Читать бесплатно онлайн книгу  Сапфировые линии Вселенной

автор Карина Мирова

Оглавление

Её Сила способна разрушить миры.

Его любовь — стать её скалой.

Предисловие

Сколько стоит право переписать законы Вселенной?

Если ты ведом лишь слепым, благородным порывом исцелить чужую боль и спасти тех, кого любишь, цена всегда оказывается непомерной. Семьсот лет назад ради спасения дорогой души я совершила то, что Высший Совет назвал преступлением, — похитила Сапфировую Печать. Древний могущественный артефакт, способный выравнивать Линии мироздания. Но магия не прощает импульсивности. Мой первый бунт обернулся катастрофой, а великая Сила Ключа навечно слилась с существом, превратившись в моё личное, проклятое наследие.

С тех пор я застряла в бесконечной, безжалостной петле перерождений. Из цикла в цикл человеческая оболочка сгорает от колоссальных перегрузок энергии, а память стирается дочиста. Наша планета слишком плотная, и в каждой новой жизни земной разум упрямо выстраивает барьеры, защищая от пугающей изнанки реальности и заставляя верить, что я — лишь обычная девочка с тяжёлым детством и укоренившимся страхом сойти с ума.

Но в этом цикле древние коды пробивают амнезию слишком быстро и агрессивно. Потому что матрица реальности дала системный сбой. Потому что серое чудовище по имени Заир — Каратель Высшего Совета — наконец отыскал меня. Он опутывает нитями контроля мою семью и терпеливо ждёт, когда я вспомню ментальный шифр подсознания и сама отдам ему Ключ.

Я осталась бы одна против этой бездны, если бы не он.

Лео. Единственный недостающий пазл и осязаемый земной якорь. Чистое существо, которое когда-то добровольно пало в этот омут и предало всё, во что верило, ради меня одной. Нас разделяли измерения, часовые пояса и тысячи километров, но ментальная нить между душами упрямо продолжает вибрировать натянутой струной. Стоит ему коснуться меня, как болезненный звон в ушах превращается в хрустальную музыку, а запертая энергия послушно течёт по каналам, отзываясь чистым блаженством. Он — моя Скала посреди бушующего шторма, готовая стереть в порошок любые миры, лишь бы оградить меня от боли.

Но как принять эту вековую, вечную любовь, если человеческое эго ежедневно кормит себя сомнениями? Как заставить Силу подчиниться, если любая импульсивная попытка спасения рикошетит и калечит того, кто стал твоим щитом?

Эта книга — начало моей главной битвы. Маршрут, который я обязана пройти до самого конца. Битва не за сиюминутный результат, а за тотальное принятие потенциала. Чтобы вспомнить, кем мы являемся в вечности, выровнять Сапфировые Линии Вселенной и наконец-то безжалостно разорвать эту петлю.

Дыши. Обучение начинается прямо сейчас.

Глава 1. Воспоминания

«Волны Леты смывают имена и даты, стирают лица и города из памяти. Но они бессильны против зова родной крови и того первородного Света, что зажёгся в нас задолго до сотворения этой плотной Земли».

(Платон. «Федр»)

Год 1282

Меня звали Эмина. На иврите это значит «вера», но тогда я была собой лишь наполовину. Наша деревня ютилась на самой границе старого леса и солёных болот. Здесь дома мерили по кругу печей, а крепость веры — по тому, сколько душ успеет вздохнуть, пока гаснут поминальные свечи. Каждый человек тут был на счету, и именно поэтому мы так отчаянно цеплялись за хрупкий, ускользающий мир.

Имя мне дали ради того, чтобы вера никогда не покидала очаг. Родная земля пахла не плодородием, а прошлым: костями сгинувших в топях караванов и тем, что бушующее море утащило на дно без объяснений. Мы оставались последними, кто ещё верил в Сапфировую Линию — сплетение тонких магических нитей, на которых, как на жилах, держался весь каркас мироздания. В те далёкие времена люди были частью чего-то большего, они дышали в унисон с чистой энергией Вселенной.

Но видеть эти нити дано далеко не каждому. Все знали: если Линия порвётся, придёт непоправимая беда. Болезни накроют поселение чёрной волной, дети перестанут узнавать родителей, а по ночам у порогов зазвучат шаги тех, у кого давно нет души. Дрогнувшая Линия означала одно: первородная тьма подобралась совсем близко.

В ту суровую зиму объявили, что одна из нитей истончилась и затрепетала. Такое случалось, когда равновесие качалось в сторону мрака, когда людские души поддавались тёмным, низменным порывам. Тех, кто оставался верен внутреннему свету и отчаянно пытался выровнять чаши весов, в тот год критически не хватило. Равновесие рухнуло. С самого сотворения человека подобные сбои неизменно оборачивались катастрофами.

В тот раз всё началось с каприза природы: вода в колодцах сделалась горькой. Затем на окраине сожгли подброшенный знак, наивно пытаясь откреститься от беды, но это не помогло. Мрак наступал, расширялся, жадно подпитываясь общим отчаянием. Он всегда так делает. А вскоре заболела Мара — младшая сестра, самая упрямая и смешная. На её коже проступили сине-зелёные пятна, а взгляд сделался пустым — будто после сокрушительного удара, которого никто не видел.

В семье все были сильными. Родные знали и могли куда больше меня. Я же не унаследовала великого дара и не умела варить целебные снадобья, чтобы облегчить страдания сестры. Мой талант был иным: я умела слушать, когда остальные говорили.

В юности нас учили простым, незыблемым вещам: как защищать окна от дурного колдовства, как просить у судьбы удачи, не оскорбляя её гордыню, и как никогда не брать чужого, даже если оно лежит под ногами. Но Мара угасала, не вставая с постели, и тогда я впервые подумала, что былые запреты — роскошь, которую мы больше не можем себе позволить.

