Читать бесплатно онлайн книгу  Тот, кто видит долги

автор Белянов Павел

Оглавление

Глава первая. Заявка

К Мареку приходили поздно. Всегда поздно. Люди тянут до последнего, ждут, что само пройдет, и идут к нему только тогда, когда деваться уже некуда. Тогда кто-нибудь тихо называет им его имя. И они звонят.

Вера с Литейной позвонила в среду. Пустила к себе только в пятницу. Два дня решалась. По телефону голос у нее был деловой, будто вызывает сантехника. У двери от этой деловитости не осталось ничего.

— Вы Марек, — сказала она. Не спросила.

— Я.

— Проходите. Тихо только. Ребенок спит.

Дом был старый, из тех, что поставили давно и с тех пор лишь подкрашивали фасад. Марек поднялся на четвертый пешком. Лифт работал, он слышал, как тот возится в шахте, но по лестнице ему было привычнее. Пока идешь, слышишь дом. Где ругаются, где топят, где тихо, но не по-хорошему. На третьем кто-то жарил лук. А с четвертого тянуло тем холодком, который сквозь кожу не проходит и который Марек чувствовал не кожей.

В прихожей он разулся, хотя она не просила. Так проще. Когда человек видит, что ты снял ботинки у него дома, он начинает чуть больше доверять. А без доверия люди врут, и потом это вранье приходится вычищать из головы дольше, чем делать саму работу.

Квартира была теплая. Батарею он тронул на ходу, пальцами, будто поправляя штанину. Горячая. Топили как следует. И при этом в комнатах стоял холод.

— Чаю? — спросила Вера.

— Давайте.

Чаю ему не хотелось. Но кружка на столе была нужна.

Кухня как кухня. Обои в мелкий цветочек, на холодильнике магниты, под одним детский рисунок. Солнце с лучами, дом, три человечка, взявшись за руки. Марек посмотрел на рисунок чуть дольше, чем надо было.

— Дочка, — сказала Вера, поймав его взгляд. И зачем-то добавила: — Ей семь. Даша.

Он кивнул. Сел. Огляделся уже по-настоящему, не пряча этого.

На подоконнике стоял горшок с геранью. С одной стороны цветок был живой, с другой засох, будто его поделили линейкой. Марек видел такое много раз. Рядом с человеком, который взял у Силы в долг и еще не расплатился, живое понемногу гибнет. Первыми сохнут цветы на окне, трава под подъездом. Герань засохла ровно с одной стороны, с той, где по дому ходил должник.

Часы на стене стояли. Стрелки замерли на без четверти три. Он не стал спрашивать, когда встали. И так ясно.

Вера поставила перед ним кружку. Заваривала при нем, пар шел над ободком. Марек обхватил кружку ладонями и стал слушать. Не Веру. Кружку.

Долг тянет из дома тепло, как тянет из цветка жизнь. Там, где он лежит, все остывает быстрее, чем должно, и Марек давно проверял дома этим способом, а не только по герани на окне. Пар осел за минуту. Он подержал ладони еще немного, и фарфор под пальцами стал комнатный. Как будто чай простоял на столе полчаса.

— Рассказывайте, — сказал он.

Она села напротив. Руки положила на стол, убрала на колени, снова на стол.

— У мужа неделю назад все получилось. Контракт. Большой, мы такого три года ждали. Он пришел домой, а я его таким не видела никогда. Счастливый. Я и сама обрадовалась сначала, а потом ночью лежу и думаю… — Вера замолчала. — Слишком уж все ровно легло. Тот заказчик с другими работал лет десять. А тут раз, и к нам. Ни с того ни с сего.

— Муж где сейчас?

— На работе. Он не знает, что я вас позвала.

Марек это и так понял. Мужики, которые берут удачу, к таким, как он, не ходят. Ходят жены.

— Он вам говорил, что что-то делал? Ходил к кому-то, платил кому-то?

— Нет. — Слишком быстро. — Он бы не стал. Он в это вообще не верит.

Она врала не Мареку. Себе. Марек к этому привык и спорить не стал. Отпил остывший чай, поставил кружку.

— Скажу как есть, — сказал он. — А вы решайте, что делать.

— Скажите.

— Ваш муж взял в долг. Не деньги. Он занял удачу, вот эту, с контрактом. Сам или через кого, уже неважно. Важно, что занял. И теперь по этому счету придут.

Вера сидела очень прямо.

— Кто придет?

— Никто, — сказал Марек. — Это не человек, с которым можно сесть и договориться. Тут как со счетчиком. Включил свет, счетчик намотал, счет пришел. Только этот счет приходит не деньгами. И не всегда тому, кто включал.

— А чем?

Вот тут была самая паршивая часть. Он всегда до нее доходил и всегда хотел бы промолчать.

— Ровно на столько, на сколько повезло, случится наоборот. Беда. И ляжет она не обязательно на мужа. Чаще на того, кто ближе всего.

Вера медленно повернула голову туда, где за стеной спала дочь. Лицо у нее стало пустое.

— На Дашу, — сказала она тихо.

— Может, на Дашу. Может, на вас. Я пока не знаю на кого. Это можно посмотреть.

— Посмотрите.

Марек поставил кружку на середину стола, чтоб не мешала. Есть вещи, которые проще делать, когда клиент видит хоть что-то, а не пустые твои глаза.

Он протянул руку через стол ладонью вверх.

— Дайте руку. Не бойтесь, не больно.

