша была сильно утомлена: сегодня она выдержала два заседания, принимала визитеров, посетила приют подкидышей и теперь, после обеда, чувствовала потребность переодеться в свободный пеньюар и поваляться на оттоманке с романом Марселя Прево. Но это было невозможно: повестки давно разосланы, отложить заседание не догадались. Надо было нести крест свой. И Наталья Дмитриевна смирилась бы с положением вещей, если бы ее не угнетало еще одно маленькое обстоятельство: а вдруг Волчанский, секретарь общества, возьмет да и не явится сегодня в заседание, а Наталья Дмитриевна не может припомнить, зачем созвано правление. С одной стороны Наталье Дмитриевне приятно улыбалась надежда, что заседание не состоится, но с другой стороны ее пугало, что Волчанского до сих пор нет, между тем как члены могут еще съехаться.

Так и есть: звонок!..

— Отец Герасим! — доложил лакей.

— А за Волчанским послано?

— Посылали. Их нет дома-с.

— Это возмутительно! — с сердцем вырвалось из уст Натальи Дмитриевны. Мимоходом она взглянула в трюмо, поправила волосы и деловитым шагом проследовала в библиотечную комнату, где за большим круглым столом, в обыденное время заваленным книгами, газетами и юмористическими журналами, а теперь покрытым зеленым сукном и окруженным венскими стульями, должно было произойти заседание.

— Мое почтеньице! Как ваше драгоценное здравие? — произнес отец Герасим, вставая со стула и направляясь навстречу Наталье Дмитриевне с протянутою рукою, мягкой и пухлой, как у дебелой женщины. (Это был самый ревностный и аккуратный из членов правления).

— Не особенно, батюшка. Садитесь!

— Все хлопочете?..

— Сегодня ужасно устала, — тяжело вздыхая и опускаясь на диван, ответила Наталья Дмитриевна.

— Что же-с!.. Труды богоугодные. Потрудитесь во славу Божию! — заметил отец Герасим, поглаживая свою широкую бороду и откидывая кистью руки густые вьющиеся волосы.

— Я рада, но что сделаете, батюшка, с таким народом: до сих пор никто, кроме вас, не пришел; даже секретарь наш не пожаловал… Непременно надо десять раз напомнить, просить, словно об одолжении, прийти, а потом еще и посыльных рассылать на извозчиках…

— Я маленечко опоздал, но у меня есть законные к тому основания, — смущенно заговорил отец Герасим, и на его жирном лице появились капли пота.

— Я знаю… Я — о других…

— А позвольте полюбопытствовать, какие вопросики изволите предложить сегодня на обсуждение? — спросил отец Герасим, отирая клетчатым платком свою физиономию.

— Вопросы?.. Несколько вопросов… Разные…

— А его превосходительство у себя?

— Спит.

— Почивают. Всеконечно, после трудов праведных отдохнуть следует. Я вот к этому не привык, а многие признают за правило после обеда соснуть… А в медицине на сей счет разногласие существует…

Последовала продолжительная пауза. Потом отец Герасим опять начал рассуждать, и его сентенции были убийственно скучны и мучительны: все это были набившие оскомину истины, не только не требующие доказательств, но даже не подающие реплик к разговору. Наталье Дмитриевне так захотелось вдруг спать, что она отдала бы все на свете за право сейчас же улечься на этом самом диване, без подушки, одетой, отвернуться от батюшки к стене и сомкнуть веки. Но лечь было нельзя. Наталью Дмитриевну одолевала позевота, ей делалось прямо дурно от скуки и неисполнимого желания — лечь. А батюшка продолжал занимать ее разговорами.

— С вольного воздуха это, — говорил он, заметив частые позевывания генеральши. — Когда человек загуляется на чистом воздухе, его всегда позевота беспокоит… Хорошая эта комната. Потолок высокий, обширная, воздуху сколько угодно. По гигиене полторы кубических сажени на человека полагается, а у вас — сверх нормы. Для здоровья это весьма важно.

— Вы меня, батюшка, извините… Я, сейчас же вернусь…

— Сделайте одолжение! Не стесняйтесь!

