Читать бесплатно онлайн книгу  Тень виселицы

Читать и слушать полностью
Бесплатный отрывок

Деннис Уитли
Тень виселицы

Охраняется законодательством РФ о защите интеллектуальных прав. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2025

© Художественное оформление серии, ЗАО «Центрполиграф», 2025

* * *

Глава 1. Лучшие друзья

Джорджина Этередж в полугипнотическом состоянии не мигая смотрела на хрустальный графин с водой в центре инкрустированного столика, и от этого ее сияющие черные глаза казались особенно большими. Напротив нее сидел Роджер Брук. Он вытянул свои сильные красивые руки так, что модные кружевные манжеты открывали запястья, и держал в ладонях унизанные кольцами пальцы Джорджины, а она глубоким грудным голосом рассказывала о том, что сулит им будущее.

Джорджине исполнился двадцать один год, она отличалась яркой, поистине роскошной красотой. Черные волосы, уложенные небрежными локонами, ниспадали на крепкую шею и сияли тем блеском, какой говорит об отменном здоровье; безупречная кожа, на щеках румянец, высокий лоб, четко очерченный подбородок. Широкие рукава и подол платья из темно-красного бархата были оторочены соболем, а украшения, надетые ею с утра, были бы вполне уместны и на придворном приеме.

Роджер, выше шести футов ростом, был моложе ее на год с лишним. Узкие бедра, стройные икры, обтянутые белыми шелковыми чулками, широкие плечи, мускулистая спина и в довершение всего прекрасные, ослепительно белые зубы. В его облике не было и намека на женственность, если не считать глаз – темно-синих, с длинными загнутыми ресницами, – таким ресницам могла бы позавидовать любая женщина. Зачесанные назад каштановые волосы были стянуты на затылке. Лента вишневого цвета – в тон камзолу с высоким двойным воротником, обшитым золотым галуном. Из-под воротника виднелся кружевной шейный платок.

Джорджина и Роджер позавтракали в одиннадцать часов и сейчас сидели в будуаре загородного дома Джорджины в ожидании гостей, приглашенных на уик-энд.

То, что Джорджина увидела в графине с водой, было как-то туманно и совсем ей не нравилось. Роджера ожидал проигрыш в карты; ее самое – письмо от чужестранца, в котором она усматривала предательство; ей и Роджеру предстояло морское путешествие, но на разных кораблях, которые проплывут друг мимо друга ночью.

– Ах, Роджер! – воскликнула Джорджина после не долгого молчания. – Я вижу обручальное кольцо. Как странно! Вот уж никак не ожидала! Увы, увы! Оно исчезло, и я так и не поняла, кому из нас двоих оно пред назначено. Погоди, появилось что-то еще. Кажется, зал суда. Никакой связи с предыдущим. Я вижу судью в красной мантии, отороченной горностаем, и в пышном парике. Он рассматривает серьезное дело. Мы с тобой тоже там и очень боимся – беспокоимся друг о друге. Но кто из нас на скамье подсудимых, сказать не могу. Все расплывается… расплывается. Только что было лицо судьи, а теперь… теперь…

Внезапно Роджер почувствовал, как напряглись ее пальцы. В следующее мгновение она вырвала руки и испуганно закричала:

– О нет, нет! О Боже, этого не может быть! Я не верю!

Резким движением руки она смахнула графин со стола, и он разбился о ножку лакированного шкафчика, а вода выплеснулась на цветастый абиссинский ковер. Джорджина широко раскрыла глаза, и лицо ее исказила гримаса, сделавшая ее похожей на Медузу Горгону. Она застонала, всем телом подалась вперед и закрыла лицо руками. Роджер вскочил, быстро обогнул столик и положил руки на ее поникшие плечи.

– Джорджина! Дорогая! – вскричал он. – Что тебя так напугало? Что ты увидела, скажи мне ради Бога!

Она не отвечала, и он легонько потряс ее, а потом, отведя в сторону черные локоны, нежно поцеловал в шею.

– Ну, дорогая моя, – пробормотал он. – Скажи же мне, прошу тебя! Что тебя так расстроило?

– Это… это была виселица, Роджер, – с трудом выговорила она, заливаясь слезами.

Красиво очерченные губы Роджера плотно сжались, синие глаза сощурились – он не хотел верить ужасному предзнаменованию, но все же слегка побледнел. Джорджина унаследовала дар провидения от матери-цыганки, и ее предсказания довольно часто сбывались. Роджер это знал и не мог отнестись к словам своей подруги легкомысленно. Но, не желая выдать своего волнения, спокойно произнес:

– Ну же, радость моя, перестань. На сей раз воображение сыграло с тобой злую шутку. Ты же сама говорила, что твои видения быстро исчезают и в них невозможно разобраться.

– Нет! – воскликнула она, подавив рыдания. – Говорю тебе, это была виселица! Я видела ее так ясно, что смогла бы изобразить все неровности на деревянных столбах. И… еще… веревочную петлю.

Она вновь разрыдалась, и Роджер, подхватив ее на руки, поднял из кресла. Она была чуть выше среднего роста и обладала пышными формами, которые в XVIII веке так ценили любители женской красоты, так что вряд ли ее можно было назвать пушинкой. Но молодой человек, натренированный верховой ездой и фехтованием, без особых усилий отнес Джорджину на позолоченную кушетку и осторожно уложил на желтые атласные подушки.

Именно здесь, в этом будуаре с экзотическим убранством, грациозно расположившись на кушетке, леди Этередж, столь же прелестная, сколь и надменная, обычно принимала самых близких друзей, развлекая их своими меткими насмешками. Но сейчас она не выглядела надменной, и ей было не до колкостей. Она искренне верила в свой природный дар и очень страдала, разом превратившись в маленькую напуганную девочку.

Роджер взял со столика ароматические соли – они очень нравились Джорджине, но она редко ими пользовалась, – сбегал в расположенную рядом огромную спальню, намочил одеколоном из флакончика резного стекла носовой платок и, вернувшись, приложил платок ко лбу девушки. Некоторое время он поглаживал ее руки, шепча слова утешения, но, поняв, что все усилия его тщетны, отошел к окну, решив переждать бурю и дать Джорджине возможность выплакаться. Девушка то и дело прикладывала батистовый носовой платок к огромным черным глазам, под которыми от длинных ресниц, казалось, легли тени.

Была суббота, последний день марта 1788 года. Уже двадцать семь лет Англией правил Георг III, а молодой Питт, которому было всего двадцать восемь, четыре с лишним года являлся его премьер-министром. Оппозиция, возглавляемая Чарльзом Джеймсом Фоксом, представляла интересы дворян-либералов и не утратила своего влияния, но судьбы Британии находились в руках абсолютного до недавнего времени властителя – короля и блистательного идеалиста, почти неспособного на компромиссы, сына знаменитого спикера палаты общин Уильяма Питта Старшего.

Перед самым приходом Питта Младшего к власти метрополия потеряла американские колонии. В период между 1778-м и 1783 годом Британия оказалась одна во враждебном окружении и изо всех сил старалась сохранить наиболее ценные владения в далекой Америке, в то время как ей самой угрожали на всех морях союзные силы Франции, Испании и Голландии; кроме того, ее действия сдерживались вооруженным нейтралитетом России, Пруссии, Дании, Швеции и Австрии, объединившихся против нее.

Она вышла из этой отчаянной борьбы гордо и смело, нанеся противникам удары более тяжелые, нежели те, от которых пострадала сама, но страна была настолько измотана этой борьбой, что почти все население считало свою родину навсегда побежденной, обреченной отныне, в силу своего изолированного островного расположения, играть второстепенную роль среди остальных держав. Однако колоссальный труд и способности молодого Билли Питта как в сфере промышленности, так и в сфере международных отношений за четыре неполных года снова вывели страну на первое место в мире. Его финансовый гений способствовал ее процветанию, а поистине широкие взгляды привлекли к Англии немало друзей. В 1786 году Питт решил избавить Британию от ее самой мучительной болезни – многовековой вражды с Францией – и подписал с нею торговый договор, благодаря которому между двумя странами стали быстро развиваться добрые отношения. Он также успешно провел переговоры и подписал соглашения с Голландией и прусским королем, сформировав таким образом Тройственный союз против возможной агрессии в будущем. Со времен Версальского мира, заключенного в 1783 году, Питт своей мудрой политикой сделал больше, чем любой другой государственный муж, и казалось, в Европе теперь надолго установились мир и спокойствие.

Роджер Брук испытывал законную гордость при мысли, что и он внес свою, хоть и малую, лепту в создание нового альянса. Последние пять месяцев он старался не думать о работе, наслаждаясь почти забытым ощущением безопасности и благополучия, которые мистер Питт снова вернул жителям Англии.

Несколько недель отдыха Роджер провел с родителями – отставным адмиралом и леди Мэри Брук – в своем доме в предместьях Лимингтона, в Хемпшире; остальное время он жил в Лондоне, часто заходя на галерею парламента послушать ученые, хорошо взвешенные, но унылые выступления Эдмунда Бэрка, мелодичные, полные внутренней силы, красноречивые высказывания Фокса и быстрые, колкие ответы молодого премьер-министра. Но большую часть времени он посвящал своей подружке-сорванцу, которая сейчас превратилась в прелестную леди Этередж.

Встретившись после четырехлетней разлуки, они взглянули друг на друга по-новому. Почти весь ноябрь они танцевали, веселились, вместе ужинали, охваченные первой страстной любовью. С тех пор Роджер стал частым гостем здесь, в «Омутах», самом сердце лесов Суррея, неподалеку от Рипли, где царила блистательная роскошь, так гармонировавшая с яркой натурой Джорджины. Великолепный дом, построенный Уильямом Кентом полвека назад, являл собой типичный образец псевдоримской архитектуры. Сорокафутовые колонны поддерживали полукруглый портик с куполообразной крышей; по обе стороны от него разбегались широкие лестницы, которые, закругляясь, выходили на террасу, огороженную балюстрадой, – она имела добрую четверть мили в длину и была украшена вазами, ступени между ними вели на широкий луг, полого спускавшийся к озеру, давшему имя усадьбе. Кент, отец английских садов, заложил широкие цветочные куртины и тенистые дорожки в каждом конце террасы, а природа как нельзя лучше отвечала его замыслам – дом и озеро располагались на дне неглубокой долины, образуя потаенный лесной рай, со всех сторон окруженный соснами и серебристыми березами.

Пришла весна, и голубые и желтые крокусы веселыми звездочками расцветили траву под нарядными деревьями, а на краю леса уже зацветали нарциссы, осененные нежной изумрудной зеленью лесных зарослей. Царившее здесь уединение не нарушало даже присутствие садовника – согласно строгому приказу ее милости, ни один из тридцати работников, занятых уходом за садами, не смел появляться перед окнами будуара после ее пробуждения в десять часов утра.