Вера дала. Пальцы у нее были ледяные, хотя в кухне было тепло. Марек прижал два своих пальца к ее запястью, к тому месту, где бьется. Так проверяют долг. У человека, за которым тянется непогашенное, там есть точка, где пульс пропадает, а кожа делается матовой и холодной, как металл на морозе.

У Веры пульс шел ровно. Своя точка у нее была чистая. Долг сидел не на ней.

Значит, надо было смотреть дальше, вдоль. Он закрыл глаза.

Марек умел то, чего почти никто не умел. Он видел долг не как примету, а сразу, то какой он есть. Тонкую натянутую нить, которая идет от должника куда-то вверх, в темноту, к тому, у кого занимали. И вторую нить, потолще, которая свисает вниз, к расплате, к тому, на кого счет упадет. По этой второй нити и понятно, кому платить.

Он нашел долг Вериного мужа сразу. Занял тот и правда много, нить была толстая, тяжелая, налитая. Марек повел по ней вниз, к расплате, чтобы увидеть, куда она нацелена.

И остановился.

Нить была перерезана.

Не оборвана сама собой, такое бывает, когда счет уже отдали. Ее перерезали и завязали заново. Кто-то взял расплату, которая шла на эту семью, и перебросил в сторону, на кого-то другого, за пределы квартиры, за пределы дома. Даша была чиста. Вера была чиста. Беда, которая должна была свалиться на ребенка, теперь висела на ком-то чужом, незнакомом, кого Марек отсюда даже разглядеть не мог.

Такое умел делать он. Только он. Перебросить чужой счет, снять его с одной шеи и повесить на другую. Это была его работа, его дар, за это ему платили и за это его звали.

Он присмотрелся к узлу, которым перевязали нить.

И холод пошел у него по спине, отдельно от того холода, что стоял в квартире.

Узел был завязан его рукой. Тем самым способом, каким вязал он сам. У каждого, кто умеет, свой почерк, как подпись, спутать нельзя. А это был его почерк. До последнего оборота.

Марек открыл глаза. Вера смотрела на него, вцепившись в край стола.

— Что? — выдохнула она. — Что там? Плохо?

Он выпустил ее руку. Помолчал, приводя лицо в порядок.

— С ребенком все хорошо, — сказал он наконец, и это была правда. — И с вами. Долг с семьи снят. Никто из вас платить не будет.

Вера обмякла, будто из нее вынули стержень. По щеке пошла слеза, она смахнула ее злым движением.

— Снят? Совсем? Вы его сняли?

— Не я, — сказал Марек. И тут же пожалел, что сказал.

— А кто?

— Не знаю. — Это тоже была правда, и от нее было совсем нехорошо. — Кто-то уже позаботился до меня. Раньше. Вам повезло.

Он видел, что она хочет спросить еще, и видел, что не решается. Люди в такие минуты хватаются за хорошее и боятся спугнуть. Вера выбрала поверить. Это было проще, чем понять.

— И еще, — сказал Марек, вставая. — Мужу передайте, чтоб больше так не делал. Второй раз может прийти без предупреждения. И следующий раз может достаться уже вам. Или Даше.

Вера кивала, но он видел, что половину она уже не вмещает.

Она сходила в комнату и вернулась с конвертом. Марек взял, не считая, убрал во внутренний карман. Считать при клиенте он не любил. Посчитает дома.

У двери, обуваясь, он еще раз глянул на рисунок на холодильнике. Три человечка. Солнце.

— Берегите ее, — сказал он. — Так, на всякий.

Вера не ответила. Закрыла за ним дверь, и он услышал, как повернулся один замок, потом второй.

На лестнице он постоял. С четвертого больше не тянуло холодом. Кто-то сделал за него его работу, чисто и аккуратно, его же руками, и ушел, не оставив ничего, кроме узла.

Такого не бывало. За пятнадцать лет ни разу.

На улице висел мелкий дождь, из тех, что не идут, а просто стоят в воздухе. Марек поднял воротник и пошел к остановке. Он думал не про деньги в кармане и не про Веру. Он думал про то, что где-то в городе есть еще одна рука, которая вяжет узлы, как его.

А это, если по-честному, было невозможно.

Домой он добрался к десяти. Троллейбус, потом три двора насквозь, потом его подъезд с вечно перегоревшей лампочкой на площадке. Про лампочку он давно перестал писать в домоуправление.

Квартира встретила тишиной и запахом вчерашнего. Марек жил один и давно. Кровать, стол, полки с папками, чайник. На полках лежала вся его работа за пятнадцать лет, тетрадь к тетради. Он был из тех, кто записывает. В его ремесле память подводит чаще, чем у прочих, и он рано понял, что все надо выносить на бумагу, пока не забыл.

Он поставил чайник. Достал конверт, пересчитал. Вера заплатила больше, чем он назвал бы. Так делают те, кому очень страшно.

Пока грелась вода, он сел и позволил себе то, чего не позволял при людях. Подумать про себя.

Марек не всегда был таким. Он помнил тот вечер, каждую минуту его, хотя прошло уже семнадцать лет. Ему было девятнадцать. Его пырнули ножом в переходе за гаражами, из-за куртки и мелочи в кармане, глупо, ни за что. Он лежал на бетоне, и было очень холодно, и он чувствовал, как из него уходит тепло, толчками, в такт сердцу. Он тогда понял, что умирает и без ужаса, сил на ужас уже не было.

И в этот холод пришло что-то.