Наталья Дмитриевна поспешно вышла и радостно устремилась в свой будуар. Там она будет оставаться до тех пор, пока не придет еще кто-нибудь.

Явилась Елена Михайловна Стоцкая, молодая вдова покойного предводителя дворянства. Отец Герасим встретил ее тем же: «Мое почтеньице! Как ваше здоровие?», не вставил только «драгоценное».

— Здравствуйте. Ух, как здесь хорошо! На улице, батюшка, пурга, страшная пурга! — звонко и весело заговорила Елена Михайловна, снимая с головы бобровую шапочку.

— А главное — воздуху здесь много. Пища и воздух — это самое главное дело…

— Ну, не единым хлебом, батюшка, мы сыты бываем…

— Это — всеконечно, всеконечно…

— А чем еще? Счастьем, любовью… Не правда ли? — с лукавым огоньком в глазах торопливо добавила Елена Михайловна.

Отец Герасим вышел из затруднительного положения очень просто: он вынул из глубокого кармана рясы клетчатый платок и стал сморкаться, отклонив таким образом щекотливый вопрос легкомысленной вдовы, которую в душе отец Герасим всегда называл блудницею.

— Скажите, батюшка, вы верите в спиритизм?

— Как-с?

— В спиритизм.

— Как вам сказать… Всеконечно, с точки зрения богословской, такие занятия не могут считаться дозволенными, но, без сомнения, сверхчувственное наблюдается… наблюдается…

И отец Герасим рассказал случай: у его покойной тещи были часы, которые лет пять не били, но в тот час, как умереть ее мужу, отлучившемуся с требой в соседнюю деревню, — часы пробили «три», тесть приехал в два, поел окрошки — дело было летом, дни стояли жаркие, — а в три скончался.

— Как объясните такое загадочное явление? — разводя руками, спросил отец Герасим.

— Что же тут объяснять, батюшка? Объелся окрошкой и умер!

— Тут дело не в окрошке, а в моменте; заметьте: часы пробили три, в три он и опочил…

Но Елена Михайловна не хотела ничего замечать: она смеялась, осыпала отца Герасима искрами своих черных, как уголь, насмешливых глаз и смущала собеседника щекотливыми вопросами.

В комнату вошли еще два члена: один высокий, в серой английской паре, в золотом пенсне, с головой, остриженной бобриком, другой — массивный, громоздкий, несуразный; первый сейчас же рассыпался мелким бесом перед Еленой Михайловной; красивое лицо его засияло удовольствием, в голосе задрожали какие-то особо-музыкальные баритональные нотки; другой, грузно переваливаясь, сперва подошел под благословение отца Герасима, а потом уже стал здороваться с остальными, холодно и лениво, безразлично к полу и возрасту…

Первый был редактор местной газеты «Вестник», Борис Дмитриевич Сорокин, второй — купец-благотворитель, Тарасов.

Дольше скрываться в будуаре было уже неудобно, — и Наталья Дмитриевна пошла к членам. Следом за ней влетел в комнату, с портфелем под мышкой, и Волчанский, запыхавшийся, какой-то растерянный, с беспокойным взором и мокрыми от снега усами и бородкой.

Комната огласилась веселым говором, смехом, шорохом дамских платьев, шагов, стуком выдвигаемых стульев. Вообще, с появлением Волчанского как-то все вдруг словно проснулись и повеселели. Явился еще один член.

Отец Герасим считал, пригибая к ладони пальцы, наличность членов, а потом возглашал: «приступим», но его никто не слушал: все были заняты посторонними разговорами: о городских новостях, о деле Золя, о спиритизме, о «Блуждающих огнях» и других вещах, не имеющих решительно ничего общего с «Мизерикордией».

— Приступим! — гудел отец Герасим, боявшийся, что заседание затянется, и он, как и в прошлую субботу, опять не успеет сходить в баню.

— О чем нам надо было переговорить? — спросила Наталья Дмитриевна секретаря, когда члены уселись наконец вокруг стола.

Волчанский немного насмешливо взглянул в сторону председательницы и начал громко, ясно и уверенно говорить о том, что было постановлено на предшествовавшем заседании.