Артефакт я отыскала далеко не сразу. Он не лежал на виду, подобно сказочным сокровищам. Его надёжно спрятали те, кто боялся этой мощи сильнее смерти. Сапфировая Печать хранилась в заброшенной часовне Старого Храма: туда уже несколько поколений никто не заглядывал. Она не была просто вещью. Печать служила каркасом, сдерживающим колоссальную энергию, способную отражать любые заклятия. Но главное, она таила в себе знание: если настроить её правильно, можно исцелять живое чистым резонансом Сапфировых Линий, возвращая телу жизнь, а миру — покой.

Старики поговаривали, что Печать сама выбирает носителя. На глубоком, интуитивном уровне я чувствовала: эта древняя реликвия, которой насчитывались тысячи лет, явилась в мир специально ради меня. Но как бы ни разнились легенды, суть оставалась неизменной: энергией нужно уметь управлять. Требовались точные жесты, верный голос и выверенное дыхание, иначе магия становилась глухой и непослушной. А такое пламя всегда бьёт по тому, кто дерзнул его пробудить.

У меня не было знаний. Было лишь слепое отчаяние. И всепоглощающее желание спасти сестру.

Когда ночью мрак подступил к самым дверям, мы собрались в доме старейшего знахаря. Он оставался последним, кто помнил древние обряды, которые теперь оказались под строгим запретом. Люди вокруг постепенно забывали, кем они были на самом деле и что именно их окружает. Чужие догмы шли из далёких земель вместе с новой, навязанной верой, утверждавшей, будто человек — всего лишь раб Божий. Но в нашей глухой деревне ещё теплились хрупкие крупицы первородного знания.

Целитель смотрел на сестру так, словно отчаянно пытался разглядеть в её груди тайник с ответами.

— Линия слабеет, — произнёс он наконец. — Нужен Ключ. — А затем добавил почти шёпотом: — Если Ключ — это Печать, значит… придётся взять на себя то, что не дано без обучения.

Вторую фразу я осознала далеко не сразу, но запомнила прочно и навсегда. Не дано. Не справишься. Не сейчас.

Справляться и правда было нечем. В каждом деревенском доме теперь гасла поминальная свеча. Соседи приходили во двор и просили меня не плакать, будто слёзы могли оказаться неуместными. Мара изменилась до неузнаваемости. Она перестала отзываться на собственное имя и лишь изредка сжимала мои пальцы. Сжимала так крепко, словно отчаянно пыталась удержать то, что стремительно уходило из этого материального мира. Она боролась, я видела это. И именно поэтому не могла просто бездействовать и покорно ждать, пока её жизнь окончательно угаснет.

Вместо того чтобы следовать наставлениям старших, я развернулась и отправилась туда, где былые запреты навечно застыли в холодном камне.

Часовня встретила меня слишком плотной, тяжёлой тишиной. Свет факела будто боялся ступить на каменный пол: пламя испуганно колыхалось, но никак не разгоралось, не способное рассеять вековой мрак. Воздух пах сыростью, плесенью и чем-то ещё — так пахнет в глухих подвалах, где запечатали первородный страх. На стене висела ржавая цепь с глухим колоколом без языка, а рядом виднелся след — стёртый, но вполне узнаваемый. Кто-то совсем недавно тоже отчаянно пытался сбить замок, но потерпел неудачу. Во мне робко проснулась надежда.

Я спустилась в полутёмную нишу под алтарём. Там, словно в самом сердце древнего святилища, покоилась Сапфировая Печать. Она не сверкала сказочным блеском. Она была леденящей — ровно настолько, насколько холодны сакральные вещи, изначально не предназначенные для живых человеческих рук. Стоило мне кончиками пальцев коснуться её грани, как в голове отчётливо щёлкнуло, будто провернулся невидимый Ключ.

Перед глазами ослепительным всплеском проступили Линии мира — те самые, что прежде являлись мне лишь в зыбких, ускользающих снах. Они тянулись сложнейшими сияющими сплетениями, и Печать, как центральный узел в этой многомерной ткани, властно стягивала их к себе, требуя немедленной настройки. Не прося о пощаде, а именно приказывая.

«Я смогу, — отчаянно подумала я. — Научусь прямо сейчас, на ходу. Только бы Мара жила…»

Я решительно подняла Печать. В тот же миг Старый Храм содрогнулся до самого основания. Сначала глухо, точно от внезапного порывы бури, а затем — как от прямого тектонического удара. Из потаённых углов мгновенно взвилась тень — неживая, серая, полностью лишённая разума. В деревне поговаривали, что артефакт жестоко карает воров. Его колоссальная мощь обязана быть созвучной внутренней силе и частоте вибраций того, кто дерзнёт его поднять. Печать нельзя просто похитить и использовать напролом, предварительно не соткав с ней неразрывную ментальную связь. Она сама выбирала носителя.

И я до последнего вздоха надеялась, что выбор пал на меня. Ведь нас уже связывала общая, разрывающая грудь боль, которая не оставляла места для иного исхода.

Когда я выносила Печать на свет, донёсся далёкий треск — словно где-то в вышине окончательно разорвалась Сапфировая Линия. В тот же миг в груди сделалось невыносимо тесно. Артефакт не просто ждал настройки, он мгновенно отозвался на внутреннюю суть. Но внутри тогда царило одно лишь слепое отчаяние. Я несла Ключ так, как несут хрупкую свечу в яростную бурю — бережно, но совершенно не умея защитить слабое пламя.

Дома я действовала быстро и резко, будто безумная спешка могла искупить полное отсутствие навыка. Опустив Печать рядом с Марой, я плотно прижала ладонь к её прохладной поверхности. Внутри тут же мощно взметнулся поток. Этот свет не был тёплым — он казался настойчивым, бурным, неукротимым. Я физически не могла его контролировать. Древняя энергия хлынула к сестре, отчаянно пытаясь исправить её измученное тело.