Он до сих пор не знал, как это назвать. Не человек, не свет, ничего из того, что рисуют в книжках. Просто в переходе, кроме него и его крови, появилось что-то огромное, внимательное, и оно на него смотрело. Ему стало любопытно. Мареку до сих пор было тошно вспоминать это чувство: он умирал, а оно разглядывало его, как разглядывают жука на ладони. С интересом.

А потом оно его подобрало.

Марек очнулся утром в том же переходе, целый. Рубашка в крови, дыра от ножа в куртке, а на теле ни царапины. И в нем поселилось знание, которого раньше не было. Он смотрел на прохожих и видел нити. Он знал, кто из них должен, и кому, и сколько. Он знал, что это называется Силой, и знал, что теперь у него с ней договор. Чего Сила хочет, зачем подобрала именно его, он не знал тогда и не знал сейчас. Он много раз пробовал понять и всегда упирался в стену.

Сила была не человек и не бог. Она не отвечала на вопросы, не карала и не награждала. Она просто была, как погода, как море. Давала в долг всякому, кто просил, и всякого, кто не платил, обирала вслепую. Люди не выбирали, чем расплатятся. Один брал удачу и через полгода терял ребенка, даже не сразу понимая, за что. Другой одалживал на час чужую память, чтобы вскрыть замок, а потом сколько ни старался не мог вспомнить лицо родной матери. Третий покупал себе минуту нечеловеческой скорости, чтобы уйти от погони по темному двору, и Сила забирала за это не деньги, а годы, или вкус хлеба, или страх, а без страха, как оказывается, долго не живут. Что именно заберет и когда, не знал никто заранее. Сила решала сама и потом не объясняла.

С Мареком у нее было иначе.

Он один брал у нее с открытыми глазами. Просил и заранее знал цену. Хочешь час чужого умения, изволь, вот что за это уйдет, решай. Чаще он отказывался. Но иногда, редко, когда ему было чем-то любопытно самому, он чувствовал, как Сила будто усмехается и дает даром, без расплаты. Просто так, потому что ей стало интересно, что он затеял. Это пугало его сильнее всего. Когда огромному и непонятному становишься интересен, это не к добру.

А главное, он умел перебрасывать. Взять чужую расплату и перевесить ее в другое место или в другую форму. Снять смерть с ребенка и оставить семье долгую болезнь, которую можно лечить. Убрать разорение и оставить человеку хромоту, которая догонит его через год на пустом месте, оступится на ровной дороге и не поймет, за что. Равный переброс, беду на беду той же тяжести, но помягче по виду, давался Мареку тяжело, выбивал его дня на три. А если он пробовал сделать счет по-настоящему меньше, его выворачивало так, что он потом отлеживался неделю и боялся, что в следующий раз не встанет.

Он мог делать это редко. Раз в месяц, край, два, если совсем прижмет. Если он помогал чаще, если жадничал, тень начинала подбираться к нему самому, и он видел ее приближение заранее, как видел чужие нити. Свою собственную расплату за доброту. Пока он держал меру, тень стояла в отдалении. Он держал меру пятнадцать лет.

И вот сегодня кто-то перебросил долг с Вериной семьи, его почерком, его узлом, и ушел.

Чайник давно вскипел и остыл. Марек этого не заметил.

Он встал, подошел к окну. Двор был пустой, мокрый, под единственным фонарем стояла лужа и в ней дрожал свет. Ему нужно было спросить. Был только один, у кого можно спросить, и Марек этого разговора всегда избегал, потому что после него дурно спалось.

Он сел на пол, спиной к кровати, как привык. Закрыл глаза. И потянулся к своей нити, к той, что шла от него вверх, в темноту, к Силе. Она всегда была на месте, натянутая, живая. Он редко ее трогал, а сейчас тронул.

Он не говорил словами. Со словами Сила не работала. Он просто подумал вопрос, всем собой сразу, как думают о боли. Есть еще один такой, как я? Кто-то, кто умеет вязать мои узлы?

Обычно Сила на такое не отвечала никак. Молчала, как молчит небо, если крикнуть в него.

Сейчас она ответила.

Марек почувствовал, как по его нити сверху потекло тепло, легкое, короткое, и в ладонь ему будто вложили что-то. Он открыл глаза. На полу перед ним лежал маленький займ, крошечный, из тех, что он иногда просил на пустяки. Взять на минуту чужую зоркость, услышать за стеной, вспомнить забытое имя. Он не просил ничего. А Сила дала.

Даром, без выплаты долга.

Она давала ему даром только тогда, когда ей было интересно.

Марек сидел на полу, держал в руке пустячную силу, которую не заказывал, и понимал одно. Он спросил, есть ли еще один такой, как он. И огромное, внимательное, которое семнадцать лет назад разглядывало его умирающим на бетоне, сейчас наклонилось к нему снова, с тем же самым любопытством, и ответило.

Ему тоже было интересно.

Глава вторая. Условия

Марека находили по-разному, а выходило всегда одинаково. Кто-то шептал кому-то на кухне, тот передавал дальше, и через третьи руки до человека добирался номер телефона без имени. Вывески у Марека не было. Такие, как он, рекламу не дают.

Про долги в городе знали все и не знал никто. Знали, как знают про смерть: где-то она есть, но не у нас, не сегодня, лучше не поминать. Большинство людей проживали жизнь и ни разу ничего у Силы не брали. Кто-то и не верил, пока не прижмет. А прижимало редко, но крепко, и тогда человек, который вчера смеялся над бабкиными сказками, ночью сидел на кухне и по памяти собирал, кому бы позвонить.