Такой покой, величие и красоту можно найти только в Англии, но в сердце молодого человека жила тревога. Он нежно любил Джорджину. Они вместе росли, и его чувство к ней лишь усиливалось оттого, что он вел себя не только как возлюбленный, но и как брат. Однако в последнее время Джорджина стала вспыльчивой, и ее предсказание виселицы, якобы уготованной одному из них или им обоим, взволновало Роджера гораздо больше, чем ему хотелось бы признаться.

Через несколько минут, когда девушка перестала всхлипывать, Роджер подошел к ней и поцеловал ее все еще мокрую от слез щеку.

– Любовь моя, – сказал он как мог проникновеннее, – умоляю, выбрось из головы ужасное видение. Ты не хуже меня знаешь, что все это – не более чем возможные варианты того, что может произойти. Они как тропы, но право выбора за нами, и мы можем не ходить по ним, чтобы не очутиться в приготовленной нам судьбой ловушке. Твои предсказания не всегда сбывались, вместо большой беды случалась маленькая неприятность, а то и вовсе удача. Так может быть и на этот раз, если мы окажемся смелыми и решительными и если будет на то Божья воля.

Джорджина обладала слишком твердым характером, чтобы паниковать, и спокойно сказала:

– Ты прав, душа моя, но, должна признаться, меня напугало это видение – однажды я предсказывала бедному капитану Койнему виселицу, а через год он уже болтался на ней в Сетли-Хит.

– Да что ты! – удивленно воскликнул Роджер. – Ведь Койнем – разбойник с большой дороги, о котором ты мне рассказывала. Он тебя поймал в Нью-Форесте, когда тебе едва исполнилось семнадцать, лишил невинности, а заодно и драгоценностей. Выходит, ты потом еще встречалась в этим бандитом? Иначе как бы ты могла предсказать ему судьбу?

– Не стану отрицать, – улыбнулась Джорджина. – Дик Койнем был почти так же красив, как ты, дорогой Роджер, и справедливости ради следует сказать, что он скорее уговорил меня, чем лишил невинности силой. Я никогда не сожалела об этом. Потерять девственность подобным образом – это так романтично!

– Не романтично, а легкомысленно! Ты просто потеряла голову, иначе не отдалась бы известному негодяю. Да как ты могла?!

– А почему бы и нет, сэр? – Джорджина слегка приподняла брови. – Вскоре после моей первой встречи с ним я была представлена ко двору и весь тот сезон проводила ночи с самыми красивыми кавалерами двора. А когда вернулась в Хайклиф, появился ты, но очень скоро уехал во Францию. Надеюсь, ты не забыл, что женитьба папы на цыганке закрыла перед ним двери домов аристократов, и мне пришлось жить в полном уединении. Я изнывала от тоски. У меня не было даже самого завалящего ухажера, который подарил бы мне хотя бы ленты. И когда однажды, во время верховой прогулки, я снова встретила Дика Койнема, то, само собой, стала его тайной возлюбленной. По ночам убегала из дому, чтобы посмотреть, как он грабит экипажи, а потом заняться с ним любовью. У нас в карманах звенели краденые гинеи. Он был смелый, веселый парень, и, клянусь, бывали минуты, когда я буквально умирала от восторга.

– Джорджина, ты безнадежна! – пробормотал Роджер, грустно покачав головой.

Она рассмеялась низким грудным смехом:

– А ты, дорогой мой, ужасный сноб. Тебя шокирует, что я выбрала в любовники разбойника с большой дороги? С того самого дня, когда я сделала из тебя, школьника, мужчину, я никогда не скрывала, что рождена распутницей, и не собираюсь отказывать себе в удовольствиях. Меня совершенно не интересует, чем мужчина зарабатывает себе на жизнь, главное, чтобы он был красивым, аккуратным и веселым. Думаешь, бедный Дик, плативший за золотой галун на своих костюмах крадеными деньгами, был хуже тех лощеных господ, которые брали подачки у короля, голосуя в парламенте в ущерб своим интересам?

– Не, я так не думаю. Я просто боюсь, что твое презрение к приличиям однажды навлечет на тебя большую беду.

– Если такое случится, я буду считать, что судьба ко мне крайне несправедлива. Мужчины не упускают шанса получить удовольствие, а почему женщинам нельзя? Когда ты был во Франции…

Он улыбнулся, жестом остановил ее и сказал:

– Все это правда. Я развлекался с милашками, чье происхождение не позволяло им быть представленными ко двору, и хорошо знаю: соус, годный для гуся, сгодится и для гусыни. Но люди смотрят на это по-другому. И если нам придется расстаться, дорогая моя, молю тебя сдерживать свои порывы.

Подверженная быстрой смене настроений, Джорджина вдруг нахмурилась:

– Ты подумал о моем видении?

– Нет, – поспешно ответил он, злясь на себя за то, что расстроил ее.

– Роджер, для меня ты – открытая книга. Но не беспокойся. Я никогда больше не стану подругой разбойника и не буду болтаться на виселице как соучастница его преступлений. Дик Койнем – исключение. Он был настоящим романтиком. А в большинстве своем лесные разбойники – вонючие, неграмотные, подлые жулики, и ни одна женщина, тем более такая привередливая, как я, даже не подойдет к ним. Скорее ты, в силу своего мужского темперамента, можешь совершить непреднамеренное убийство. Женщина же, в данном случае я, вряд ли прольет чью-то кровь.

– Я буду осторожен. Но, судя по твоим словам, если глупость или поспешность приведет нас на кривую дорожку, мы окажемся на ней вместе.

– Роджер, дорогой! – Она положила ладонь на его руку. – Иначе и быть не может, раз судьбы наши так тесно переплелись! В трудный час мы примчимся на помощь друг другу хоть с края света. Страсть может растаять, как воск, и исчезнуть, и в этом смысле мы с тобой – не исключение. Но нас связывает не только страсть. Мы будем любить друг друга до самой смерти.

Он поднес ее руку к губам:

– В этом ты права, и ни временные разногласия, ни долгие разлуки не разорвут эту дивную связь, которой я дорожу больше, чем жизнью. Но скажи мне, что ты подумала, увидев обручальное кольцо? Кому, по-твоему, оно может быть предназначено?

– Этого я не знаю. Просто по глупости я решила, будто смогу предсказать наше совместное будущее, чего раньше никогда не делала, и получилась путаница. Учитывая, что я уже замужем, вряд ли оно предназначено мне.

– Тут ты не права. Хамфри, носясь на лошади, может сломать себе шею; или умереть от апоплексического удара, если будет закладывать за воротник так, как сейчас.

– Я не желаю ему зла, – вздохнула Джорджина, – но в последнее время наши встречи стали для меня не выносимы. Сначала мы нравились друг другу, но теперь между нами не осталось ни дружбы, ни уважения.

Роджер иронически усмехнулся:

– Ты выбрала его из многочисленных поклонников потому, что твое сердце не устояло перед «Омутами». Теперь ты получила усадьбу, а он не тревожит тебя, позволяя жить как тебе заблагорассудится. По-моему, тебе не на что жаловаться.

– Через год после свадьбы мы договорились, что каждый будет жить своей жизнью, и до прошлой осени он не беспокоил меня. Но теперь он время от времени сует нос в мои дела, а я этого не выношу.

– Ты никогда мне об этом не говорила.

– Просто не было необходимости. Он устраивает мне сцены при каждой нашей встрече не из ревности, а потому, что ему досадно: он больше не может наслаждаться жизнью, как я, все, что ему осталось, – это лошади и бутылка. К тому же он очень боится стать посмешищем в глазах окружающих, если о моих похождениях начнут говорить. Не исключено, что спиртное повлияло на его рассудок. В таком случае его просто придется изолировать, и тогда он может прожить до ста лет. Так что ты женишься гораздо раньше, чем я стану вдовой и получу возможность во второй раз пойти к алтарю.

– Я не собираюсь жениться, – заявил Роджер, – мне не улыбается перспектива быть прикованным на всю жизнь к одной женщине. Но возможно, кольцо предназначено нам обоим? Джорджина, ты выйдешь за меня замуж, если когда-нибудь станешь свободной?

– Конечно нет! – воскликнула она, округлив глаза. – Ты очень мил, но выйти замуж за тебя было бы ужасно глупо. Именно брак наповал убивает любовь, которая могла бы продлиться всю жизнь. Уверена, мы возненавидим друг друга уже через год после свадьбы.

– Нет, этого не может быть. У нас столько общего, мы никогда не скучаем друг с другом. Если даже страсть угаснет, мы все равно будем счастливы.

– Роджер, посмотри правде в глаза, – сказала молодая женщина с нежным укором. – Не прошло и пяти месяцев, как мы с тобой стали любовниками, а ты уже привык ко мне, считаешь, что я никуда не денусь, а может быть, и скучаешь немного со мной.

– Это не так! – с жаром вскричал Роджер.

– Так, дорогой мой. Иначе ты не попросил бы меня пригласить твоего друга лорда Эдуарда Фицдеверела на уик-энд. Видимо, тебе уже не хватает моего общества и возникла потребность в общении с кем-то еще.

– Перестань! Это чушь! Когда приходят гости, ты вынуждена занимать их, а не меня, но я не обижаюсь. Что же касается Друпи Неда[1], то мне просто захотелось показать ему твой чудесный дом. К тому же мне будет с кем побеседовать, кроме твоего отца и герцога, и таким образом я не наговорю грубостей мистеру Фоксу.

– Не любишь ты мистера Чарльза! – рассмеялась Джорджина. – А ведь он очень любезный и к тому же одаренный человек.

– Он интересен и любезен без меры. Но мне не нравится его политика. Какой бы законопроект ни обсуждали в парламенте, он с помощью интриг старается его провалить, если даже этот проект идет на пользу стране и обществу.

– Для лидера оппозиции это естественно.

– Но в некоторых случаях правительство вправе ожидать от оппозиции поддержки, особенно если речь идет о благе народа, – ответил Роджер. – Увы, Фокс не в силах побороть свою ненависть к министрам, хотя бы и в крайней ситуации. Он – раб неуправляемых амбиций и будет цепляться за любую возможность войти в правительство. Подтверждением тому может служить его бесчестное соглашение с лордом Нортом в восемьдесят третьем году. Это был один из самых не приглядных поступков, когда-либо очернявших британскую политику, и почему ты решила выбрать себе в друзья такого человека – ума не приложу.

Джорджина пожала своими роскошными плечами:

– У меня по меньшей мере три убедительных довода. Во-первых, Чарльз нравится мне как человек. Во-вторых, твой кумир мистер Питт – грубый, неотесанный отшельник, презирающий общество, и раз я не могу пригласить к себе премьер-министра, мне вполне подойдет лидер оппозиции. В-третьих, правление мистера Питта не вечно, и когда он уйдет, жильцом дома номер десять по Даунинг-стрит станет Чарльз. Тогда, Роджер, я могу сделать тебя армейским казначеем, как и обещала, когда нам было по пятнадцать лет.