И всё же — они не соединились.

Истинная связь так и не возникла. Не потому, что Печать была капризной, а потому, что я совершенно не понимала её природы. Я пыталась заставить первородную магию подчиниться силе эгоистичного желания. Но слепой порыв — это не выверенная настройка. Моё отчаяние было слишком велико, я жаждала одного: любой ценой спасти Мару. Однако желание — это голод, а Сила Печати требовала математической точности.

Поток вошёл в тело сестры, но устремился совсем не по тем каналам. Сначала случилось почти чудо: зловещие сине-зелёные пятна на коже потускнели, а прерывистое дыхание выровнялось. Знахарь, прибежавший слишком поздно, с облегчением выдохнул:

— Есть отклик…

Он шагнул было вперёд, намереваясь помочь, но я остановила его резким, предупреждающим взглядом. Я отчаянно пыталась повторить жесты, которые смутно помнила из старых преданий. Но чужих рассказов было слишком мало, и воображение заполняло логические пробелы наугад. Я бездумно усилила импульс, громче и неистовее зашептав:

— Исцелись… Пожалуйста, исцелись!

Печать отозвалась яростным, сокрушительным всплеском — пламя свечей на стенах испуганно дрогнуло и прижалось к фитилям. Мара содрогнулась всем телом. Свет не принёс долгожданного исцеления; он диким, неуправляемым потоком хлынул в пространство вокруг, и я оказалась бессильна его удержать.

В комнате воцарилась оглушительная, мёртвая тишина. Не такая, какая бывает перед грозой. Это была звенящая пустота после страшного, сокрушительного удара, когда разум отчаянно пытается понять, что именно сейчас сломалось в самом каркасе мира.

Мара открыла глаза лишь на одно короткое мгновение. В её тускнеющем взгляде не было страха — только безграничная, вековая усталость. Словно она наконец осознала то, что я сама так панически боялась признать: спасение, начатое без должных знаний, неизбежно станет ловушкой для нас обеих.

Она прошептала моё имя, но продолжить уже не смогла. Её измученное тело резко выгнулось, будто чужеродная, взбесившаяся сила пыталась прорвать ткань реальности, но натолкнулась на глухое сопротивление. Знахарь испуганно вскрикнул, бросился вперёд, намереваясь силой разорвать этот ментальный контакт, но было уже слишком поздно. Сапфировая Печать не отпускала добычу легко. Она удерживала безумный, слепой импульс так же цепко, как сжатые ладони держат воду — пока та не вытечет сквозь пальцы до самой последней капли.

Я физически почувствовала, как во мне пробуждается Проклятие. Оно явилось вовсе не в качестве внешней кары Совета, а как неизгладимый, кровоточащий след внутри подсознания. Проклятое наследие — так позже назовут этот неотвратимый, жестокий закон. Оскверняющая сила копится не снаружи, а глубоко в чертогах души. С каждым новым неверным прикосновением к Линиям она оставляет уродливый отпечаток: укореняется парализующим страхом, путает внутренние маршруты энергии и рождает слепую, эгоистичную привычку требовать от мироздания невозможного.

В тот же день мрак неохотно отступил от нашей деревни. Но не потому, что Мара исцелилась. Она просто не успела окончательно разорвать Сапфировую Линию. Брешь в мироздании временно затянулась, и первородная Тьма ушла дальше, туда, где её никто не ждал. Мы же остались наедине с тем, что невозможно исправить одним лишь отчаянным жестом, — с неподъёмной, сокрушительной утратой, в которой уродливо смешались выжигающая вина и призрачная надежда.

Я сидела одна в пустой комнате. Сжимая в ладонях ледяной артефакт, я верила, что сапфир слышит лихорадочный, прерывистый стук сердца. Тогда я ещё не знала, что эхо прошлых жизней настигает меня вновь вовсе не ради жестокого наказания. Оно ищет повторения лишь для того, чтобы израненная душа наконец-то отыскала единственно верное решение. Но внутри крепла странная, упрямая уверенность: я обязана всё исправить. Иначе выжигающая вина попросту уничтожит меня.

За бревенчатыми стенами плакали люди. Кто-то истошно молился новому Богу, кто-то проклинал меня вполголоса — шёпот в глуши всегда считался безопаснее открытого крика. А я отчётливо понимала: отчаянное желание спасти младшую сестру ни на миг не оправдывало страшного преступления против всего поселения.

В ту ночь мне впервые приснилась Сапфировая Линия. Она виделась тончайшей прозрачной струной, готовой с сухим треском лопнуть от любого грубого, неосторожного рывка. Рядом в пустоте застыли две призрачные фигуры: одна — угасающая, бледная сестра, вторая — безликий Проводник, чьи черты безжалостно ускользали из памяти, как бы я ни старалась их удержать. Наставник не произносил слов. Он безмолвно, ментально показывал: прежде чем пробуждать колоссальную Силу, нужно настроить собственный дух. Сначала — границы контроля. Затем — резонанс. И только в самом конце — эффект.

Проснувшись на рассвете, я окончательно осознала: Печать теперь живёт во мне. Не физически, хоть ладонь до сих пор отчётливо помнила леденящий холод, а в виде незримого, вечного клейма. Сила властно требовала ответа, словно ждала, когда я наконец пробужусь сама и пробужу её так, как должно.

Я честно пыталась вернуть артефакт, отдать его Храму и навек спрятать в глубоком подземелье. Но заброшенная часовня больше не принимала меня, её двери словно закрылись навсегда. Древний камень не удерживал ментальную память Печати, ведь её суть полностью перетекла в мою кровь. Дорога назад вела в никуда, и в каждом шорохе за спиной отныне чудился безжалостный, роковой толчок к действию.