Занимали от безнадеги. Когда врачи разводили руками, когда суд шел ко дну, когда завтра надо было отдать долг, которого нет, а не отдашь, и семье конец. Тогда находился кто-то добрый, знающий, и говорил: есть способ. И объяснял, что за все надо платить, но про цену всегда говорил вскользь, будто это мелочь. Про цену никто не любил договаривать до конца. Марек как раз и был тем, кто договаривал.

Было такое утро, когда светло, а солнца нет. Облака были однородного серого цвета, как застиранная простыня. Марек приготовил кофе в кофеварке, называемой туркой, старой, доставшейся от отца, приемного отца. Он пил его у окна, стоя. Во дворе дворник подметает мокрые листья, а они не подметались. Таким было обычное утро.

В 9 часов поступил первый звонок: по телефону говорил мужчина; голос был грубым, можно сказать, хриплым, как будто человек не спал всю ночь.

— Мне сказали, вы можете посмотреть, — сказал голос. — Ну, это. Долги.

— Могу, — сказал Марек. — Кто дал номер?

Всегда спрашивал. Ему важно было знать, откуда тянется ниточка, кто кому что нашептал. Иногда по одному этому уже становилось ясно, с чем придется иметь дело.

— Свояк. Ему год назад помогали, он говорил. Фамилий не надо, да?

— Не надо. Адрес.

Мужчина жил на окраине. Своего рода промзона — мешанина из домов, гаражей и заброшенных складов. Марек уехал. Он давно понял, что если человек решил позвонить, тянуть нельзя, надо выезжать прямо сейчас: к вечеру собеседник о звонке передумает, а долг никуда не денется и будет только расти. Дом представлял собой двухэтажную барачного типа постройку, которую давно пора было снести, а она все не сносилась. У двери курил мужчина лет сорока пяти, руки у него были все в мазуте, будто он только что вылез из-под машины. Это был Костя.

— Вы Марек? — Костя бросил окурок, не докурив. — Пойдемте. Жена на работе, никого нет.

В квартире пахло железом и жареным. На кухне на газете лежали разобранные детали, какая-то втулка, пружины. Костя работал руками, это Марек увидел сразу. И увидел другое.

На подоконнике сохли не цветы. Сох сам подоконник, дерево пошло трещинами, серое, будто из него выпили влагу. Долг был тяжелый и стоял тут не первый день.

— Садитесь, — сказал Костя. — Чаю? Или это, не пьете на работе?

— Сядьте сами, — сказал Марек. — И руку дайте.

Костя сел, вытер ладонь о штаны, протянул. Пальцы у него были горячие, живые, а вот запястье холодное. Марек прижал два пальца, нашел точку. Она была, матовая, глубокая. Костя должен был крепко.

— Рассказывайте, как брали, — сказал Марек. — Только честно. Я все равно увижу, если соврете, только время потеряем.

Костя долго молчал. Потом заговорил, глядя в стол.

— Полтора года назад, — сказал Костя. — Мне дали машину. Надо было посмотреть тормоза. Это была новая система, чего я раньше никогда не видел. Было бы стыдно признаться, что я заблудился, а деньги мне очень были нужны. Так что я… — Он остановился и сглотнул. Мне один человек рассказал, как попросить. Чтоб на час стать таким, кто умеет. Руки чужие, голова чужая, а делаешь сам. Я попросил. И сделал. Так сделал, как сам бы за неделю не сделал.

— Ты сделал это?

— Я сделал. И я сделал так, что это сработало, чего я не смог бы сделать за неделю, если бы это зависело от меня.

— И что случилось?

— Он привез жену и ребенка домой из больницы после родов. Он не разбил ее. Я боялся, что услышу об этом в вечерних новостях, но не услышал. И они добрались домой.

Костя поднял глаза, в них было подобие надежды.

— Я сделал что-то хорошее. Эти люди живы. Этого ли достаточно, чтобы не нести строгой ответственности за свои поступки?

— Это очень распространенный аргумент, — сказал Марек. — Что для того, кто совершает добрый поступок, воздаяние тоже должно быть добрым.

— Но Сила, — продолжил Марек, — не действует таким образом. Силе было все равно, кого он перевозил, и Силе было все равно, кого он возвращал. Когда ты перенимаешь навык у кого-то другого, ты расплачиваешься своим собственным.

— Тебе воздают за то, что ты взял, — сказал Марек. — Не за то, что ты сделал. Ты должен различать эти два действия.

Марек закрыл глаза, чтобы рассмотреть нить. Прядь спускалась во тьму, натянутая и готовая принять все, что Сила намеревалась забрать. Не все могли видеть путь, но Марек знал дорогу. Долг всегда будет тесно связано с тем, что было изначально взято у тебя. Когда ты берешь на себя опыт другого мастера, твой долг будет исходить из глубины твоих собственных талантов.

Не прошло и минуты, как Марек понял, куда это ударит. Нехорошее место, это точно.

— Плохо? — спросил Костя.

— Она хочет забрать руки, — медленно ответил Марек. — Вместо этого она хочет забрать все, чему учил тебя твой отец. Он научил тебя всему, он направлял тебя, и она лишит тебя этого! Ты будешь сидеть там, уставившись на двигатель, понятия не имея, с чего начать, и ты всегда будешь думать о своем отце, но не будешь помнить, чему он тебя научил.

Костя побледнел как полотно; смерть отца, очевидно, все еще сильно его ранила.