— В числе разрешенных вопросов, — говорил он, — есть один: о продаже принадлежащей обществу коровы. Постановление наше состояться, господа, не может: корова настолько плоха, что едва ли кто-нибудь пожелает купить ее за назначенную собранием сумму — 60 руб. Мясники более 35 руб. Не дадут. Нашей уважаемой председательнице пришла весьма счастливая мысль: разыграть корову в лотерею. Это именно предложение и подлежит, господа, нашему обсуждению.

Предложение было принято единогласно. Опять начался оживленный обмен мнений по поводу посторонних предметов. Опять послышался смех, восклицания, веселая болтовня Елены Михайловны с редактором. Многие повскакали с мест.

— Позвольте, господа! Заседание еще не окончено.

Снова уселись. Пока Волчанский излагал наскоро придуманный им вопрос о собирании негодной бумаги, газет и сургучных печатей для продажи этого хлама на фабрики и увеличения таким путем скудных средств общества, — подписной лист на корову гулял по столу, от соседа к соседу, оставаясь чистым.

— Виноват… Я не при деньгах, — сказал о. Герасим, передавая лист купцу Тарасову. Тот вынул из кармана толстый бумажник, молча написал на листе: «от выигрыша отказываюсь. Алексей Тарасов и сыновья» и, положив на бумагу 60 руб., отодвинул ее к середине стола. Правление прервало рассмотрение вопроса о негодной бумаге, и секретарь выразил Тарасову благодарность от имени общества.

— Какие еще есть вопросы? — спросил Тарасов, щелкнув крышечкой массивных золотых часов.

— Так вот, господа, я и предлагаю обратиться ко всем частным и правительственным учреждениям с просьбою о пожертвовании негодной бумаги, газет, конвертов, сургучных печатей…

Купец Тарасов привстал, молча поклонился всем членам и на цыпочках, с сильным скрипом сапог, вышел за дверь.

— Имейте, господа, в виду, что у меня в редакции можете получать массу газет, рукописей со стихами и прозой и прочего бумажного хлама, кроме сургучных печатей, относительно которых я…

Все расхохотались. Кто-то усомнился в целесообразности предложения и воскликнул: «игра не стоит свеч!»

Начался горячий спор. Отец Герасим, видя, что заседание затянулось, вышел под предлогом покурить в коридор, а отсюда незаметно — в швейцарскую и за дверь…

Спускаясь по лестнице, он услышал за собою чьи-то шаги и подозрительно оглянулся: то был еще один сбежавший член.

— Затянулось, а мне решительно нельзя, — произнес этот господин, пряча лицо в поднятом воротнике ергака.

— И мне равным образом, — ответил о. Герасим, ускоряя шаги.

По пятницам у Елены Михайловны Стоцкой происходили сеансы. Это было одно из наиболее интересных и приятных занятий Елены Михайловны. Нельзя сказать, чтобы эта молодая и красивая женщина, полная жизненной энергии, веселости, смеха, жаждущая земных утех и наслаждений, имела склонность к мистицизму или сколько-нибудь серьезно желала завязать сношения с бесплотными духами… Нет, греховная оболочка тянула ее душу к земле и ни на минуту не отпускала полетать на просторе отвлеченных идей и туманных мечтаний. Непричастные к спиритическим сеансам обыватели, когда речь заходила о том, что Елена Михайловна — спиритка, лукаво подмигивали друг другу и посмеивались в бороду, а обывательницы восклицали возможно громче: «знаем мы этих спириток!» Эти сеансы начались еще при покойном Стоцком, который в угоду своей молодой жене готов был заниматься, чем ей вздумается. Душой этих сеансов была, впрочем, не Елена Михайловна, она была только душой общества.