Проклятое наследие начало неумолимо подчинять разум, упрямо толкая к прежней ошибке — к жажде получить всё быстро, здесь и немедленно. И всякий раз, когда я бездумно поддавалась этому искушению и пыталась вновь воззвать к Сапфировой Печати, магия сокрушительным рикошетом швыряла меня обратно в удушливый коридор отчаяния. Неокрепшее, хрупкое человеческое тело попросту не выдержало столь колоссальной космической мощи. Физическая оболочка разорвалась и растворилась в воздухе, не оставив после себя даже горстки праха.

Той зимой я умерла…

Глава 2. Исчезающий силуэт

Март 2026

Я едва открыла глаза: веки опухли от пролитых накануне слёз. Абсолютно не понимая в первые секунды после пробуждения, где нахожусь, я мучительно искала в себе хоть каплю сил, просто чтобы заставить себя прожить этот день. Яркое утреннее солнце безжалостно слепило сквозь оконное стекло, но вставать категорически не хотелось. За дверью мама уже громко гремела кастрюлями. Она всегда поднималась раньше всех и не терпела чужой лени. В доме долгий сон приравнивался к тяжкому преступлению. Я нехотя поднялась, оделась и пошла умываться.

Выдался холодный, сырой весенний день, хотя, слава богу, обошлось без дождя. Шагая по потрескавшемуся двору, я мельком взглянула на небо и замерла: тяжёлые серые тучи сложились в странные ломаные узоры. Я постоянно видела в них нечто большее, чем обычный конденсат.

Воображение вечно играло со мной злые, пугающие шутки. Я никак не могла понять: реальность это или начальная степень шизофрении? Всё чаще в этих очертаниях являлись одни и те же жуткие образы. Они походили на искажённые лица чужеродных существ или на чьи-то измученные души, застрявшие не в том измерении. Эти призрачные лики преследовали меня повсюду. Стоило им отчётливо проступить на небосводе, как я твёрдо знала: скоро случится беда. Это было тайное предупреждение о неизбежном событии, которое я не в силах предотвратить, но к которому обязана подготовиться.

Вот только я росла в мире, где магии официально не существовало, а любое упоминание о подобном бреде приравнивалось к сумасшествию. Если вокруг происходило нечто экстраординарное, люди слепо отмахивались: «совпадение», «нервы», «чистая случайность». И всё же порой случались вещи, которые категорически не укладывались в голове и не поддавались рациональному объяснению. Словно невидимые нити мира внезапно просвечивали сквозь обычные предметы — не всегда, не слишком ярко, но вполне достаточно для того, чтобы я осознала: со мной действительно что-то не так. Глубоко внутри зрело смутное, пугающее чувство — проклятое наследие чего-то древнего, от чего невозможно отмахнуться или сделать вид, будто его нет. Хотя я честно и упрямо пыталась.

Однажды я почувствовала и увидела чуть больше обычного. И до смерти испугалась. Тогда я заставила себя мысленно закричать, что больше не желаю ничего этого знать, слышать и ощущать. И оно послушно отступило. «Я обычный человек, живущий самую простую жизнь», — упрямо внушала я себе каждое утро. Кто в здравом уме мечтает быть заурядным? Я. Для меня это означало предсказуемость. Спокойное течение дней со своими понятными, безопасными поворотами, а не безумные американские горки, на которых я без конца каталась с самого детства.

Мы ведь все отчаянно ищем чужого одобрения. Жаждем внимания, даже если внешне пытаемся показать обратное. Но зачем нам это? Неужели нельзя просто жить и принимать себя целиком, во всех аспектах? Нет. Мы вечно стремимся казаться лучше, чем являемся на самом деле. Нам жизненно необходимо подтверждение собственной значимости со стороны общества, друзей, коллег, любимых и даже случайных прохожих.

Маски. У каждого из нас их тысячи, и каждая надевается в свой, идеально подобранный момент. Есть ли они у меня? Конечно. Ведь я ещё ребёнком поняла: без них никуда, если хочешь вырасти более-менее нормальным человеком.

Нормальным… Для нормального общества, которое готово заживо загрызть любого, кто хоть немного оступится. Это осознаёшь ещё со школы, а то и с детского сада. Помню, как моя маленькая подружка раструбила всем, что я описалась от страха в кроватке после очередного кошмара. Меня отчитывали с такой суровостью, словно я совершила самое жуткое преступление в истории.

Потом воспитатели брезгливо возвращали родителям грязное бельё, чтобы на следующий день оно вернулось чистым и больше не доставляло хлопот. В такие моменты тебя ломают, насильно заставляя делать то, что ты отчаянно не хочешь, и капля за каплей истощают маленькую, доверчивую душу.

В тебе видят не ребёнка — в тебе видят проблему. Обузу, от которой не могут избавиться из-за жёстких рамок всё того же общества, но и заботиться о которой никто не желает. Они просто вынуждены.

Нянечки — потому что это их неблагодарная работа. Многие из них искренне ненавидят её, ведь они и сами когда-то не оправдали родительских ожиданий, так и не сумев стать кем-то большим, чем человек, выносящий чужие горшки и следящий за выполнением дурацких правил.

Родители — у которых ты появилась абсолютно случайно, просто потому, что они сами оказались слишком молоды и инфантильны, чтобы вовремя задуматься о будущем.

Бабушки и дедушки — которые отчаянно пытаются исправить ошибки собственных детей; у них это тоже выходит далеко не всегда гладко, но они хотя бы искренне стараются, потому что в своё время уже побывали на их месте. И так из поколения в поколение. По кругу.