— Неужели ничего нельзя сделать? — неуверенно спросил он. — Говорили, что ты можешь что-то здесь сделать…

Вот тут начиналась настоящая работа.

— Да, я могу это сделать, я исправлю это, — заявил Марек. — Но я не могу убрать долг, долг есть долг, кто-то должен будет его погасить. Я просто изменю форму; я попрошу ее взять что-нибудь другое вместо этого, что-нибудь полегче: возможно, лишить тебя воспоминаний об отце, возможно, временно лишить тебя использования рук. Ты будешь страдать от болей в суставах полгода, не сможешь работать, но потом это закончится. Я позабочусь об этом. Это будет тяжело, но ты переживешь это испытание, и твой отец не оставит тебя.

— Хорошо! Делай тогда! Сделай так! — рявкнул Костя.

Марек поднял ладонь.

— Погодите. — Марек поднял ладонь. — За это придется доплатить. Сила не меняет форму просто так. Хочешь помягче, положи сверху что-то еще, от себя. И вот это уже вы решаете, не я.

— Что доплатить? Деньги?

— Сила требует платы за новую форму. Я не могу изменить ее так просто. Чтобы сделать что-то легче, должна быть добавлена другая плата от человека, чью плату я получил. Это не мне решать, это тебе.

— Зачем этот дополнительный сбор, деньги?

— Деньги? Нет. — Марек на мгновение замолчал. — Она хочет сладости. Она потребует вкус сахара, сладкого, как мед или мармелад, навсегда. Ты будешь есть, но не будешь знать, почему это вкусно.

Костя не сводил с него глаз.

— Вкус сладости? Зачем ей это?

— Я не знаю, — признался Марек, — и можешь быть уверен в этом. — Он почувствовал, как его укололи булавкой. — Она в последнее время так делает. Она начала собирать по мелочи. Вкус, определенные цвета, умение свистеть. Вначале она брала только большие вещи. Теперь она просто копит их, у нее есть цель, которую я не могу понять. Я не могу сказать, почему она собирает это, она мне не говорит, и не обязана.

Хотя это было сказано небрежно, слова застряли у него в голове. С тех пор как он стал посредником в Силе, за последний год таких случаев стало появляться все больше и больше. Она начала торговаться так, что он понятия не имел, зачем. И хотя он больше не пытался искать какую-либо логику в том, что делает Сила, он все же чувствовал ее изменения, как старик чувствует погоду в костях.

Костя думал долго. Потом махнул рукой.

— Да и черт с ним, со сладким. Мне пятьдесят скоро, я и так… Отца оставьте. Слышите? Отца не отдам.

— Уверены?

— Уверен.

Костя решил для себя, своим мозгом.

Потом была работа, и Марек выполнил ее.

Ему не нужно было пользоваться перебросом долга на другого человека, ибо переброс был для самых крайних случаев, когда не было другого выхода, когда на кону стояла жизнь ребенка или чья-то жизнь, потому что трансфер так истощал Марека, что он неделями лежал плашмя на спине.

На этот раз оказалось достаточно просто ухватиться за нить, установить контакт с Силой и выдвинуть новые предложения — идею обмена.

Сила молчаливо согласилась, как и во всем остальном.

Ей нравились обмены, в которых человек своими руками вносил что-то в весы.

Когда Марек открыл глаза, подоконник за спиной Кости уже не трещал. Дерево осталось серым, но живым.

— Все, — сказал Марек. — Через недельку заболят руки. Терпите, не пугайтесь, это оно и есть. К весне пройдет. И сладкого не ищите, его для вас больше нет.

Костя молчал, потом вдруг закрыл лицо ладонями. Плечи у него затряслись. Марек отвернулся, дал ему минуту. Он не любил на это смотреть. Люди плакали от облегчения так же, как от горя, разницы почти не было.

Костя проводил его до двери, сунул конверт. Марек убрал, не смотря внутрь.

— Слушайте, — сказал Костя уже на пороге. — А тот, кто мне про Силу рассказал. Ну, как просить. Он не такой, как вы? Он тоже видит?

Марек остановился.

— Какой он был?

— Да обычный. В кафешке познакомились, разговорились. Он будто и не про меня говорил, а так, байку травил, а у меня в голове осело. Я потом сам додумался попросить. — Костя нахмурился. — Я его и не вспомню теперь. Лицо как в тумане.

Вот это было плохо. Человек, после которого не помнят лица. Марек знал одну расплату, которая так работала, заем присутствия, когда сам стираешься из чужой памяти. Но чтобы кто-то пользовался этим нарочно, ходил по кафе и ронял людям в голову мысль занять у Силы, а потом уходил, не оставив лица. Это опасно.

— Если еще раз встретите, — сказал Марек, — не разговаривайте. И мне позвоните.

Он вышел на тусклую серую улицу и остановился у гаражей.

У Веры кто-то долг снял. Здесь, судя по всему, было наоборот — кто-то его заводил, как заводят часы, которых никто не просил заводить. Смысла во всем этом по-прежнему не было. Только теперь стало ясно: нити две, и они идут рядом, почти вплотную. Мареку это не нравилось.

Второй раз с ним связались на следующий день, в троллейбусе. Женщина, немолодая, из тех, что привыкли отдавать приказы и не ждать.

— Приезжайте сегодня, — сказала она. — Не завтра. У нас беда с внуком.

Дела с детьми Марек не любил. Такие звонки почти всегда означали самое плохое. Он записал адрес и сошел на ближайшей остановке.