В центре кружка стояла Ольга Семеновна Турбина, жена управляющего акцизными сборами, статская советница, жаждавшая сделаться действительной статской советницей и таявшая от удовольствия, когда деликатные акцизные чиновники, желая польстить самолюбию начальницы, производили ее в генеральский чин собственной властью. Ольга Семеновна была спиритка высшей пробы. Она верила в спиритизм со страстностью сектантки и была убеждена, что ее миссия на земле — привлекать последователей своего учения. Она выписывала «Ребус», покупала все новинки литературы по спиритизму, медиумизму и гипнотизму и из науки, буддизма и «Ребуса» создала свое учение, нечто крайне бестолковое, уснащенное научными терминами и полное абсурдов глубокого невежества. Ольга Семеновна авторитетно развивала перед слушателями основы спиритизма, наглядно и общедоступно объясняла им теорию переселенческого движения душ, теорию стадий очищения, связанного с местожительством душ человеческих на различных планетах, и при этом объясняла так страстно и так увлекательно, что трудно было даже допустить, чтобы она сама не понимала того, что говорила; никто не решался вступать с ней в спор, потому что она чувствовала себя по части загробной жизни и жизни духов, светлых и темных, совершенно как у себя дома, — и слушателю невольно думалось: не прошла ли Ольга Семеновна самолично всех стадий очищения и не жила ли она на Марсе? С Ольгой Семеновной было столько разнообразных случаев из области спиритических и медиумических явлений, что, если она облюбовала себе покорного слушателя, то уже не отпускала его до тех пор, пока тот не сбегал самым наглым образом, чувствуя, что еще пять-десять минут, — и с ним начнутся медиумические явления или он впадет в каталепсию: глаза слушателя соловели; веки тяжелели и закрывались, челюсти сводило от позевоты, и во всем теле чувствовалась какая-то странная, неприятная тягость.

— Не смотрите, голубчик, мне в глаза! Я замечаю, что вы уже начинаете поддаваться гипнозу… У меня — страшная сила! — говорила Ольга Семеновна, замечая, что слушателю делается не по себе. А у голубчика действительно слипались глаза, и он таращил их, пересиливая одолевавшую его дремоту и стараясь выказать полное внимание к чудесным событиям из жизни Ольги Семеновны.

На сеансы Ольга Семеновна всегда приезжала с секретарем мужа, одним из первых ее адептов по акцизному ведомству, человеком пожилым, тучным и при том обремененным многочисленным семейством, с Фомой Лукичом. Фома Лукич из деликатности верил в спиритизм, из деликатности ездил с женою начальника на сеансы, из деликатности облачался, вместе с другими, в белый балахон поверх вицмундира, неподвижно, как изваяние римского сенатора, просиживал по три часа сряду и всегда видел и слышал то же самое, что видела и слышала Ольга Семеновна, а в конце концов получал такую нахлобучку от супруги, что всю ночь до рассвета чесался, вздыхал и покашливал, не решаясь заговорить с отвернувшейся к стене лицом женою. Муж Ольги Семеновны, председатель музыкально-драматического общества, был страстно влюблен в виолончель, в спиритизм не верил и зло подсмеивался над спиритами, а жену называл больной женщиной. Это обстоятельство усугубляло тягостное положение Фомы Лукича: он мучился сомнением, не зная, что ему выгоднее: — верить, или не верить в спиритизм?..

Кроме названных трех лиц, в кружке принимала участие еще одна худая старая барышня, тоскующая о каком-то молодом человеке, который лет пятнадцать тому назад утонул в реке, не успев сделать ей предложения, и пестренький юноша лет 19, безнадежно влюбленный в Елену Михайловну и окончательно глупевший в ее присутствии.

Елена Михайловна разделяла взгляд Ольги Семеновны относительно адептов: ей казалось, что их кружок слишком тесен и что было бы очень хорошо расширить его, пополнив мужским элементом, слабо и неудачно выраженным в лице Фомы Лукича и глупого юноши; не сходились они лишь во взглядах на те условия, которым должны были удовлетворять вновь поступающие. Ольга Семеновна была в этом отношении очень строга, требовала, чтобы адепт, прежде чем стать полноправным членом кружка, выдержал какой-то искус, детально познакомился с ее учением, проникся сознанием глубокого смысла, важности сеансов, не сомневался и верил.