– Насчет мистера Питта ты не права. – К Роджеру вернулось хорошее настроение, и он улыбнулся. – Он очень скромен, а назвать его грубым и неотесанным, да еще отшельником, было бы несправедливо. Ночами, пока твой мистер Фокс держит речи перед дамами в Карлтон-Хаус или проигрывает тысячи фунтов у Брука, мистер Питт трудится на благо народа. А что касается твоего предложения относительно самого доходного места в королевстве, я очень тебе признателен, но скорее сдохну с голода в сточной канаве, чем приму его из рук Чарльза Джеймса Фокса.

– Ах-ах! – поддразнила его Джорджина. – Какие у нас принципы!

Роджер не обратил внимания на шпильку:

– Приедет ли с мистером Фоксом миссис Армистед?

– Да. Его «дорогая Бетти» стала скорее официальной спутницей, чем просто любовницей. Теперь он редко покидает Лондон без нее, а в промежутках между парламентскими сессиями живет у нее в Чертси. Она имеет кое-какое образование и недурна собой, хотя, будучи некогда простой служанкой, достигла своего нынешнего положения сомнительными путями.

– Как же его светлость Бриджуотер и его сестра стерпят ее присутствие? Если леди Амелия Эджертон такая же пуританка, как и ее брат, мне кажется, они будут задирать нос.

– Все обойдется, – весело ответила Джорджина. – Они наши старые знакомые, и я хорошо знаю их вкусы. Его светлость будет бесконечно счастлив поговорить с папа о каналах и угольных шахтах, а леди Амелия, как любая старая дева, жить без скандалов не может. Ради нее я и пригласила этого старого повесу, Джорджа Селвина. Пусть развлекает ее.

– Совсем забыл, что тебе легко удается собирать у себя людей, совершенно несовместимых друг с другом, рассмеялся Роджер.

– Это ничуть нетрудно и моим гостям очень нравится. Надо только немножко подумать и проследить, чтобы каждый гость нашел себе пару по интересам, а когда им хорошо, то до остальных гостей им уже нет никакого дела.

– И все равно ты, моя дорогая, еще в большей степени ведьма, чем об этом говорит твоя колдовская внешность. Немногие женщины отважились бы пригласить на уик-энд политиков из противостоящих друг другу партий, даму полусвета и аристократов, промышленников и дворян, герцога-пуританина и бывшего члена клуба Адского Огня, не опасаясь, что эта смесь может оказаться взрывоопасной.

– Прибавь еще дипломата, – с улыбкой произнесла Джорджина. – Кажется, я забыла сказать тебе, что приедет граф Сергей Воронцов, русский посол.

– И кто будет с ним в паре? – вскинув бровь, спросил Роджер.

– Ну, я просила его занять меня, – с ангельской улыбкой ответила Джорджина, – поскольку ты будешь играть в нарды со своим Друпи Недом.

– Если вспомнить, что Нед не женщина, это вряд ли можно назвать равноценной заменой.

– Нет, это так и есть. Разговоры с другом будут развлекать тебя до самого понедельника, а я еще не встречала женщины, способной занять мое внимание более чем на час или два.

– Что за человек этот московит?

– Он из очень родовитой семьи. Отец его служил канцлером при императрице Елизавете. Одна его сестра была любовницей несчастного императора Петра Третьего, а другая, княгиня Дашкова, принадлежала к противоположному лагерю и сыграла большую роль в заговоре, в результате которого нынешняя императрица Екатерина Вторая сместила своего мужа и узурпировала трон.

– Я хотел бы узнать, что он за человек.

– Он смуглый, довольно молодой, с умным волевым лицом и, отважусь заметить, натура весьма загадочная. Под внешним лоском проглядывает нечто варварское, что привлекает к нему женщин. Этой зимой я встречала его у герцогини Девонширской, и в первый же раз он весьма деликатно, но настойчиво дал мне понять, что хочет стать моим любовником.

Роджер нахмурился:

– Сдается мне, ты пригласила его, чтобы вызвать мою ревность.

– Ну конечно же нет! – весело воскликнула Джорджина. – Мы оба, слава Богу, слишком искушены, чтобы обращать внимание на подобные собственнические чувства. Разве мы, став любовниками, не договорились, что ни единый упрек в неверности не омрачит нашу дружбу?

– Помню! – Роджер подошел к окну. Его темно-синие, унаследованные от матери-шотландки глаза стали еще темнее. – Однако не тот у меня характер, чтобы молча наблюдать за тем, как другой мужчина добивается твоей благосклонности.

Джорджина потянулась и зевнула:

– Тогда, дорогой мой, ты скоро станешь страшным занудой и нарушишь наш договор, что мы оба вольны предаваться случайным любовным утехам, а рассказывать о них или нет – дело вкуса; мы также договорились не обращать внимания на подобные вольности; если же интрижка перерастет в большое чувство, расстаться, не держа черных мыслей. Только на этом условии я решилась изменить мужу, да и ты полностью согласился с тем, что по-другому нельзя, что надо из бегать унылых, утомительных сцен и бесплодных обвинений.

Роджер отвернулся от окна.

– Да, так мы и договорились, – сказал он тихо, – и я буду соблюдать уговор. Но скажи мне честно, ты на мерена завести интрижку с русским?

– Ты лучше, чем кто-либо, знаешь, как быстро меняется у меня настроение, – пожала Джорджина плечами. – Откуда мне знать, что я почувствую при близ ком знакомстве с ним.

Роджер, нахмурившись, посмотрел на молодую женщину.

– В последнее время ты стала какой-то беспокойной, – с упреком произнес он, – между нами уже нет прежнего согласия, но мне и в голову не могло прийти, что расставание так близко.

– Милый Роджер, – промурлыкала она, снова став нежной. – Признаюсь, при звуке твоих шагов, приближающихся к моей спальне, мое сердце больше не бьется так часто, как прежде. Но и у тебя я не замечаю былого обожания, и если ты честен, то не можешь не признать этого. Неизбежно наступает день, когда даже лучшие друзья должны на время расстаться; дальновидные любовники так и поступают, не дожидаясь, пока огонь страсти совсем угаснет. Только в этом случае остается надежда, что пламя любви когда-нибудь снова запылает.

– Пусть так, но позволь мне остаться с тобой хотя бы до конца уик-энда. А в понедельник я уеду вместе с остальными гостями.

– Мне вовсе не хочется причинять тебе боль, – сказала она, немного помолчав. – И молю тебя, не думай, будто ты мне так наскучил, что я готова от тебя избавиться прямо сейчас. В «Омутах» весной прелестно, но я хочу собирать нарциссы в лесу только с тобой, мой милый. Оставайся еще на неделю-другую и составь мне компанию, пока не решишь, что тебе делать дальше. А сегодня вечером позволь мне обратить свои чары на Сержа Воронцова.

Роджер был слишком горд, чтобы согласиться на такие условия.

– Судя по твоему рассказу, – заметил он саркастически, – чтобы разбудить в этом северянине дикаря, потребуется немного. Прости меня, но я должен сказать, что ты слишком торопишься.

– Нет, ты ошибаешься, – прошептала она по-прежнему нежно. – Признаюсь, он очень меня заинтриговал, но я вполне могу подождать, пока мы не расстанемся с тобой, разумеется, если позволят обстоятельства. Видишь ли, Чарльз знает, что этот русский мной заинтересовался, потому и спросил в письме моего позволения привезти Воронцова сюда.

– Дьявол возьми этого Чарльза Фокса! – со злостью закричал Роджер. – Будь проклят он сам и его политические интриги!

– Ну образумься, милый мой. Мне ничего не стоит оказать ему эту услугу, если я увижу, что мои склонности совпадают с его интересами.

– Но ты ведь ничего не потеряешь, если на время отложишь это дело?

– Кто знает. Боюсь, так можно все потерять. Говорят, эти русские столь же горды, сколь отважны. После данных мне клятв он приедет сюда, полный надежд. Если я никак не отвечу на его чувства, он решит, что я просто посмеялась над ним, и не простит мне этого.

Роджер помрачнел:

– Ты, должно быть, давно знала, что он приедет, а мне ничего не сказала. Тебе недостало смелости открыть мне правду.

– Я хотела, но потом передумала, понимая, как болезненно ты это воспримешь, и, чего доброго, поведешь себя как ревнивый муж. Так оно и вышло.

– Напротив, сударыня, я уложил бы чемоданы и освободил вас от своего присутствия. Я мог бы сделать это сейчас, если бы Нед не ехал сюда по моему приглашению. Надеюсь, в силу сложившихся обстоятельств я вправе просить вас о том, чтобы вы избавили меня от унижения и не занимались с Воронцовым любовью, пока я нахожусь в вашем доме.

– Роджер, ты меня утомляешь, – вздохнула Джорджина. – Эти пять месяцев я была тебе верна, но теперь призываю вспомнить о нашей договоренности. Прежде чем Атенаис де Рошамбо отдала тебе свое сердце, ты уже отчаянно любил ее, однако, как ты сам мне говорил, это не помешало тебе развлекаться с любовницами. Откуда же тогда твоя ревность? Ведь мои отношения с Воронцовым никак не скажутся на моем глубоком чувстве к тебе. Кроме того, как я уже говорила, возможно, русскому достанется всего несколько поцелуев.

– Если ты это мне обещаешь, я больше ни слова не скажу.

Джорджина медленно поднялась, расправила складки на широкой юбке своего бархатного платья и выпрямилась во весь рост. Они смотрели друг другу в лицо, красивые, страстные, упрямые.

– Я уже говорила вам, сэр, – твердо заявила Джорджина, – все будет зависеть от того, насколько он мне понравится при близком знакомстве. Я не выношу, когда мне ставят условия, и не буду ничего обещать.

Вдали зазвучал дорожный рожок.

– Ах! Едут! Надо бежать вниз, к папа, встречать гостей.

Она собиралась уйти, но Роджер схватил ее за руку.

– Будь я проклят, если позволю тебе дурачить меня! – закричал он в гневе.

– Посмотрим! – отрезала она, глаза ее пылали. – Будьте любезны запомнить, что с этого момента я запрещаю вам входить в мои комнаты и буду делать то, что захочу!

И, высвободив руку, Джорджина величественной походкой вышла из комнаты.

Друпи Нед – кличка однокашника Роджера Брука, Эдуарда Фицдеверела. Друпи (droopy) – сутулый (англ.).

Глава 2. Проигранное сражение

Роджер догнал Джорджину на верхней площадке главной лестницы. В просторный вестибюль на первом этаже выходили двери четырех гостиных; на пороге одной из них появился отец Джорджины, полковник Терсби. Он обожал и страшно баловал свою дочь и почти все время жил у нее, хотя и сам владел двумя домами.

Увидев полковника, Роджер отвесил Джорджине церемонный поклон и предложил ей руку. Она взяла его под руку, а другой подобрала широкие юбки. Когда по широкой пологой лестнице они спустились в вестибюль, на лицах их не осталось и следа дурного настроения, но сердца после ссоры еще бились с удвоенной скоростью.