Ты слишком рано учишься выживать в предложенных декорациях и слишком рано узнаёшь, что такое настоящее, всепоглощающее одиночество. Потом взрослеешь, пытаешься отыскать хоть крошечную крупицу любви извне, но до самого конца не веришь в чужие, пускай и самые искренние слова. Ведь глубоко внутри сидит проклятый червь, методично сжирающий тебя по кусочку каждый день. Этот ментальный яд медленно убивает изнутри. Как излечиться от него? Где отыскать спасительное противоядие?

И всё же, что бы ни происходило, я всегда умела искренне радоваться мелочам и замечать прекрасное даже в самых простых вещах. Пока я жива и дышу, способна что-то изменить. С самого детства я верила, что каждое новое мгновение — это шанс начать всё заново. Но одновременно с этим на физическом уровне ощущала острую нехватку жизненно важной, колоссальной части самой себя. Той половины, что осталась где-то невообразимо далеко или запрятана слишком глубоко в чертогах подсознания. И с каждым прожитым днём эта звенящая пустота внутри заявляла о себе всё громче.

Я училась на последнем курсе филологического факультета. Денег в семье особо не водилось, поэтому отправить меня на учёбу в другой город родители физически не могли, да, если быть до конца честной, никогда и не планировали. Но во мне всегда жило упрямое, яростное желание создать нечто такое, что оставит после себя осязаемый, весомый след. Мне хотелось достучаться до чужих умов и сердец, научиться слышать сокровенное и проявлять его в мир. Сама я при этом оставалась личностью предельно закрытой. Выходить на свет так и не научилась — лишь в совершенстве освоила искусство прятаться сначала во внутренний защитный панцирь, а затем и во внешний.

С раннего детства я читала. Много. Разум, сила мысли и печатного слова значили для меня куда больше, чем для любого из знакомых. Поступая на филологический, я руководствовалась только одним: желанием изучать литературу. Зачем? Мечтала когда-нибудь работать в издательстве, а может, и сама со временем написать книгу.

Первые курсы пронеслись как в тумане. И дело было вовсе не в тяжёлой учёбе, а в болезненных отношениях, вечных конфликтах с родителями и в глухом внутреннем сопротивлении любому движению вперёд. Меня буквально разрывало на части, и казалось, что выхода из этого тупика не существует.

Я отчаянно спасалась книгами: Достоевский, Толстой, Харди, Бронте, Мильтон — глотала тома один за другим, словно пыталась отыскать на страницах зашифрованный, жизненно важный ответ. Я искала его всё неистовее, пока окончательно не утонула в чужих мыслях, напрочь позабыв о собственных. Я погружалась в вымышленные вселенные так глубоко, будто сама становилась их неотъемлемой частью, лишь бы не сталкиваться лицом к лицу с реальностью.

Юность проходила в эпоху тотальной турбулентности — как в личных отношениях, так и в масштабах всей планеты. Каждый год приносил новые потрясения, и всякий раз я наивно верила, что этот кошмар вот-вот закончится и начнётся долгая, светлая полоса.

Но мир бил наповал: затяжные финансовые кризисы, пандемия, войны на Ближнем Востоке, бесконечные протесты и тонны новостей, о которых не хотелось даже думать. На улицах пугающе часто завывали пронзительные сирены. Если первое время этот звук заставлял сердце замирать от ужаса, то позже все привыкли. Никто уже не двигался с места, чтобы бежать в укрытие или судорожно искать безопасный угол. Мы просто учились выживать в пространстве, которое менялось ежеминутно. А я трусливо бежала. К любимым персонажам и их проблемам. Их мир был понятен, в нём я чётко знала, как существовать, — в повседневности оказывалось слишком сложно.

И всё же, вопреки беспросветности, я отчаянно любила жизнь. Любила каждую крупицу во всём хаотичном великолепии: величественные горы, бескрайние моря, деревья и людей. Не всех, конечно, но человечество в целом. Почему-то я всегда, наперекор логике, продолжала верить в них. В их истинную, первородную суть. В то, кем они являлись на самом деле, сорвав навязанные маски.

Я стояла на остановке в ожидании автобуса, как вдруг меня накрыло странное состояние: время вокруг будто замерло, а сознание слилось воедино со Вселенной. В этот миг я ощутила мир физически — его мерное дыхание, его пульс, его скрытую первородную живость. Пришло кристальное понимание, что я — часть чего-то неизмеримо большего, чем просто обыденное существование в случайном месте и времени, которое суждено прожить бесследно. Нет! Я никогда не была с этим согласна. По ночам, глядя на далёкие звёзды во дворе с котом на руках, я твёрдо знала: часть меня и часть этого бескрайнего Космоса всегда будут вести вперёд, к чему-то новому и необъяснимо прекрасному.

Иногда я невольно переключалась, начинала играть в социальную монополию под названием «Жизнь» и в повседневной суете напрочь забывала о подлинных чувствах. Но подобные вспышки случались всё чаще. Это были редкие моменты воссоединения со своей истинной сутью. С той самой прозрачной нитью, которая так часто ускользала от внимания.

У меня есть любимый брат, которого я обожала, друг и лучшие подруги, но я физически не могла рассказать им об этом. Не могла, потому что сама до конца не понимала, что именно со мной происходит. Каждый раз казалось, будто я просто схожу с ума или становлюсь жертвой чересчур живого воображения. Словно сотни прочитанных книг переплелись в разуме в нечитаемый узор, и я окончательно запуталась, где заканчивается вымысел и начинается объективная реальность.

Я ловила это зыбкое ощущение связи с чем-то высшим, дорога вокруг оставалась на удивление пустынной. Я повернула голову направо и заметила незнакомца. Из-за странной внешности я не могла с ходу определить возраст — то ли молодой парень, то ли взрослый мужчина, — и совершенно не понимала, откуда он здесь взялся.