Опять другой конец города. Дождь, который лил второй день. Ряд старых сталинок, высокие потолки, лепнина по карнизам, все как полагается. Дверь открыла сама хозяйка — сухая, прямая старуха, которой можно было дать все семьдесят. Одета в темное.

Где-то в глубине квартиры кто-то всхлипывал. Глухо и безнадежно, будто плачет уже давно и не может остановиться.

— Проходите, — сказала старуха. — Я Нина Львовна. Сын с невесткой там, будут мешать — не обращайте внимания. Слушайте меня.

На диване сидела женщина лет сорока, лицо опухшее от слез. Рядом стоял мужчина, спиной к ней, лицом к окну.

А на стуле у окна сидел ребенок, завернутый в плед. Мальчик лет десяти. Он не двигался, только грудь поднималась и опускалась. Глаза были открыты. А мальчика в них не было.

— Гриша, — сказала мать и снова заплакала. — Гришенька.

Марек сел на стул напротив кресла. Мальчик был холодным на ощупь, тело — жесткое, будто сведенное судорогой. Марек взял его тонкое запястье. Пульс бился сильно, но вся рука уже онемела.

Такой долг у ребенка Марек видел нечасто.

— Что он занял? — спросил Марек, не оборачиваясь.

— Мы не знаем, — быстро сказала мать. — Он ничего не мог, он же ребенок, он…

— Он занял ум, — сказала Нина Львовна ровно. — Я знаю, потому что я слышала, как он просил. Он думал, я сплю. В школе травили, что тупой, что двоечник. Он попросил, чтобы стать умным. На одну контрольную. Чтобы они замолчали.

Мать зарыдала в голос. Отец у окна не шевелился.

Нить была короткая и мерзкая на вид. Мальчик занял на час чужой разум — взрослый, чей-то очень умный. Теперь Сила забирала плату. С детьми так бывает: они не понимают, сколько берут, и берут через край. Сила вытягивала его собственный разум до дна, оставляя тело, дыхание и пустоту.

— Сколько у нас времени? — спросила Нина Львовна.

— Мало, — сказал Марек. — День, может, два. Потом заберет все.

— Сделайте что-нибудь. — Мать упала на колени рядом. — Я заплачу, сколько угодно, все продам. Спасите его.

Марек молчал. Он смотрел на нить и думал.

Форму платы можно было изменить. Марек мог попросить Силу заменить долг — оставить мальчику разум, а взамен забрать что-то другое. Но у такой замены была своя цена, и сам мальчик заплатить ее уже не мог — его почти не осталось в комнате. Значит, платить должен был кто-то из своих. Своим собственным разумом. А чьим именно — решать не Мареку.

— Слушайте меня внимательно, — сказал он и встал, чтобы видеть всех троих. — Мальчику вернуть все как было нельзя. Долг есть, его платят. Что я могу. Я могу попросить, чтобы забрали не весь ум, а половину. Он останется тихим, медленным, будет говорить с трудом, считать не сможет. Но он будет. Будет вас узнавать, будет Гриша. Не тот, но Гриша.

— Да, — выдохнула мать. — Да, только чтоб узнавал.

— Это еще не все. — Марек говорил жестко, чтобы дошло. — За то, чтобы поменять форму, надо доплатить. Мальчик не может, он пустой. Значит, платит кто-то из вас. Своим. Не деньгами. Сила возьмет годы жизни у того, кто согласится. Не знаю сколько, она сама решит. Может пять, может пятнадцать. И берет она их не потом, а сразу, вы просто однажды не проснетесь раньше срока и не поймете, что оплатили. Вот это вы решайте между собой. Я подожду на кухне.

Он вышел из комнаты, сел в коридоре у окна и стал ждать. За стеной началось то, что он слышал уже сотни раз и так и не смог к этому привыкнуть.

Мать кричала, что отдаст все, все свои годы, до последнего. Отец впервые подал голос — сказал, что так нельзя, что у них еще маленькая дочь и матери нужно быть рядом, растить ее. Старуха молчала. Один раз сказала что-то тихо — и все замолчали.

Марек не расслышал слов. Но когда он вернулся, на коленях рядом с мальчиком стояла Нина Львовна и держала его за руку.

— Я, — сказала она. — Мне семьдесят три. Мне не жалко. Берите с меня.

Марек кивнул. Он не пытался их переубедить. Чьим разумом платить — решает семья, не он.

Он взял руку мальчика, потом руку старухи.

Потянулся к Силе — и замер.

На нити мальчика была метка. Слабая, едва заметная, но была. Кто-то уже смотрел на этот долг. Кто-то был здесь раньше Марека — тронул нить, но ничего не забрал и ничего не передал, будто протянул руку и не решился взять. Узел, которым метят такие места, был завязан знакомой рукой. Тем же почерком, что и на кухне у Веры.

Марек замер на секунду. Только на секунду.

Кто-то стоял рядом с этим мальчиком раньше него. Смотрел — и не сделал ничего, кроме как уйти. Зачем смотреть, если не помогаешь? Зачем ходить по чужим долгам, трогать их — и не забирать?

Он заставил себя приступить к работе. Мальчик был важнее этих вопросов.

Марек предложил Силе замену: годы старухи — за половину разума, что вернется Грише. Сила приняла и, как всегда, не издала ни звука.

У Нины Львовны чуть дрогнула рука — она сама этого не заметила. И мальчик вдруг моргнул. Медленно, тяжело, будто впервые за долгий срок. И отвернулся.