Входная дверь была распахнута, и возле нее суетились лакеи в ливреях. Оказалось, это приехали лорд Эдуард Фицдеверел и мистер Селвин. Оба были членами Уайт-клуба; лорд Фицдеверел, узнав, что мистер Селвин тоже собирается в «Омуты», привез его из Лондона в своем экипаже.

Друпи Нед, тощий и очень высокий молодой человек с бледно-голубыми глазами и крючковатым носом, был года на три старше Роджера. Свое прозвище он получил из-за особенностей фигуры, которые, однако, не помешали ему стать настоящим щеголем, а ленивые манеры лорда контрастировали с его живым и необычайно глубоким умом.

Джордж Селвин выглядел моложе своих семидесяти лет. Глядя на его спокойное, кроткое лицо, никто не поверил бы, что в юности он слыл в Лондоне большим повесой. Джордж Селвин обладал проницательностью, дружелюбным нравом и имел бесчисленное множество друзей, относясь с одинаковым вниманием к королеве Шарлотте и к цветочнице Бетти с Сент-Джеймс-стрит.

Согласно этикету тех времен, оба джентльмена галантно поклонились Джорджине, а она ответила на приветствие глубоким книксеном; потом, приложив руку к сердцу, каждый из гостей обменялся поклонами с полковником Терсби и Роджером; зал наполнился гулом голосов – хозяева и гости приветствовали друг друга, перебрасывались замечаниями о дороге и о погоде, когда снова донесся звук рожка. Все остались в вестибюле дожидаться прибытия следующего экипажа.

Это приехали мистер Фокс и миссис Армистед; следом появился и русский посол. Мистер Фокс пригласил его позавтракать в Сент-Эннз-Хилл, где жила миссис Армистед, после чего граф отправился в своем экипаже вслед за ними – так его кучеру было легче найти дорогу.

Знаменитому лидеру оппозиции шел сороковой год. Его большое тело было по-прежнему полно сил, но на смуглом лице проступали следы разгульного образа жизни, которому он предавался с тех самых пор, как отец забрал его, четырнадцатилетнего, из Итона, привез в Париж и бросил в объятия порока. В молодости мистер Фокс был щеголем, предводителем юных фатов, которые шокировали весь город своими экстравагантными костюмами. Но с годами он перестал следить за собой. Его тронутые сединой черные волосы были плохо причесаны, и он даже не старался хоть немного втянуть свой огромный, безобразный живот.

Миссис Армистед, дама неопределенного возраста со следами былой красоты, демонстрировала завидную сдержанность в манерах и выборе туалета – она явно отдавала себе отчет в том, что на фоне своего яркого, как солнце, любовника выглядит бледной луной.

Роджер приветствовал обоих со всей возможной любезностью, но тут же забыл о них и устремил взгляд на графа Воронцова. Его внешность в точности соответствовала описанию Джорджины.

Графу на вид было не больше сорока, весь его облик говорил о сильной, страстной мужской натуре. Он был среднего роста, хорошо сложен и очень смугл. Плоское лицо, высокие скулы и блестящие черные глаза позволяли предположить, что в его жилах течет татарская кровь. Граф носил костюм, явно сшитый в Лондоне, но парик и роскошные драгоценности, украшавшие его ворот и пальцы, выдавали в нем иностранца.

Прежде чем поклониться Джорджине, граф на мгновение задержал на ней взор, и улыбка озарила его мрачное лицо, придавая ему странное очарование. Это было нечто большее, чем простая приветливость или восхищение, скорее самоуверенность, и Роджеру захотелось дать графу пощечину.

Русский посол заговорил на хорошем французском языке. Двое его слуг внесли в дом небольшой кожаный сундучок с круглой крышкой. Граф взял руки Джорджины в свои, поцеловал их и осыпал молодую женщину щедрыми комплиментами. Он молил ее принять маленький подарок, недостойный пустяк, предположив, что забавы ради она может нарядить в него одну из своих служанок. Тут Воронцов подозвал своих людей.

Прожив во Франции пять лет, Роджер в совершенстве знал французский и понял все, что говорил граф; он не удивился, когда двое слуг, опустившись перед Джорджиной на колени, открыли сундук и вынули из него роскошный наряд. Роджер, как и все остальные, был очарован великолепием подарка.

Это оказался праздничный костюм русской крестьянской девушки – юбка и корсаж; филигранная вышивка сияла как радуга. К костюму прилагались прозрачные белые нижние юбки, пара красных кожаных сапожек и чудесный головной убор, украшенный золотыми монетами.

Джорджина вскрикнула от восторга, а Воронцов еще раз поклонился.

– Если миледи, прежде чем бросить своей служанке эти тряпки, изволит примерить их, – произнес граф своим сильным голосом, – то обнаружит, что они ей впору.

– Но, господин граф! Откуда такая уверенность? – спросила Джорджина, во все глаза глядя на графа.

Русский самоуверенно улыбнулся, показав свои крепкие белые зубы:

– Если нет, моему слуге не избежать порки, мошеннику были выданы деньги, чтобы он получил точные мерки у вашей портнихи.

– Сэр, я бесконечно благодарна вам за подарок, – прерывающимся от волнения голосом сказала Джорджина и обратилась к одному из своих лакеев: – Томас! Отнеси этот наряд Дженни. Скажи, что я велю ей выгладить его и повесить в мой гардероб.

Лакей принял у слуг графа костюм, а Джорджина взяла посла под руку и повела через зал в гостиную. Остальные последовали за ними. Шествие замыкали Друпи Нед и Роджер.

Мистер Брук, рассеянно слушая болтовню друга, втихомолку проклинал русского графа. Отец выплачивал Роджеру всего триста фунтов в год. Собственных средств молодой человек не имел, но этих денег ему бы хватало, если бы не его манера одеваться, а за последние месяцы он изрядно поиздержался на подарки Джорджине. Однако для модной дамы его презенты были сущими пустяками, не то что великолепное подношение этого иностранца. Тем более, что Джорджина любила наряды, и едва ли можно было приготовить для нее лучший сюрприз.

Пройдя через длинную анфиладу залов, гости оказались в оранжерее, расположенной в юго-западном крыле дома. Это было не просто помещение, где содержались субтропические растения – цитрусовые деревья, банановые пальмы, мимозы и камелии, – Джорджина, проводила здесь большую часть времени, и поэтому в альковах стояли диваны, кресла и столики.

На столиках мужчин ждали вина и более крепкие напитки, а женщин – чашки с горячим шоколадом.

– Джордж, – обратился полковник Терсби к Сел вину, протягивая ему бокал мадеры, – вы не бывали в последнее время на каких-нибудь экзекуциях?

Вопрос был совершенно естественный – хотя Селвин не отличался ни чудовищной внешностью, ни странным поведением, все знали, что он питает неутолимую страсть к таким зрелищам, как повешения, эксгумация, – словом, ко всему, что так или иначе связано со смертью. Говорили даже, что, когда тело Марты Рей, любовницы лорда Сэндвича, было выставлено на обозрение после убийства, совершенного неудачливым ухажером, Селвин, подкупив гробовщика и облачившись в одежды наемной плакальщицы, получил возможность сидеть в головах у гроба.

– Нет, в Ньюгейте за последние несколько месяцев не было ничего интересного, – ответил Селвин и добавил, глядя на Фокса: – Мне кажется, самые отчаянные наши головорезы скрываются сейчас в парламенте.

– Ну перестаньте, Джордж! – рассмеявшись, воскликнул Фокс. – Как можете вы так резко судить своих бывших коллег, с которыми общались целых двадцать шесть лет?

– В мое время они были из другого теста, Чарльз. Милорд Чатэм ни за что бы не допустил ни импичмента такого верного слуги короны, каким был мистер Уоррен Хастингс, ни этого позорного судебного дела, которое все еще будоражит народ и грозит затянуться навечно.

– Это единственный способ предоставить индийским туземцам хоть какую-то защиту от притеснений и грабежа, чинимых служащими Компании. Сам Питт признал это, выступив с осуждением поступка Хастингса, незаконно оштрафовавшего Заминдара Бенареса на полмиллиона фунтов стерлингов; тогда он дал понять, что это не внутрипартийное дело, а тот самый случай, когда члены парламента должны голосовать, сообразуясь со своими убеждениями.

– Да, сэр, – вступил в разговор Друпи Нед, – премьер-министр не раз заявлял, что для мистера Хастингса все сложилось крайне неудачно, а во многих документах отмечается, что мы не можем вынести все подробности этого дела на публичное рассмотрение, без того чтобы не открыть секретные договоренности с некоторыми туземными князьями.

– В правительстве империи, милорд, нас заботят не столько детали, сколько общие принципы.

Нед помахал перед своим длинным носом надушенным кружевным платочком:

– Может быть, тогда, сэр, вы скажете, какими принципами руководствовался его высочество принц Уэльский, когда перед обсуждением индийского вопроса так накачал мистера Эрскина бренди, что тот в речи, обращенной к премьер-министру, выражался как торговка рыбой с Биллингсгейта?[2]

– Если вы захотите наложить ограничения на количество принимаемой перед заседанием жидкости, – опять рассмеялся Фокс, – тогда, милорд, вам придется начать с премьер-министра. Не далее как позавчера вечером он испытывал такое сильное недомогание, что не смог ничего мне ответить, – и это потому, что всю предыдущую ночь пил у милорда Бэкингема с Гарри Дундасом и герцогиней Гордонской.

– И все же, сэр, – заметил Роджер, – могу поспорить, что о манерах он никогда не забывает.

– Тут я с вами согласен. И признаю, что речь Эрскина тогда выходила за рамки приличия. Но, как заметил лорд Эдуард, принц помогал Эрскину готовиться, а всем известно, что на его королевское высочество никак нельзя положиться.

Фокс говорил, тщательно подбирая выражения, хотя у него были причины высказаться более резко. Ненависть, которую испытывал наследник престола к отцу, заставила его поддерживать оппозицию с той самой поры, как он достиг зрелости. Поскольку Фокс был для короля самым страшным врагом, молодой принц настойчиво добивался его дружбы, а великодушный государственный муж в ответ получал от парламента субсидии не на один десяток тысяч фунтов, чтобы дать его высочеству возможность обзавестись собственным домом и удовлетворять все свои экстравагантные прихоти.

Более того, когда принц отчаянно влюбился в миссис Фицгерберт, именно Фокс и миссис Армистед каждый вечер утешали его, если возлюбленная не желала его видеть. Морганатический брак между наследником короны и простой женщиной был в любом случае нежелателен, но ситуация с Марией Фицгерберт вызывала особую тревогу парламента – Мария принадлежала к Римской католической церкви, хотя и не скрывала, что готова поменять вероисповедание, если принц на ней женится.