Я принялась изучать его. Он слишком сильно выбивался из общего серого пейзажа: чёрная рубашка, джинсы, тяжёлые армейские ботинки. Брюнет с лёгкой аккуратной щетиной, которая ему невероятно шла. Незнакомец казался настолько чужеродным элементом в этой уличной декорации, словно клоун в полном гриме внезапно сбежал из цирка и встал у проезжей части.

Старые фонари мерцали через раз, будто электричество колебалось в невидимом волновом резонансе. Мужчина задрал голову к небу и громко подсказывал кому-то, как починить старую радиоантенну на крыше студенческого общежития.

Он объяснял рабочему:

— Линия связи любит стабильность! Не нужно её так часто беспокоить. Её нужно просто правильно соединить с источником.

Я невольно усмехнулась: надо же, прозвучало так, будто он адресовал эти слова лично мне.

«Нужно просто соединить с источником».

В то же мгновение незнакомец резко повернулся и посмотрел мне прямо в глаза — так, словно отчётливо услышал мысли и поймал эту мимолётную внутреннюю усмешку. Я испуганно отвела взгляд, не желая привлекать лишнего внимания. Вся сцена казалась нелепой ошибкой режиссёра, деталью, которая категорически не подходила остальному миру. Кусочек пазла, случайно вывалившийся из совершенно другой коробки и теперь тщетно пытающийся вписаться не в свою картину. И самое пугающее, что любой прохожий сразу бы понял: этот человек здесь чужой.

Мимо с оглушительным шумом пронеслись два автомобиля. Отвлёкшись всего на секунду, я вновь посмотрела в сторону обочины, где только что стоял брюнет. Там уже никого не было. Первая мысль — этого просто не может быть. Вторая — он просто ушёл, а я, погружённая в рассуждения, банально этого не заметила. С детства я росла рассеянной, и это служило весомой причиной, почему я никогда до конца не доверяла глазам, слуху и чувствам. Но существовала и третья, пугающая догадка: всё происходящее нереально. Сознание и душа без конца играли друг с другом в прятки, отчаянно пытаясь доказать собственную правоту. Чувства кричали об одном, а разум хладнокровно рационализировал всё вокруг, убеждая, что любому чуду непременно найдётся логичное земное объяснение.

Я родилась в те годы, когда время для появления детей на свет было, мягко говоря, неподходящим. Но родители почему-то решили, что этот период идеален. Я весила три с половиной килограмма, пришла в мир с тёмно-карими, почти чёрными глазами, тёмно-русыми волосами и, судя по всему, непростым характером. Если верить рассказам мамы, я истошно орала первые сорок дней напролёт, наотрез отказываясь от грудного молока, так что ей пришлось приложить немало усилий, чтобы отыскать специальную смесь.

Меня назвали Амелией. Довольно странное имя для того времени, нашей страны и национальности. Мама дала его наперекор всему, категорически отказавшись называть меня в честь бабушек или других родственников. Я стала вторым ребёнком в семье. Старший брат Давид был на семь лет старше, и, возможно, именно из-за этой весомой разницы в возрасте у нас впоследствии сложились великолепные, доверительные отношения. Я навсегда осталась его маленькой сестрёнкой. Мы вместе испуганно прятались по углам, когда мама в очередной раз сильно выпивала и в ярости громила всё в доме.

Отец ушёл от нас давно. Мы росли, предоставленные сами себе, и я искренне, яростно его ненавидела. Не за сам факт развода, а за то, что он трусливо бросил нас с братом выживать в этом адском кругу под гордым названием «Жизнь».

С восьми лет я вовсю стояла у плиты и во всём помогала дедушке. Бабушки не стало задолго до моего рождения, так что мы выживали как могли, пытаясь самостоятельно справиться со всем, что нам досталось. Каждый раз, когда пьяные крики на кухне затягивались дольше чем на полчаса, мозг попросту отключался, милосердно стирая из памяти травмирующие события. Из-за этого психологического блока я до сих пор не помню целые куски детства. Но Давид помнил всё. Он рос с единственным, всепоглощающим желанием: стать кем-то по-настоящему значимым и навсегда вырваться из петли, которая мёртвой хваткой держала нас обоих. Эта удавка затягивалась на шее всё сильнее с каждым прожитым годом, парадоксальным образом напоминая: мы всё ещё здесь.

И именно эта простая фраза — «Мы живые» — каждый раз давала мне силы упрямо двигаться дальше.

В восемнадцать лет Давид ушёл в армию: «отмазывать» его у родителей не было ни денег, ни малейшего желания. Лишняя обуза семье оказалась попросту не нужна. После этого мы не виделись целых два года. На службе брат проявил себя с лучшей стороны и в итоге решил накрепко связать судьбу с военным делом. Я безгранично им гордилась. Для меня он всегда оставался истинным воплощением мужского благородства и тем единственным человеком, который без лишних слов примчится на помощь в самую трудную минуту.

Но как бы мы ни были близки, я не могла доверить ему тайну странных, пугающих видений. Они продолжали преследовать меня повсюду, начисто лишая возможности понять, где здесь правда, а где плод больного воображения. Ведь это реальная земная жизнь, а в ней признаётся лишь рациональная, осязаемая суть бытия: работа, дом, семья, заботы и предсказуемый круговорот одних и тех же событий из года в год.

Тяжёлые воспоминания неохотно отпустили, лишь когда к остановке с глухим шипением подошёл автобус. Я быстро зашла в салон и заняла место у окна. По пути в университет то и дело возвращалась мыслями к незнакомцу у обочины. Неужели всё-таки показалось? Или странный брюнет существовал на самом деле? Меня не покидало гнетущее чувство дежавю, будто я уже видела этого человека раньше — в какой-то совсем другой, недоступной жизни. Подобные вспышки ложной памяти случались десятками каждый год. Порой я смертельно, до изнеможения уставала от ощущения, что слепо проживаю чужой момент, который со мной уже когда-то происходил.