Елена Михайловна относилась к этому значительно проще и легкомысленнее; ей казалось, что все это придет само собой, что «учение тут не особенно важно, и что не беда, если человек чуточку не верит». Исходя из таких взглядов, Елена Михайловна решила, во что бы то ни стало, обратить в спирита Александра Васильевича Волчанского, интересного, красивого и умного молодого человека, из разряда тех, кои, по выражению Елены Михайловны, — возбуждают кокетство. На последнем заседании правления общества «Мизерикордия» Елена Михайловна взяла с Волчанского честное слово — быть у ней на ближайшей пятнице и, хотя тот отговаривался неверием и еще каким-то годовым отчетом, все-таки настояла на своем.

— Ну и не верьте! Не надо! (Не говорите только этого Ольге Семеновне). Сначала все не верят, а потом убеждаются. Мне хочется вас убедить… Итак, даете слово?.. — пронизывая Волчанского огненным взором и не выпуская его руки, настаивала Елена Михайловна.

— Что ж делать!.. Буду, — сказал тот, смущаясь под ее пристальным взглядом.

И вот настала пятница.

Все члены кружка были в сборе и успели уже облачиться в свои странные белые хламиды. Огни исчезли. В вышине под потолком забрезжил огонек занавешенного темно-малиновой материей фонарика, — и гостиная погрузилась в какие-то странные, больные сумерки, напоминающие сумерки осеннего вечера, когда рассеянные лучи исчезнувшего в кровавом пурпуре заката солнца уже почти побеждены тенями ночи. Длинные, белые фигуры спиритов, тихо бродивших по комнатам, напоминали вставших из могил, закутанных в саваны мертвецов, и нельзя было различить, кто из них женщина и кто мужчина. Выделялся только Фома Лукич; по массивности фигуры и по короткому, не по росту халату его можно было узнать сразу. Елена Михайловна, в белоснежном шелковом капоте, обвеянном паутиною тонких пышных кружев, сидела в кресле, мечтательно склонив свою голову, и молчала. «Нет, не придет. Обманул», — думала она о Волчанском, и ей делалось скучно и не хотелось заниматься спиритизмом. Юноша, скрестив по-наполеоновски руки с длинными некрасивыми кистями, стоял напротив и напрягал всю силу своего зрения, чтобы пронизать ненавистный мрак и получить законченное впечатление от туманного образа «дивной феи лесов» — как мысленно называл он теперь Елену Михайловну.

Ольга Семеновна, исполнявшая роль сектантского попа, пригласила наконец свою паству на молитву. Все встали и сгрудились. Фома Лукич выдвинулся своей громоздкой фигурой вперед, прочитал молитвы по положению, перекрестился и отошел в сторону. Ольга Семеновна взяла под руку медиума, (ту самую старую барышню, которая потеряла в реке жениха) и повлекла его за невысокую ширму, к, оттоманке. Здесь медиум должен был лечь и под влиянием взгляда Ольги Семеновны и тока, проходящего из ее организма через руку, погрузиться в транс.

Медиум не заставил ждать долго: спустя 10–15 минут священнодействия за ширмою, оттуда вышел белый призрак Ольги Семеновны и жестами дал знать, что все совершилось. Общество уселось вокруг столика и соединило руки в цепь. Ольга Семеновна тихо спросила: «будешь ли, о добрый дух, говорить с нами»? Столик стукнул дважды, что значило «да».

— Задавайте, господа, вопросы! — самодовольно произнесла Ольга Семеновна.

Елена Михайловна заявила, что она задаст вопрос мысленно. Столик ответил «да», и в этот момент долгий электрический звонок затрещал и гулко разнесся в погруженных в тьму и тишину комнатах. Елена Михайловна вздрогнула и откинулась на спинку стула; у ней застучало сердце, и невидимый для постороннего глаза румянец окрасил ей щеки и уши.

Дверь распахнулась и, — бодрый, весь пропитанный свежестью морозного вечера, Волчанский вошел в зал, протирая платком запотевшие стекла пенсне и пристально вглядываясь своими близорукими глазами вперед и вокруг.

— А я думала, что вы, по обыкновению, обманете — встретила его фея лесов. — Вы меня простите за мой оригинальный костюм… Но у нас иначе нельзя. Дайте вашу руку: я познакомлю вас с членами нашего кружка… С Ольгой Семеновной, вы, конечно, знакомы?