— Баба, — сказал он невнятно, как совсем маленький. — Пить.

Мать закричала и кинулась к нему. Марек отошел к двери. Его работа тут была сделана, дальше это была их жизнь, не его.

Нина Львовна проводила его сама. У порога она посмотрела на него сухими, все понимающими глазами.

— Он ведь не совсем поправится, — сказала она. Не спросила.

— Нет.

— Я знаю. Я не дура. — Она помолчала. — Спасибо, что не соврали. Мне все врут в последнее время, жалеют. А я старая, мне правду легче.

Марек кивнул и ушел. Про второго он ей говорить не стал. Незачем было пугать человека, который и так отдал все.

На улице он закурил, хотя давно бросал. Второй ходил по тем же адресам, что и он. Осматривал долги детей и не помогал. От этой мысли было холоднее, чем от осеннего ветра.

Третий звонок был вечером, когда Марек уже думал ехать домой.

Голос старушечий, спокойный, даже какой-то извиняющийся.

— Простите, что беспокою, милок, — сказала бабушка. — Мне соседка ваш номерок дала. У меня, наверно, ерунда, но я подумала, вдруг вы глянете. Со мной что-то не то делается, а доктора ничего не находят.

Ерунда так ерунда. Марек все равно поехал, дом был по дороге.

Бабушка жила одна, в чистенькой однушке, где все стояло по местам, салфеточки, фотографии на серванте. Сама маленькая, аккуратная, в вязаной кофте. Напоила бы чаем, если б он дал.

— Вот, посмотрите, — сказала она и протянула руку сама, будто знала, как надо. — Только я ничего не занимала, милок. Мне и не у кого, я одна. Муж помер, детей бог не дал. Что мне занимать.

Марек взял ее руку и стал искать точку. И не нашел.

Точки не было. Запястье было теплое, живое, пульс шел ровно. По всем приметам бабушка была чиста, никакого долга. А холод в квартире стоял. Не такой, как от долга, другой. Будто из комнаты медленно уходило что-то, чего Марек не мог назвать.

Он закрыл глаза и стал искать нить.

Нити не было.

То есть что-то было, но не нить. Марек за пятнадцать лет выучил все, что можно взять у Силы, все формы, все виды. Память, удачу, тело, время, присутствие. У каждого свой рисунок, он их различал вслепую, как слепой различает монеты на ощупь. А это не походило ни на что. Из бабушки что-то утекало, ровно, по капле, тонкой струйкой куда-то вбок, не вверх к Силе, как положено, а в сторону. И на том конце был не тот привычный мрак, откуда Сила смотрит. Там было что-то другое. Марек потянулся туда и отдернулся, сам не понимая почему. Просто нельзя было туда, и все.

— Ну что, милок? — спросила бабушка. — Есть у меня что? А то я чувствую, слабею. Не болею, а слабею. Раньше до магазина и обратно, а теперь до кухни дойду и сажусь. И сны перестала видеть. Совсем. Ложусь и как в яму, а утром ничего.

Марек открыл глаза. Он не знал, что ей сказать. Впервые за долгие годы он сидел перед человеком и не понимал, что с ним. Он не мог предложить ей выбор, потому что не знал условий. Он не мог поменять форму, потому что не видел, что берут и кто берет.

— Вы точно ничего не просили? — спросил он тихо. — Ни у кого? Может, давно, может, в сердцах сказали, дескать, отдала бы что угодно, только бы…

— Да что ты, милок. — Бабушка улыбнулась. — Я и слов таких не говорю. Живу тихо. Мне бы досидеть свое спокойно, да и все.

Марек посидел еще немного. Потом сказал то, чего почти никогда не говорил.

— Мне надо подумать. Я приеду еще раз. Вы пока… — Он не знал, что советовать. — Вы к людям чаще выходите. К соседке своей. Не сидите одна. Ладно?

— Ладно, милок. — Бабушка проводила его, светя из двери. — Ты хороший. Заходи, я пирожки пеку.

Марек спустился по лестнице и долго стоял на улице.

Он не понял, что это. Пятнадцать лет он видел все, а сегодня увидел то, чего не бывает. Из живого человека утекало что-то в сторону, которой нет на карте, и на том конце сидело что-то, что не было Силой. А может, было. Может, Сила стала другой, и он просто не поспевал за ней.

Всего за один день. Кто-то сеет долги по кафе и не оставляет лица. Второй ходит по детским кроватям и трогает чужие счета. А теперь еще и это, безымянное, тянущее из тихой старушки ее сны.

Домой он добрался поздно. Устал так, будто разгружал вагоны, хотя за день пальцем не шевельнул тяжелее чашки. Работа с долгами всегда так, тянет изнутри.

В подъезде лампочка все так же не горела. Марек поднялся на ощупь, привычно, отпер дверь. Свет в прихожей щелкнул, знакомо, желто. Все было как всегда.

Он прошел на кухню, чтобы поставить чайник, и остановился.

На столе, посередине, там, где утром было пусто, что-то лежало.

Марек жил один. К нему никто не ходил. Дверь была заперта на два замка, оба целы, он проверил, не отходя от порога. А на столе лежала вещь.

Он подошел ближе.

Это был жетон. Старый, метрошный, из тех, что перестали ходить лет пятнадцать назад, латунный, потертый. Такими Марек в юности платил за проезд. Такой лежал у него в кармане в ту ночь, когда его пырнули за гаражами и когда огромное, внимательное подобрало его с бетона. Он это помнил, потому что помнил все про ту ночь, каждую мелочь.