Таким образом, когда принц, не таясь, поселил ее в новом дворце, члены парламента потребовали ответа – женат принц на Марии Фицгерберт или нет, заявив, что дальнейшая выдача субсидий, направляемых на погашение огромных долгов принца, будет напрямую зависеть от его ответа. Скандально прославившийся своим поведением молодой человек, загнанный в угол, в апреле минувшего года позволил Фоксу заявить от его имени, что он не женат на Марии. Таким образом, сделав своего ближайшего друга беззастенчивым лжецом, принц получил желаемые деньги. Миссис Фицгерберт, попав в трудное положение, через два дня заставила принца признаться графу Грею, что они поженились 15 декабря 1785 года, то есть около полутора лет назад, и Фокс, разумеется, не мог не узнать об этом.

Фокс, узнав правду от сэра Джеймса Харриса, ощутил такой стыд, что несколько дней не появлялся в парламенте, а его негодование против принца было столь велико, что они не разговаривали почти год, но, по слухам, в конце концов помирились – если с королем случится несчастье, нет сомнений, что принц призовет представленные в парламенте партии сформировать новый кабинет, а Чарльз Джеймс Фокс был слишком честолюбив, чтобы из-за личной обиды навсегда лишиться возможности стать премьер-министром.

Мужчины, собравшиеся у столика в оранжерее, ненадолго замолчали – слова Фокса напомнили им этот неприятный случай. Первым нарушил молчание полковник Терсби:

– Более узколобого и дубинноголового человека, чем наш нынешний монарх, пожалуй, не сыщешь, но даже для него слишком суровое наказание иметь двух таких сыновей.

– Вы правы, сэр, – согласился Друпи Нед. – Герцог Йоркский в грубых разгульных выходках превосходит самого принца. Из-за плебейских замашек и постоянной лжи благородные молодые люди, мои ровесники, избегают его светлости, считая общение с ним дурным тоном.

– В этом, Чарльз, Уайт-клуб имеет преимущество перед Бруксом, – улыбнулся Селвин. – Мне жаль, что вам в вашем клубе часто приходится мириться с присутствием августейших молодых распутников.

– Уже нет, Джордж, – поспешил возразить Фокс. – Вы не слышали, что его королевское высочество обратился с просьбой принять в наш клуб своего приятеля Тарлетона и Джека Пайна? Мы забаллотировали обоих, и королевские отпрыски в страшном возмущении покинули нас. С какими-то дружками они организовали собственный клуб «Уэлси» в Довер-Хаус. Теперь, говорят, генерал Гайдар-Али Смит и адмирал Пиго каждую ночь выигрывают у них по две-три тысячи гиней.

Разговор был прерван прибытием герцога Бриджуотерского и его сестры, леди Амелии Эджертон. Герцогу минуло пятьдесят, он был дурно одет и обладал отталкивающей внешностью. В детстве приемный отец не уделял ему никакого внимания, не развивал его ум. И когда герцогу исполнилось двенадцать лет, а его старший брат умер, встал вопрос о лишении его герцогского титула по причине слабоумия. Путешествие по Европе для завершения образования мало изменило его манеры и взгляды на жизнь, и после несчастливо закончившегося романа с одной из «прелестных мисс Ганнингс» герцог покинул общество и обосновался в своем поместье в Уорсли, неподалеку от Манчестера.

Именно там развился его доселе скрытый талант во всем, что касается промышленности, и в особенности угледобычи. Временами затраты на проекты по прокладыванию новых штреков приводили его на грань нищеты, но сейчас герцог считался некоронованным королем Манчестера, и только его промышленные предприятия приносили доход в размере восьмидесяти тысяч фунтов в год.

Сестра герцога, бледная старая дева, следила за порядком в его южном поместье, в Ашридже, в Харфордшире. Она была единственной женщиной, чье присутствие он терпел. Будучи ярым женоненавистником, герцог даже мысли не мог допустить, чтобы какая-нибудь женщина прислуживала ему.

Герцог привез сестру по настоятельной просьбе Джорджины, жалевшей бедную Амелию, вынужденную вести столь замкнутую жизнь; когда он хотел побеседовать с полковником Терсби о паровых машинах, то обычно приезжал один.

Отец Джорджины, стройный и изящный, с худым лицом, был примерно в том же возрасте, что и герцог, но характер имел совсем другой. Полковник много путешествовал, был начитан и слыл знатоком искусства. Благодаря его вниманию и нежной заботе природный ум дочери Джорджины развился настолько, что она могла свободно беседовать с мужчинами на самые разнообразные темы. Полковник, по натуре дилетант, когда-то служил в инженерных войсках и благодаря своей необычайной прозорливости вовремя понял, какую огромную прибыль может принести применение новых изобретений, которые сейчас завоевывали свое место в жизни. Именно это сблизило его с герцогом, с Исайей Веджвудом, сэром Джеймсом Аркрайтом и другими, и, являясь пайщиком их предприятий, полковник сумел превратить свое весьма скромное наследство в солидное состояние. Таким образом, Джорджина стала богатой невестой.

Когда собравшихся представили его светлости и леди Амелии, Джорджина предложила всем прогуляться по саду. Большинству гостей это предложение понравилось, но герцог покачал головой. Достав из кармана огромную табакерку, он извлек из нее щедрую понюшку, просыпав чуть ли не всю ее на лацканы камзола, уже и так припорошенного табаком.

– Цветы! Я их ненавижу! – воскликнул герцог. – Однажды какой-то глупец посадил их в Уорсли. Я посбивал тростью бутоны и велел все выкопать. Потеря времени и денег! Я лучше останусь здесь и побеседую с вашим отцом.

Полковник знал тему предстоящего разговора. Его друг был настолько рационален, что полностью игнорировал красоту. Будучи опытным садоводом, полковник сделал немало для улучшения парков в «Омутах» и любил прогуливаться там. Но сейчас, скрыв разочарование под маской вежливости, он заставил себя слушать рассуждения его светлости об опытах применения паровых насосов для откачивания воды из шахт, в то время как остальные отправились вслед за Джорджиной на террасу.

Все утро в прозрачном бледно-голубом небе светило солнце; наступил самый жаркий дневной час, и, хотя стоял последний день марта, в закрытой долине было тепло, как в мае. К западу от дома располагался садик, заложенный полковником Терсби три года назад, когда сюда переехала Джорджина. Сейчас молодые деревья уже распустились, а на вишнях, яблонях и сирени набухли почки. В траве виднелись маленькие соцветия крокусов и первоцветов, а длинные зеленые стрелы показывали, где зацветут нарциссы, гиацинты и тюльпаны – через месяц здесь будет настоящий рай.

Пока гости любовались открывшейся картиной, Джорджина повернулась к Воронцову, который ни на шаг не отходил от нее.

– Ваше сиятельство любит сельскую местность? – спросила она.

– Так сильно, мадам, что сам живу в сельской местности.

– Но ведь ваше посольство находится в Лондоне?

– В пригороде Лондона. Мы занимаем чудесный старый особняк в Сент-Джонс-Вуд, где-то в миле от Хемпстеда. Мой персонал настоял на том, чтобы назвать усадьбу моим именем, но вашим лондонцам трудно его произнести, так что усадьба теперь известна как Уоронзоу-Хаус. Надеюсь, вы примете мое приглашение, когда снова будете в Лондоне?

– Вы так любезны… – с достоинством ответила Джорджина. – Но посольство – иностранная территория, а у нас в Англии до сих пор действует старомодный закон, согласно которому женщина не может ступить в чужую землю без сопровождения мужа.

– Тогда я буду молить вас нарушить этот глупый закон, – улыбнулся граф. Он уже узнал от Фокса, что муж Джорджины играет далеко не главную роль в ее жизни, но упоминание о нем означало, что она не та женщина, которая позволит думать о себе как о легкой добыче. – Обещаю вам, мадам, что, хотя мой дом и считается доминионом госпожи моей императрицы, вы не будете чувствовать себя там, как в Сибири.

Намек позабавил Джорджину, но она никак этого не выдала.

– К несчастью, дело не в том, как я буду себя там чувствовать, – ответила она, – а в условностях, сударь, и бывают ситуации, которые, я полагаю, необходимо обсудить с мужем.

Они говорили по-французски, а проходивший мимо Фокс сказал по-английски:

– В четверг я встретил Хамфри. Он выходил из вашего семейного особняка на Сент-Джеймс-сквер.

– Слава Богу, меня не было в Лондоне, – едко заметила Джорджина. – Это единственный дом, где бываем мы оба; Хамфри редко задерживается больше чем на несколько дней, но я нахожу, что и это слишком много. Клянусь, он страшно меня раздражает.

– Однако он очень интересовался вами. Когда услышал, что я еду сюда, то забросал меня вопросами – ему хотелось знать, кто еще приедет, кто приезжал, когда я был здесь в прошлый раз, и в чьих домах вы гостите чаще всего, когда посещаете столицу.

Джорджина нахмурилась:

– Это просто невоспитанность! Сует нос в мои дела! Я возблагодарю Небо, когда наконец от него избавлюсь!

– Возможно, теперь уже недолго ждать, – рассмеялся Фокс, – если он будет по-прежнему пить и сломя голову носиться на лошадях. На этот уик-энд он собирался отправиться в Гудвуд и с жаром говорил о скачках по пересеченной местности на необъезженных лошадях, где намеревался одержать победу.

– Гудвуд? – вдруг сказал Воронцов. – Кажется, я там был. Это название поместья герцога Ричмондского в Суссексе?

– Да, ваше сиятельство, – опешив, ответила Джорджина. Она не слышала, чтобы посол говорил еще на каком-нибудь языке, кроме французского, и решила, что английский он знает плохо, но он, как оказалось, понял весь их разговор с Фоксом, что расстроило Джорджину. Теперь граф узнал о ее отношениях с мужем. Она противилась попыткам Роджера навязать ей свою волю, но очень ценила его чувства и не хотела обижать друга. Если к вечеру ухаживания русского стали бы слишком настойчивыми, она собиралась выставить на первую линию защиты старомодную верность супругу, но сейчас сама выбила почву у себя из-под ног.

Они шли к теплицам, и Воронцов стал пространно рассказывать о том, как вскоре по приезде в Лондон его пригласили в Портсмут посмотреть корабли британского флота, а его кучер, свернув куда-то не туда, сбился с пути. Ни граф, ни его слуги не знали по-английски ни слова, и только добравшись до лесов вокруг поместья герцога Ричмондского, они наконец нашли человека, достаточно бегло говорившего по-французски, который и показал им дорогу.

Еще час, а то и больше гости с хозяевами бродили по саду, потом обошли озеро и вернулись к дому. Джорджина проводила леди Амелию и миссис Армистед в отведенные им комнаты; полковник помог разместиться мужчинам, чтобы все могли переодеться и привести себя в порядок к обеду.

Когда Роджер приехал в «Омуты», Джорджина поселила его в спальне мужа, теперь пустовавшей. Туда вела дверь прямо из будуара. Таким образом приличия были соблюдены, и Роджер мог входить к Джорджине в любое время, не опасаясь, что его увидят в главном коридоре.

Скинув камзол и бросив его на кровать, Роджер нерешительно посмотрел на дверь, ведущую в будуар. Он почти было решил проигнорировать запрет Джорджины и войти к ней, надеясь на примирение. Их роман был поистине удивительным, и, хотя в последнее время они стали немного раздражать друг друга, Роджеру было грустно думать о разлуке с возлюбленной.