Внезапный оглушительный удар стального тарана мгновенно оборвал мысли. Раздался скрежет разрываемого металла и крики пассажиров. Меня с силой швырнуло вперёд, и я жёстко ударилась головой о боковое стекло. Мгновение ослепляющей боли — и мир вокруг поглотила кромешная, звенящая Тьма.

Я пришла в себя всего на пару секунд. Сознание возвращалось урывками. Прямо надо мной склонился тот самый незнакомец с остановки, но его лицо виделось сквозь плывущую пелену размыто, нечётко. Судя по пронзительному, удушающему вою сирены и быстрому мельканию белых стен, меня на скорости везли в машине скорой помощи. В боку нестерпимо кололо, словно туда вогнали нож, а голова буквально разрывалась на части от чудовищного давления. Прежде чем я успела издать хотя бы слабый стон, сознание снова милосердно отключилось, утянув меня на самое дно.

Глава 3. Лео. Возвращение из небытия

Я сидел в пустом, залитом мертвенным больничным светом коридоре, но совершенно не замечал окружающих стен. Ладони всё ещё помнили обжигающий, фантомный холод Сапфировой Печати, а на языке до сих пор оседал едкий запах гари от искорёженного автобуса, из которого я только что вытащил её тело.

Триста лет. Триста долгих, невыносимых земных лет я бесцельно бродил по этой плотной планете в поисках её очередной реинкарнации. В каждом цикле я сначала по крупицам возвращаю из небытия себя, а затем отправляюсь на поиски её души. И каково же это — помнить её великим, бесстрашным Наставником, способным подчинять саму ткань реальности, а находить испуганной, растерянной девушкой? Она смотрит на меня стеклянным взглядом и отчаянно прячется за маской холодного безразличия.

Я оставался для неё чужаком каждый чёртов раз. Час назад, когда я нёс её на руках в приёмный покой, Амели на мгновение пришла в себя. В её глазах не было ни капли узнавания — только первобытный страх перед неизвестным парнем, нарушившим границы. Земной мир ломал её, капля за каплей выпивал первородный Свет, а я мог лишь издалека посылать мысленные импульсы поддержки, молясь, чтобы в этом воплощении она продержалась хотя бы немного дольше.

По коридору раздались быстрые, уверенные шаги. Я вскинул голову и увидел высокого, кареглазого парня с широкими тёмными бровями. Максим. Её друг детства, который, судя по взволнованному лицу, втайне надеялся на то, чему никогда не суждено сбыться. Внутри лавиной поднялось чистое, эгоистичное раздражение. Этот смертный находился рядом с ней все эти годы. Он знал, какой кофе она пьёт, под какие книги засыпает, пока я разрывался от одиночества на другом конце планеты.

Но я заставил себя остаться в тени. Едва Макс подбежал к дверям палаты, я бесшумно поднялся со скамьи и направился к выходу. Моё присутствие рядом с Амели действовало на Ключ как мощнейший катализатор, а её тело сейчас слишком истощено. Ей нужно было просто отдохнуть.

Я вышел на улицу, жадно вдыхая прохладный ночной воздух, и резко замер. Пространство вокруг на секунду уплотнилось, став леденящим.

Заир. Ищейка Старейшин уже здесь, в этом городе. Я отчётливо улавливал его скользящие тёмные нити, которыми он постепенно опутывал плотную реальность. Иногда даже я оказывался бессилен, если он находил её первым. Этот серый исполнитель Высшего Замысла пойдёт на всё, чтобы вернуть Сапфировую Печать, и в его распоряжении — вся вечность.

Я обязан защитить её, даже если для этого придётся разбить её хрупкую земную жизнь вдребезги. И если сам окажусь тем, кто невольно вызовет гибельный резонанс Ключа, — мне плевать, я разорвусь в космической пустоте вместе с ней.

Глава 4. Адский круг
под названием «Жизнь»

Не знаю, сколько прошло времени, но глаза я открыла уже в палате. Сквозь мутную, плывущую пелену различила у самого окна силуэт человека с остановки. Сильная, разрывающая головная боль и навязчивый звон в ушах не позволили быстро сориентироваться. Страха не возникло, но теперь незнакомец казался вестником грядущей опасности — в точности как призрачные лица из недавних видений.

Я попыталась слегка приподняться, но рёбра тут же пронзила резкая, ослепляющая боль. Осторожно нащупав пальцами плотную повязку, я поняла, что врачи уже сделали все необходимые манипуляции. Я снова вскинула голову, надеясь рассмотреть загадочного ночного гостя, но, зажмурившись и протерев глаза, обнаружила, что в помещении никого нет.

«Да уж, знатно я приложилась, — горько подумала я, обречённо откидываясь на подушку. — Опять игры разума. И этот проклятый звон в ушах никак не прекращается».

Через пару минут дверь тихо скрипнула, и в палату вошёл дежурный врач.

— Как вы себя чувствуете? — мягко спросил он, профессиональным движением поправляя капельницу.

— Сильно раскалывается голова, шумит в ушах… И, кажется, у меня начался бред, — призналась я хриплым голосом. — Только что видела здесь мужчину в тёмном, но он испарился. Видно, я ударилась слишком сильно.

Врач негромко усмехнулся и сочувственно покачал головой:

— Это не бред, Амелия. К вам действительно заходил молодой человек. Собственно, он не отходил от постели с того самого момента, как скорая доставила вас в приёмный покой. Ваш автобус на полной скорости столкнулся с грузовиком. Пострадавших много. Пятеро погибли на месте… Он ехал с вами в машине, помог всё оформить и лично связался с вашей семьёй.