Жетон был обвязан ниткой. Тонкой, серой. И на нитке был узел.

Марек взял его в руки, хотя пальцы не хотели. Узел он узнал сразу. Тот же почерк, что на Вериной кухне, что на нити спящего Гриши. Рука второго.

Под жетоном лежал клочок бумаги, сложенный вчетверо. Марек развернул.

Три слова, написанные незнакомой рукой.

«Я тоже там был».

Марек стоял на своей кухне, держал латунный жетон из ночи, о которой не рассказывал ни одной живой душе за семнадцать лет, и понимал одно.

Второй знал про переход. Про нож, про холод, про то, как Сила наклонилась над ним и подобрала. Про то, чего не знал никто, кроме Марека и самой Силы.

А значит, второй был там. Тогда. В ту ночь.

Или второй и был тем, что наклонилось.

Чайник Марек так и не поставил. Он сел на табурет, положил жетон перед собой на стол и стал смотреть на него, и на три слова, и думать, что теперь с этим делать. Ответить было некому и нечем. Оставалось ждать, когда рука, которая положила это на его стол, объявится снова.

И Марек знал, что ждать придется недолго.

Глава третья. Приманка

Марек не спал в эту ночь. Сидел на табурете, смотрел на жетон, потом на записку, потом снова на жетон, и часа в два ночи заставил себя встать и заняться делом, а не сидеть столбом.

Первым делом двери. Он проверил оба замка руками, потом фонариком осмотрел скважины изнутри и снаружи. Ни царапины, ни следа отмычки. Замки были такие же старые и упрямые, как весь дом, их и хороший медвежатник ковырял бы минут двадцать под дверью, а соседи у Марека были из тех, кто на любой шорох липнет к глазку. Никто не липнул. Марек спросил бы соседку с третьего, но время было не то, да и завтра она забудет половину вечера, у нее так всегда после капель валерьянки.

Окна. Он жил на пятом, водостоков рядом не было, а на подоконниках лежала пыль, ровным слоем, без единого следа.

Значит, ни дверью, ни окном никто не заходил. А кто-то заходил.

Марек сел за стол и достал тетради. Не самую старую, восьмилетней давности, ту он уже смотрел, а другие, куда записывал не дела, а всякое, что узнавал по ходу, слухи, странности, что не пригодилось сразу, но могло потом. Он листал, водя пальцем по строчкам, пока не наткнулся на нужное.

Заем присутствия. Он сам объяснял его клиентам десятки раз. Берут, когда хотят, чтобы их не заметили, забыли о встрече, не узнали в лицо. Обычно на вечер, на час, прошмыгнуть мимо кого-то неудобного. У Марека в тетради был записан случай трехлетней давности, парень взял такой заем на всю ночь, чтобы обчистить склад бывшего начальника. Его и правда никто не видел, ни камеры, ни сторож, будто той ночью его вовсе не было на свете.

А расплата потом пришла подло. Парень разучился чистить зубы. Не забыл, что надо, а забыл как. Стоял по утрам перед зеркалом со щеткой в руке и не понимал, с чего начать, куда вести, зачем. Руки не помнили движения, которое человек делает с трех лет и до смерти не думает о нем. Его пробовали учить заново, жена, потом врачи. Не вышло. Тело приняло, что этого оно больше не умеет, и все. Марек тогда записал это и приписал внизу одну строчку, для себя: она берет не то, чего много, а то, без чего стыдно жить.

Если такой заем взять не на час, а на минуту, ровно чтоб войти в чужую квартиру, положить вещь на стол и выйти, замки и глазки соседей ни при чем. Тебя попросту нет для этого дома, пока ты внутри. Дверь и отмычкой открывать не надо, толкни, если поддается. А старую дверь Марека и толкать бы не пришлось, там давно разболтался язычок, он знал и все равно не чинил.

Он посидел, глядя в стену. Значит, второй умел не только вязать узлы, как он. Второй умел брать заем так тонко, что Мареку и в голову не приходило. Или просил у Силы точнее, чем просил сам Марек. А может, второму, как и Мареку, Сила давала кое-что даром.

От этой мысли стало совсем нехорошо.

Марек убрал тетради, налил чаю, третий за ночь, и стал думать не о том, как второй вошел, а о том, что делать дальше. Сидеть и ждать нового жетона на столе он не собирался.

Ниток было две, и вели они в разные стороны, но, может, только на первый взгляд.

Первая: кто-то ходит по кафе и роняет людям в голову мысль занять у Силы, а после не остается лицом в чужой памяти. Костя встретил такого месяц назад, в забегаловке у промзоны.

Вторая: второй, который снимает и трогает чужие долги, знает о Мареке то, чего не знает никто живой.

Обе нитки касались людей, что умеют уходить незамеченными. Марек давно приметил, что совпадения в его ремесле редко бывают пустыми, Сила скупа на лишние узоры. Поймать второго напрямую не выходило. Оставалось зайти с другого конца, найти того, кто ходит по кафе, и посмотреть, куда потянется его нить.

Утром он позвонил Косте.

— Кафе, — сказал Марек без предисловий. — Где вы с тем человеком встретились. Название, адрес, что помните.

Костя долго вспоминал, путался, потом назвал место у промзоны, забегаловку почти без вывески, одно название на окне, наполовину облезшее.

— А зачем вам? — спросил Костя. — Он же… не опасный вроде. Обычный.

— Об