Продолжая смотреть на дверь, Роджер вспоминал часы, проведенные по другую ее сторону в радости и веселье. О том, чтобы Джорджина ему наскучила, не могло быть и речи, и он отказывался верить, что надоел ей. Возможно, Джорджина и права, утверждая, что ничем не сдерживаемая страсть у таких непостоянных натур, как Роджер и она сама, недолговечна и может вспыхнуть снова лишь после разлуки. Но расставаться, в этом Роджер был уверен, им пока рано, тем более из-за интриг мистера Фокса.

Засунув руки в карманы панталон, Роджер в мрачном расположении духа принялся шагать по комнате.

Фоксу, размышлял он, так же как и ему, хорошо известны амбиции Джорджины. Ей нравилось оказывать влияние на людей значительных, и она клялась Роджеру, что станет герцогиней раньше, чем седина тронет ее волосы. Напрасно она опасалась остаться привязанной к мужу еще много лет. Роджер подозревал, что Хамфри Этередж умрет скоро, и тогда Джорджина будет вольна в выборе спутника жизни. Если Фокс придет к власти, Джорджина, оказав ему услугу, вполне может рассчитывать на то, что король по ходатайству Фокса пожалует ее второму мужу титул герцога. В этом, по мнению Роджера, и заключалась суть негласного договора между ними. Фокс, как представитель оппозиции, видимо, затеял очередную интригу против правительства и, нуждаясь в поддержке Воронцова, решил использовать в своих целях миссис Этередж. Правда, Джорджину, унаследовавшую от матери цыганскую кровь, ничто не могло заставить лечь в постель с мужчиной, который ей не нравился. Именно на это и надеялся Роджер. Но Фокс очень ловко разыграл свою карту. Он знал страсть Джорджины ко всему необычному. Рассчитывал он и на то, что скрывающиеся под коспомолитическим лоском русского варварские черты привлекут чувственную натуру Джорджины.

Во время прогулки по парку Роджер держался подальше от Джорджины, но по выражению ее лица понял, что русскому удалось не только заинтересовать, но и очаровать ее. А это, Роджер по опыту знал, уже половина победы. Полная же победа – дело времени и случая.

Осознав слабость собственных позиций, Роджер впал в отчаяние. Он плыл по течению их неофициального медового месяца, длившегося чуть ли не полгода, со всем пылом юности – отдался Джорджине душой и телом и теперь не мог предложить ей ничего нового.

Казалось, у него нет выбора, он вынужден проглотить горькую пилюлю и наблюдать триумф соперника, о появлении которого узнал совсем недавно. Один лишь вопрос оставался открытым: наградит ли его прелестная Джорджина парой рогов в этот уик-энд?

Если принять в расчет ее настроение, то, скорее всего, не наградит. Впрочем, все зависит от того, как срочно потребуется Фоксу поддержка Воронцова. И раз Джорджина повела себя как женщина совершенно независимая, она вполне может ускорить события.

Роджер был сыном своего времени. Отважный, находчивый, он высоко ценил личную честь, служа цели, которая, как казалось ему, оправдывает средства, и не терзался угрызениями совести. Еще юношей он превратился в гражданина мира, и превосходное классическое образование вкупе с личным опытом привели его к некоторому цинизму в вопросах сексуальных связей. Он унаследовал от матери не только цвет глаз, но и романтический склад характера; именно поэтому его отношения с Джорджиной оказались относительно долговечными.

Если бы речь шла о любой другой женщине, он позволил бы ей уйти или же стал бы молить, проклинать, угрожать самоубийством, добиваясь верности. Но Джорджина не была для него ни светом в окошке, ни объектом безумной страсти. Она выросла вместе с ним и в то же время сама по себе, и, хотя Роджер готов был, поцеловав ее, уехать месяца на три, все его романтические чувства восставали при мысли, что их прощание окажется запятнанным ее неверностью, в то время как он еще находится в доме.

Роджер бросил еще один неуверенный взгляд на дверь в будуар. Скажи он Джорджине, что ему по-настоящему больно, она, Роджер в этом не сомневался, не оставила бы его упрек без внимания. Но только сейчас Роджер понял, что уже слишком поздно. В эти минуты горничная Дженни помогает Джорджине одеваться и потом, когда госпожа спустится к обеду, останется там прибирать. У Джорджины нет секретов от Дженни, но Роджер не станет выяснять отношения при горничной.

Он начал одеваться; чувство тоски и одиночества с каждой минутой усиливалось. Когда часы работы Дэниела Квара на мраморной каминной полке пробили четыре, Роджер, напудренный, напомаженный, одетый в элегантный шелковый костюм цвета лаванды, стал спускаться по лестнице, полный холодной, злой решимости сорвать планы русского.

Биллннгсгейт – крупный рыбный рынок в Лондоне.

Глава 3. Отчаянная игра

Хотя английские аристократы по-прежнему садились за стол в четыре часа, в последнее время вошло в моду обедать позднее, и Джорджина назначила обед на половину пятого. Одеваясь, Роджер придумал, как посрамить русского; время для подготовки у него было.

Войдя в большую гостиную, где Джорджина обычно принимала гостей, Роджер открыл бюро орехового дерева. Он знал, что там, в футляре марокканской кожи, лежали карты для фаро. Шесть колод, все с одинаковыми рубашками, но карты в колодах имели достоинство не ниже десятки. Четыре колоды, содержавшие восемьдесят карт, использовали для игры, а оставшиеся две – для пасьянсов. Из этих двух Роджер вытащил два туза, два короля и две дамы и спрятал их: тузов и королей – в манжеты, а дам – в расположенный достаточно низко на левом бедре внутренний карман камзола.

Он предвидел, что после обеда непременно будут играть в карты, скорее всего в фаро – это была модная игра, и Джорджина ее очень любила. Роджер никогда не жульничал, но сейчас для достижения своей цели решил сделать исключение и никаких угрызений совести не испытывал.

Минут десять Роджер стоял в одиночестве у камина, потом к нему присоединился полковник Терсби. Вскоре и остальные гости стали спускаться вниз. Последней вышла Джорджина и, сделав вид, будто сожалеет об опоздании, принесла свои извинения – появляться последней было эффектно.

На Джорджине было белое платье, и ее полные обнаженные плечи – плечи смуглой Венеры – словно выплывали из пены белого шелка. Но Роджер, любуясь ею, подумал, что есть цвета, которые оттеняют ее чувственную красоту гораздо лучше. Видимо, предположил Роджер, Джорджина выбрала этот девственный цвет, чтобы заинтриговать искушенного русского.

Как только Джорджина появилась, дворецкий распахнул двустворчатую дверь и объявил, что обед для ее милости и гостей подан.

Полковник Терсби, как хозяин, подал руку леди Амелии. За ними последовали граф Воронцов с миссис Армистед. Тогда Друпи Нед поклонился мистеру Фоксу, который, в свою очередь, поклонился Джорджу Селвину как старшему из них, но, получив ответный поклон, все же отступил на шаг, подчеркнув тем самым, что среди оставшихся мужчин первым должен идти к столу младший сын маркиза Эймсбери. Замыкала шествие Джорджина с наиболее именитым своим гостем, грузным герцогом.

Почти все собравшиеся за столом считали хороший разговор не менее важной принадлежностью высшего общества, чем хорошая одежда. Остроумный ответ был возведен в ранг искусства, и люди высшего света стремились превзойти друг друга в остроумии. Из уважения к Воронцову разговор шел в основном по-французски, но даже если бы графа не было, французский все равно звучал бы – это считалось модным; то и дело слышались и латинские цитаты, но никто не произносил их, чтобы покрасоваться, и никто не трудился переводить – все их знали.

Почти два часа ели устриц, омаров, форель, лосося, молочного поросенка, седло барашка, каплуна, утку, пирожные, безе, бланманже и тепличные фрукты, обильно запивая все это шабли, рейнским, кларетом или шампанским, – в те времена хороший аппетит вошел в привычку как у мужчин, так и у женщин. Наконец Джорджина поймала взгляд леди Амелии, и дамы поднялись из-за стола, оставив мужчин рыгать в свое удовольствие и попивать более крепкие напитки.

Вскоре Фокс принялся за неприличные анекдоты, сопровождаемые взрывами хохота. Селвин, Воронцов, Друпи Нед и Роджер добавили кое-что от себя. Полковник Терсби, как хороший хозяин, не давал разговору угаснуть, то и дело вставляя колкие замечания. Только герцог угрюмо молчал. Похоже, у него отсутствовало чувство юмора, но, может быть, и он по-своему был доволен; как только дамы покинули комнату, он тут же вытащил длинную курительную трубку и теперь посасывал ее, так что вскоре его окутало облако дыма, такое же плотное, как те клубы, которые извергали трубы одного из его новых заводов. Остальные приложили немало усилий, чтобы втянуть его в веселье, но в ответ на смех и шутки он лишь слегка подмигивал одним глазом.

Когда остроумные французские стихи вызвали настоящий шквал веселья – Друпи Нед потешал ими компанию, – Воронцов поднялся и, едва заметно поклонившись полковнику Терсби, покинул комнату через главную дверь, ведущую в прихожую. Полковник сосредоточил свое внимание на Селвине, который стал читать такие же забавные куплеты, но поймал взгляд Роджера и сделал ему едва заметный знак.

Роджер сразу догадался, о чем думал полковник. В противоположном углу комнаты была еще одна дверь, за которой помещалось недавно установленное чудо – ватерклозет; все успели воспользоваться им за последний час. Так что посол покинул комнату вовсе не по этой причине. Опасаясь, что Воронцов внезапно почувствовал себя дурно, полковник тем не менее не мог оставить Селвина. Это было бы невежливо. Поэтому он хотел, чтобы Роджер, лучше остальных гостей ориентировавшийся в доме, последовал за Воронцовым и выяснил, что его обеспокоило.

Поднявшись, Роджер поспешил за русским и догнал его уже в дальнем конце прихожей.

– Полковник Терсби отправил меня за вашим превосходительством, – сказал Роджер, поклонившись, – чтобы спросить, почему вы нас покинули. Надеюсь, вы хорошо себя чувствуете?

Граф улыбнулся и ответил с такой же любезностью:

– Благодарю вас, конечно да. В стране, из которой я приехал, трон занимает женщина. У нас мужчины тоже любят сидеть после обеда за вином, но моя августейшая повелительница склонна немного раздражаться, если ей приходится слишком долго оставаться в обществе своих дам. Стало обычаем одному из нас покидать сотоварищей, чтобы предоставить себя в ее распоряжение. Я считаю, что это приятная обязанность, и сейчас решил навестить леди Джорджину.

– Ах вот как! – сухо произнес Роджер. – В таком случае не смею больше задерживать ваше превосходительство.