— Знакомы, знакомы, — сердито ответила Ольга Семеновна, нехотя подавая руку.

Ольга Семеновна была недовольна. Появление Волчанского, который, как она знала, смеется над спиритами, казалось ей каким-то святотатством, особенно в такой момент, когда медиум лежал уже в трансе, а духи начали говорить. Гость, обескураженный мраком и белыми хламидами, удивленно вглядывался в представляемых ему членов кружка и когда очередь дошла до Фомы Лукича, рассмеялся и сказал:

— Как? И вы, почтеннейший Фома Лукич? Вот уж не ожидал!

— Позвольте спросить: почему?

— Да так… — замялся Волчанский.

Все общество, за исключением Елены Михайловны, было смущено появлением Волчанского и, видимо, тоже — недовольно. А Ольга Семеновна, так та прямо повела себя демонстративно: сдернула материю с фонарика и ушла за ширму.

Пока Волчанский беседовал с Фомой Лукичом о винной монополии, Елена Михайловна куда-то сходила и вернулась с белым халатом в руках. У них иначе нельзя: если Волчанский хочет принять участие в сеансе, то должен надеть эту хламиду покойного мужа Елены Михайловны.

— Избавьте, Елена Михайловна! Ну не все ли равно духам, как я одет? Ведь это — абсурд, — отговаривался Волчанский, умоляюще прижимая руку к сердцу.

— Нельзя. Говорят вам — надевайте! Ну! Марш в столовую и являйтесь в белом! — кокетливо приказала Елена Михайловна, топнув обутой в шелковую туфлю ножкой.

— Это совершенно лишнее, — произнесла Ольга Семеновна, возвращаясь из-за ширмы под руку с медиумом.

— Ольга Семеновна? Что это значит? — удивленно спросила Елена Михайловна. — Мне кажется, что ничто не мешает нам продолжать сеанс…

— Нет я, голубчик, не люблю шуток. Раз заниматься, так заниматься серьезно. Это — не забава. К чему? Кто не хочет верить, того ничто не убедит. Вы знаете мой взгляд на вещи…

— Но позвольте, Ольга Семеновна, вы мне сами говорили, что раньше не верили и смеялись, а теперь жалеете тех, кто не верит. Быть может, и я поверил бы, если бы убедился воочию, — заговорил Волчанский.

— Вас, Александр Васильевич, трудно убедить.

— Но не невозможно?

— Невозможно. Я не знаю, во что вы верите и верите ли во что-нибудь.

Загорелись огни. Фома Лукич ходил около медиума со стаканом воды и приставал:

— Выпейте! Хлебните!

Юноша смотрел в рот Елены Михайловны. А Елена Михайловна болтала с Волчанским о разных пустяках, строила ему глазки и обжигала его молнией взоров. Они сидели на двухместном диванчике, и близость этой женщины, беспечной и веселой, свободной от мелочных хлопот повседневной жизни, близость ее разгоряченного тела с одурманивающим ароматом весны, близость ее лица, с такими пунцовыми губками, приводили в смущение красивого соседа. Волчанский чувствовал, как в нем начинает пошевеливаться зверь…

«Она напоминает Кармен», — думал Волчанский, сидя в санках, которые мчали его по направлению к дому. А Елена Михайловна, проводив гостей, долго ходила по зале, смотрелась в громадное трюмо, улыбалась своему личику и тихо напевала:

Обособленно, совершенно в стороне от местного культурного общества, жила кучка интеллигентов. Бывшие студенты, акушерка без практики, художник-самоучка, готовящийся на аттестат зрелости юноша, — все эти люди, связанные между собою тайными узами духовного сродства, толкавшего их друг к другу, занимали совершенно исключительное положение среди обывателей города. Казалось, что это были какие-то иностранцы на чужбине, инстинктивно влекомые друг к другу единством родины, языка, религии и обычаев. Они жили своим кругом и не имели решительно никаких соприкосновений с общественной жизнью города, чуждые его интересов, злоб дня, дрязг и сплетен. У них были свои интересы, свои разговоры, свои правила жизни, свои взгляды и привычки, — и все это так разнилос