Говорил русский правду или только что придумал объяснение, Роджер не знал, но по английским традициям покинуть хозяина, чтобы первым войти к дамам, считалось верхом невоспитанности. Роджер снова поклонился и, уходя, с досадой подумал, что этим ловким ходом Воронцов выиграл самое меньшее час и теперь без помех сможет возобновить свои ухаживания за Джорджиной. Однако он не видел, каким образом можно этому помешать, и, посылая к дьяволу всех иностранцев, вернулся в столовую.

За время его недолгого отсутствия разговор перешел на политику. Друпи Нед в своей обычной ленивой манере блестяще защищал точку зрения Питта, считавшего, что не страна, а Ост-Индская компания должна была нести расходы по отправке четырех дополнительных полков в Индию во время восстания прошлым летом.

Этот вопрос настойчиво и неоднократно поднимался в парламенте – как новый повод обнаружить различные взгляды на реформирование правительства Индии – и на протяжении последних нескольких лет отнимал большую часть времени на заседаниях.

Фокс весьма красноречиво пытался своим мелодичным голосом изложить самые убедительные аргументы, которыми пользовался в свое время в споре с правительством. Но поколебать сутулого близорукого молодого лорда ему не удалось.

– Когда мы сможем приветствовать вас на заседаниях парламента, милорд? Для молодых сыновей пэров, как заметили мы с мистером Питтом, это обычное дело. Ваша логика и педантичность сослужат вам хорошую службу.

– Вы льстите мне, сэр, – поклонился через стол Друпи Нед. – Будь я даже в силах занять такое место, я не стал бы жертвовать теми занятиями, которые сейчас отнимают большую часть моего времени.

– Каковы же они? – спросил герцог, вдруг очнувшись после долгого молчания.

– Я… м-м-м… экспериментирую с разными редкими зельями и собираю античные украшения.

– Античные! – проворчал герцог. – Пустая трата времени и денег. Когда я был молод и меня возили в Рим, мой учитель, дурак, уговорил меня купить несколько мраморных статуй. Его, кажется, звали Вудом. Эти статуи где-то так и стоят в ящиках. У меня все нет времени распаковать их, и сомневаюсь, что оно когда-нибудь появится.

Нед поднял свой искрящийся бокал.

– Могу поспорить, – заметил он не без ехидства, – среди этих статуй найдутся изображения римских богов. Раз уж вы, ваша светлость, решили прятать их от глаз смертных на протяжении чуть ли не тридцати лет, от меня не дождетесь сочувствия, потому что изучение древних религий – мое третье занятие.

– Ну уж нет! – отрубил герцог с резкостью доктора Джонсона (на которого, как считали некоторые, он очень походил). – Эти занятия не только бесполезны, но и опасны. Все языческие религии – порождение дьявола.

Роджер не очень внимательно следил за разговором – его мысли были заняты Воронцовым и Джорджиной. Удалось ли русскому увести Джорджину от дам под каким-нибудь предлогом, например попросив ее показать ему коллекцию серебряных безделушек в дальней гостиной? Может быть, в эту минуту он нашептывает ей там на ушко сладкие слова? Однако сейчас надо было поспешить на выручку другу.

– Надеюсь, ваша светлость не станет смешивать верования древних греков и римлян с поклонением дьяволу в примитивных культах?

– Нет, сэр, стану! – последовал резкий ответ. – Потому что первое развилось непосредственно из второго.

– Позвольте с вами не согласиться, – живо возразил Нед. – Я провел немало времени, занимаясь этим вопросом.

– Если вас, милорд, интересуют ритуалы сатанистов, обратитесь к Джорджу Селвину, – со смехом сказал Фокс. – Пусть расскажет, как он однажды вызывал дьявола.

Все взоры немедленно обратились на величественное, как у архиепископа, лицо старого повесы, который с грустной улыбкой заговорил:

– Кажется, я так и не дождусь, пока люди забудут, что я когда-то состоял в клубе Адского Огня, хотя это было очень давно. Его расцвет пришелся на конец пятидесятых – начало шестидесятых годов. Как раз в шестьдесят втором Дэшвуд, унаследовав титул баронета, стал канцлером казначейства и закрыл клуб. Это случилось, когда некоторых из вас еще не было на свете, так что, пожалуйста, давайте оставим этот предмет.

– Нет-нет! – вскричал полковник Терсби. – Все знают: вы играли там одну из главных ролей, и я не раз хотел расспросить вас о том, что там происходило.

Все, исключая герцога, опять скрывшегося за своей дымовой завесой, поддержали полковника, и Селвин, на которого напали со всех сторон, после некоторого колебания начал:

– Ну раз вы настаиваете, расскажу вам в общих чертах. Идея родилась у сэра Фрэнсиса Дэшвуда однажды вечером в Уайт-клубе. Милорд Сэндвич, Чарльз Черчилль, Бубб-Доддингтон, Пол Уайтхед, Роберт Ллойд и я вызывали тогда духов. Мы все un peu biasés[3] успехом у дам общества и артисток итальянской оперы и теперь иска ли новый выход своим амурным наклонностям. Дэшвуд подал мысль устроить некую игру – с переодеваниями и утехами с незнакомыми дамами. Он предложил нам создать новый орден святого Франциска, но, в отличие от старого, поклоняться Венере, а все церемонии и ритуалы заканчивать вакханалиями.

Сценой для этих забав – а все начиналось именно как забава – Дэшвуд выбрал полуразрушенное аббатство в Медменхеме. Это остров на Темзе между Марлоу и Хенли – чудесное место. Позднее мы стали собираться там каждое лето недели на две. Часть строений была обжита, кладовые и подвалы мы набили всем необходимым, а хорошо известная нам мадам привезла десяток строго отобранных нимф. Мы носили монашеские одеяния и женщин тоже нарядили в соответствующие наряды. Обедали мы в трапезной, а потом, отремонтировав старую церковь, танцевали там. Как вы можете себе представить, вино текло рекой, и часто по ночам мы устраивали веселую преисподнюю.

– Ну перестаньте, Джордж, – заметил Друпи Нед, – наверное, там было не простое бражничество, если, как утверждает мистер Фокс, вы вызывали дьявола.

Селвин как-то рассеянно поглядел на него:

– Верно, с некоторых пор наши намерения несколько изменились. Облачения, которые мы носили, и атмосфера самого места толкали нас на безрассудные забавы. Все мы были убежденными протестантами, и, хотя я признаю, что это дурной вкус, нам тем не менее иногда казалось, что таким образом мы зло пародируем католические ритуалы.

Все подумали, уж не о черной ли мессе говорит Селвин, но никому не хотелось его об этом спрашивать.

– Тут, однако, ничего нового нет, – заметил Нед. – Я много читал, но мне было бы интересно поговорить с человеком, который видел Сатану собственными глазами. Он и правда появлялся по вашей просьбе?

– Не по моей, по просьбе другого человека.

– Но вы его видели?

– Да, один раз. Если не его, то, по крайней мере, его образ.

– И как же он выглядел?

– Он был пониже меня ростом, но шире в плечах и вообще атлетического сложения. Смуглый, волосатый, с плоским черепом и красными глазами, горящими как угли.

– Господи! – воскликнул полковник. – Как вы не умерли во страху?

– Чуть не умерли. У меня до сих пор волосы встают дыбом при одном воспоминании об этом. Половина нашей компании бросилась бежать и добежала до Марлоу. Те, кто похрабрее, остались, чтобы защитить женщин, лежавших в обмороке. И наша храбрость была вознаграждена.

– Каким образом? – спросил Нед.

– Наш гость оказался весьма дружелюбным и просто хотел отужинать с нами, – улыбнулся Селвин.

– Джордж, вы рассказываете небылицы, – рассмеялся Нед. – Я вам не верю.

– Это правда. Даю вам слово. При ближайшем рас смотрении он оказался взятым из цирка ручным шимпанзе. В нашей компании был непревзойденный шутник Джон Уилкс. Накануне он привез обезьяну и спрятал ее в ящик под алтарем. Потом, когда Дэшвуд в роли высшего жреца обратился к Венере, Уилкс нажал на пружину, и зверь выскочил.

Могучее тело Фокса сотрясалось от смеха, на глазах выступили слезы.

– Разрази меня гром! Я отдал бы все, что заработал в прошлом году на бирже, только бы посмотреть на лицо бедного Дэшвуда в этот момент.

– Ну да, теперь это кажется смешным, – серьезно возразил Селвин. – Но полученный урок мы запомнили на всю жизнь; тут и распался наш клуб Адского Огня. Обезьяна Уилкса слишком уж напоминала черта, чтобы продолжать по ночам игры в монахов и монашек на развалинах аббатства.

– Ну и тип этот Уилкс! – воскликнул полковник. – За последние полвека никто в Англии не наделал столько шума, как он.

– Уилкс десятерых стоит! – вскричал Фокс. – Разразившиеся после его статьи в «Норт Бритон» скандалы, его изгнание из парламента и арест чуть не привели к революции. Выборщики Миддлсекса на протяжении двенадцати лет отказывались быть представленными в парламенте каким-либо другим кандидатом и постоянно пытались заставить членов парламента снова принять его. Вместо того чтобы дебатировать войну с Америкой, мы большую часть времени бесновались от ярости, которую вызывал у нас Джон Уилкс очередным своим поступком.

– Удивляюсь, Чарльз, как вы можете об этом говорить не краснея, – улыбнулся Селвин, – особенно если учесть, что ваша тогдашняя роль – вы ведь травили Уилкса и боролись за ограничение свободы прессы – никак не вяжется с вашими нынешними принципами.

Старый искушенный политик только пожал плечами:

– Времена меняются, Джордж. Тогда мне, молодому здоровому аристократу, не было дела до нужд простых людей. Как ни странно, в свое время я горячо поддерживал короля и защищал привилегии знати, а сейчас Фермер Джордж[4] ни одного подданного во всем королевстве не ненавидит больше, чем меня.

– Вы поменялись местами с Уилксом, сэр, – рассмеялся Роджер. – Когда-то король считал его своим злейшим врагом, а недавно я слышал, будто его величество весьма лестно отозвался об Уилксе, когда тому, как лорд-мэру Лондона, пришлось подавать петицию.

– Это правда, – признал Фокс. – И вы только посмотрите, какие чудеса творит магия времени в делах людских! Кто бы мог подумать, что после непристойных «Заметок о женщинах», опубликованных Уилксом, отцы города, известные своими пуританскими взглядами, выберут его главой городского магистрата или что он, некогда член клуба Адского Огня, проведет свои преклонные годы в мрачной роли городского канцлера!

– Память людей досадно коротка, – заметил полковник Терсби. – Огромная популярность давно затмила все его прежние грехи – никто из того поколения не сделал больше, чем он, для расширения гражданских свобод.

– «Уилкс и свобода!» – кивнул Фокс. – Одним этим призывом можно было поднять толпу. Никогда не забуду, как однажды после моей речи против него люди напали на мою карету и изваляли меня в грязи; не забуду я и ликующую толпу, которая тащила Уилкса на Людгейт-Хилл, когда его выпустили из тюрьмы. В последние же годы, увы, глубокая апатия охватила народные умы, и мои надежды на реформы не встречают понимания, да и нет больше того могучего духа противостояния дурным действиям кабинета министров, какой был в те времена, когда Уилкс осмелился бросить вызов королю.

– Причину этого не надо искать далеко, сэр, – заметил Друпи Нед. – Бесчинства разбушевавшихся толп во время восстаний Гордона заставили правительство принять жесткие меры против этого тысячеголового монстра, который использовал проект смягчения участи католиков как повод для удовлетворения своего зверского аппетита. Все, кто видел объятые пожаром кварталы Лондона, навсегда разуверились в благих целях массовых народных выступлений. Один лишь король не потерял тогда головы и приказал ввести в город войска для усмирения орд пьяных мародеров – ничего удивительного, что в глазах законопослушных граждан он стал спасителем отечества.

Роджер не переставал думать о Джорджине и с беспокойством ждал, когда наконец мужчины присоединятся к дамам, – тогда он сможет по-настоящему взяться за русского. Но сейчас он вступил в разговор:

– Вполне вероятно, что недолгий террор, так напугавший всех в июне восьмидесятого года, спас нас от больших бед. Недовольство старым укладом довольно часто наблюдается в разных странах. Особенно во Франции, откуда я вернулся прошлым летом, прожив там четыре года. В этой стране средний класс объединился с народом и требует положить конец привилегиям; даже аристократия считает революцию неизбежной.

– Вы правы, говоря о лондонском простонародье, Роджер, – кивнул ему Нед. – Увидев своими глазами, на что способна разъяренная толпа, правители теперь поостерегутся дать повод к новым выступлениям.

– Все это разумно, – согласился Фокс, – и раз уж речь зашла о Франции, я не стану опровергать утверждение мистера Брука, что там грядут большие беспорядки. Страдания жителей этой великой страны от злоупотреблений властью и притеснений правительства вызывают сочувствие всех честных людей. Людовик Шестнадцатый слишком слаб и нерешителен, чтобы долго продержаться у власти. Еще несколько веков назад следовало разогнать присосавшихся к трону паразитов. Под этими словами я первый готов подписаться. Из-за собственной близорукости и мотовства монархия стоит на краю пропасти, и если взрыв потрясет ее до основания, тем лучше для страны. Посрамление парочки мотов, царствующей в Версале, непременно отзовется и в Виндзоре.

– Нет, нет, сэр! – вскричал полковник Терсби. – Я протестую. У вас эмоции взяли верх над рассудком. У короля Георга и королевы Шарлотты много грехов, но в мотовстве их никто не может упрекнуть. Всему миру известно, что они устраивают приемы не чаще раза в неделю, а еда у них до того скудная, что даже самые бедные министры стараются уклониться от приглашения к ним на обед.

– Это верно, – рассмеялся Нед. – А вы не слышали о последнем нововведении королевы по части экономии? Говорят, всю неделю она собирает с королевского стола крошки, а по субботам к чаю подают присыпанные этими крошками печеные яблоки, и это называется пирог шарлотка.

Еще с полчаса они продолжали беседовать, затрагивая и веселые и невеселые темы, пока полковник, взглянув на часы, не сказал:

– Господа, уже восемь, уверен, многие из вас хоте ли бы сесть за карточный стол, так что предлагаю при соединиться к дамам.

В гостиной все было так, как и предполагал Роджер. Леди Амелия привезла свое шитье и, сидя у камина, объясняла вежливой и скромной миссис Армистед, как делаются разные хитрые стежки, а в самом дальнем конце комнаты Джорджина внимала речам посла.

Когда вошли мужчины и она поднялась, чтобы сделать реверанс в ответ на их поклоны, раздались возгласы изумления и восхищения. Джорджина была уже не в белом шелковом платье, а в пестром русском костюме, подаренном ей Воронцовым. Едва покинув столовую, она с помощью двух служанок переоделась.

Яркие вышивки и полукруглый головной убор подчеркивали ее красоту, а в сочетании сапожек и юбок длиной чуть ниже колена все нашли какую-то особую прелесть. Вооружившись лорнетами, мужчины окружили Джорджину, как пчелы улей, и даже его светлость герцог Бриджуотерский не удержался от восклицания:

– Чертовски пикантный костюм! Разрази меня гром, не понимаю, почему бы женщинам не носить такие коротенькие юбочки?

Когда волнение улеглось, Джорджина вызвала звонком двух лакеев, велела им принести ломберный стол и стала считать, сколько человек собираются играть в карты. Полковник и его светлость отказались, сославшись на дела, и удалились в библиотеку. Леди Амелия заявила, что никогда в руки не брала карты и будет вполне довольна, если ей позволят и дальше заниматься шитьем. Фокс, Селвин, Воронцов, Нед и миссис Армистед изъявили желание сыграть с Джорджиной в фаро. Оставался Роджер.

Джорджина знала, что он не может себе позволить игру на деньги даже при самых скромных ставках, и, чтобы не создавать неловкости, бросила на него лишь небрежный взгляд, предлагая тем самым Роджеру составить компанию старой деве, как того требовала вежливость.

Однако Роджер не поддался на уловку и, к удивлению Джорджины, как ни в чем не бывало заявил:

– Рад услужить вам, мадам, и с удовольствием сыграю.

Они всемером разместились вокруг большого карточного стола и раздали инкрустированные перламутром фишки разной формы. Договорились, что круглые будут представлять кроны, квадратные – полугинеи, прямоугольные – гинеи, а восьмиугольники – пятифунтовые банкноты. Пять фунтов решили считать максимальной первой ставкой; игрокам разрешалось повышать ставки не более чем вдвое за раз и не более чем пять раз подряд. Ради Роджера Джорджина держала ставки по возможности низкими, сознавая в то же время, что Фоксу, например, подобные суммы покажутся пустяковыми, – тот за ночь у Брука или Альмака мог проиграть или выиграть до десяти тысяч фунтов.

– Боюсь, Чарльз, – сказала она ему с улыбкой, – наша игра вам покажется детской забавой. Но, я полагаю, вы нам простите нашу деревенскую скромность.

– Дорогая моя, – весело рассмеялся Фокс, – это вы мне оказываете услугу, потому как девять раз из десяти я непременно проигрываю.

Сдавать первый раз выпало Воронцову, который сразу же принялся тасовать карты.

Очень простая сама по себе игра в фаро не требовала особого умения. Сдающий выкладывал перед собой в ряд туза, короля, даму, валета и десятку, и играющие делали на них свои ставки. Потом из колоды, в которой находились старшие карты из четырех обычных колод, он раскладывал карты лицом вверх, по очереди то направо, то налево. Перед этим сдающий объявлял, какие карты – правые или левые – будет оплачивать он; соответственно деньги за карты с противоположной стороны причитались ему. При предъявлении каждой карты он либо выигрывал, либо проигрывал столько денег, сколько было поставлено на данную карту, – таким образом сдавалась вся колода, после чего обязанности банкомета переходили к его соседу слева и игра начиналась снова.

Поскольку карты находились у банкомета, у игрока была единственная возможность смошенничать – когда он сам оказывался в этой роли. Получив банк, опытный человек мог распорядиться колодой так, чтобы большая часть карт, на которые сделаны высокие ставки, выпала на его сторону. Роджер не был искушен в таких делах и тем более не собирался обыгрывать Джорджину и ее друзей столь жульническим способом. Когда придет его очередь сдавать, он вытащит ту из спрятанных карт, на которую поставит Воронцов, и сдаст ее себе, позволив при этом русскому поймать его на мошенничестве.

Одеваясь, Роджер ломал голову над тем, как бы законным образом выдворить русского со своей, как он считал, территории; но все, что он смог придумать, – это принудить Воронцова к дуэли. Роджер, высоко ценя Джорджину, был уверен, что, как бы ни старался соперник, она не поддастся русскому в первый же вечер его пребывания в усадьбе. Но впереди суббота и воскресенье, и если под давлением Фокса Джорджина согласится сыграть свою роль в интересах оппозиции, то еще до окончания уик-энда Воронцов добьется того, к чему так упорно стремится. Она несколько раз встречалась с ним в Лондоне, что, согласно свободным нравам времени, не выходило за рамки приличия.

Поэтому, убеждал себя Роджер, если в ближайшие двенадцать часов удастся вывести русского из игры, цель будет достигнута. Его не пугала дуэль – он уже сражался на трех и считал себя искусным фехтовальщиком. Дуэли в Англии были запрещены, но и это не смущало молодого человека – наказания на дуэлянтов налагались редко, только в том случае, если один из них погибал, а Роджер хотел лишь ранить соперника. Главное – заставить Воронцова принять вызов сегодня, чтобы завтра с утра уже драться.

Тут были свои трудности. Затеять ссору не составляло труда, но, будучи гостем Джорджины, Роджер не осмеливался оскорбить русского в открытую. Джорджина может так возмутиться, что никогда больше не пожелает его видеть, а он не хотел рисковать. Вот он и подумал, что лучше спровоцировать графа на оскорбление. В такой маленькой компании никто не ждет жульничества, но если пострадавшим окажется человек значительный и неробкий, он сразу заметит обман и объявит об этом. Тогда тот, кто жульничал, может либо признаться в своем неблаговидном поступке и обратить все в шутку, компенсировав проигрыш, либо, сочтя себя оскорбленным, потребовать сатисфакции. Роджер знал, что его не считают плутом, и, если действовать осторожно, никому, кроме Воронцова, и в голову не придет, что он передергивает. А значит, вызов на дуэль будет выглядеть совершенно естественно.

Роджеру с его планами выгоднее было не выигрывать, а проигрывать; с другой стороны, он никак не мог позволить себе проиграть мало-мальски значительную сумму. Поэтому во время первого банка он выставил пятишиллинговые фишки и, выиграв, распределял деньги так, чтобы, когда удача отвернется от него на втором, третьем и четвертом кругу, всем показалось, что он в большом проигрыше, хотя на самом деле он потерял только свою первую ставку. В обычном случае при соблюдении этой тактики Роджер проиграл бы пять-шесть фунтов, но сейчас ему везло – дважды его ставка поднималась до установленного пятикратного предела, и ему приходилось убирать лишние деньги; оба раза его пять шиллингов превратились в восемь фунтов. Таким образом, к тому моменту, когда настала его очередь сдавать, он выиграл тринадцать фунтов.

Так как любой игрок мог по желанию ограничить ставку, крупный проигрыш был возможен только в одном случае – когда держишь банк, потому что банкующий играл против всех и должен был принимать все ставки – и самые большие, и совсем мелкие. С лимитом в пять фунтов, если будет сделана большая ставка, да еще и удвоена пять раз, банкующий мог бы проиграть сто шестьдесят фунтов одному игроку. Вполне вероятно, что большую часть этого проигрыша он отыграет у остальных, но все же риск оставался, и немалый. Желающие могли пасовать или даже продать очередь

...