— Кто-то погиб?.. — сердце испуганно пропустило удар, внутри всё похолодело.

— Да, — доктор мгновенно помрачнел и опустил глаза. — Трагедия страшная. Вам сильно повезло.

— А вы… вы узнали, как его зовут?

— Нет, в суматохе нам было абсолютно не до имён. Главное, что он сразу назвал ваше имя, помог отыскать контакты близких и лично вытащил вас из искорёженного салона до приезда спасателей.

— Он… сам вытаскивал меня? — поражённая этой новостью, я едва обрела дар речи.

— Да. Парень оказался невероятно, просто феноменально сильным. Без его вмешательства спасателям потребовалось бы гораздо больше времени, а ведь экстренная помощь в ту минуту нужна была десяткам пострадавших. Мы давно с подобным хаосом не сталкивались. Вас намертво зажало между сломанными креслами и другими пассажирами. Но, к счастью, вы отделались лишь лёгким сотрясением мозга, трещинами в двух рёбрах и десятком глубоких ссадин. Ничего опасного для жизни.

— Но как? Как я уцелела, если сидела у самого окна?

— Если честно, в этой неразберихе мы просто радовались каждому выжившему и не задавались вопросами. Но, учитывая характер повреждений автобуса, то, что вы уцелели, — настоящее чудо. Всё, Амелия, вам нужно набираться сил. Поспите. Я зайду завтра утром, а через пару дней подготовим документы на выписку.

— Спасибо, — едва слышно прошептала я. Сил держать глаза открытыми больше не осталось, и я снова послушно провалилась в спасительную темноту.

Во сне я вновь видела этого мужчину. А вместе с ним — те самые призрачные лица, от которых так отчаянно пыталась отречься накануне, но они всё равно нашли меня в чертогах подсознания. Сущности по-прежнему безмолвно предостерегали о чём-то зловещем, и избежать грядущей встречи, кажется, было абсолютно невозможно. Из-за непрекращающейся боли во всём теле я не могла уснуть без сильных лекарств. Все мысли целиком поглотил незнакомец с остановки. Кто он? Этот вопрос бесконечно крутился в голове, не находя логического ответа. Единственное, в чём я не сомневалась, — его присутствие казалось знакомым. Это было фантомное, глубокое и незыблемое ощущение.

На следующий день в палату шумно набилась вся семья: пришли мама, дедушка и даже приехал со службы взволнованный Давид.

— Хей, ты у нас даже на обычном автобусе спокойно ездить не умеешь? — с порога крикнул брат, широко и облегчённо улыбаясь.

— Ну конечно, ты же прекрасно знаешь, какая я «везучая»! — я попыталась улыбнуться в ответ. — Всего-то два ребра и сотрясение. Могло быть хуже.

— Обожаю твой неиссякаемый оптимизм, мелкая. Куда уж хуже? Ты себя в зеркало вообще видела? С этими жуткими синяками под глазами и бледной кожей ты сейчас похожа на восставшего мертвеца. Ты вообще ешь? Глядя на тебя, срочно хочется вызвать экзорциста, — рассмеялся он во весь голос, заполняя помещение привычным теплом.

Мы всегда умели поддержать друг друга в трудную минуту. Такая искренняя близость — огромная редкость между братьями и сёстрами, но общее тяжёлое детство раз и навсегда научило нас главному: сплочённости перед лицом внешней опасности и бесконечного семейного хаоса.

— Ну… я уже, если честно, и сама забыла, когда нормально ела, — созналась я, криво улыбнувшись. — В больнице есть столовая с трёхразовым питанием, но ходить по коридорам пока слишком больно, так что я туда почти не добираюсь.

— Всё ясно, сейчас организую перекус, — Давид понимающе кивнул.

Брат вышел в коридор и вернулся буквально через пять минут, держа в руках шоколадный батончик и яблочный сок.

— На, подзарядись! Дополнительные калории тебе сейчас точно пойдут на пользу. А мне пора бежать на смену, увидимся позже. Кстати, приходил Макс, но он так и не дождался, пока ты очнёшься, торопился в университет.

Давид тепло улыбнулся, нежно чмокнул меня в лоб и быстро испарился за дверью.

Мама и дедушка оказались куда менее многословными. Мама с порога принялась раздражённо отчитывать меня с таким видом, будто это я сидела за рулём автобуса и умышленно спровоцировала катастрофу. Она всегда так делала — виртуозно выворачивала любую непредвиденную ситуацию таким образом, чтобы виноватой в конечном счёте оставалась именно я. Дедушка, напротив, молча и сильно переживал: у него мелко дрожали руки. Я поспешила его успокоить. Объяснила, что никаких опасных травм нет, меня быстро подлечат, и я совсем скоро благополучно вернусь к учёбе.

Глава 5. Экзорцизм обыденности

Через три дня медицинского надзора, бесконечных уколов и болезненных перевязок меня наконец выписали. Дома пока царило непривычное затишье, и я втайне надеялась, что этот хрупкий покой продлится гораздо дольше обычного. Изредка у мамы просыпалась неосознанная, робкая забота, и она даже пыталась проявлять любовь — так, как умела. В такие редкие мгновения черты лица заметно смягчались, а из взгляда начисто исчезала вечная, грызущая злость. Эти внезапные просветы в её поведении всегда казались нам с братом неестественными, почти чужеродными, но мы всё равно радовались им как главному празднику. Вот и сейчас мама сама принесла прописанные лекарства, строго проследила, чтобы я выпила нужную дозу, и даже оставила поднос с ужином в комнате.

Ночью я спала ужасно. Мне снова снился один и тот же изнуряющий кошмар. С раннего детства эти зловещие видения не оставляли в покое, заставляя просыпаться в диком, первобытном ужасе. В отчаянных попытках разобраться в собственной голове я когда-то даже бралась за «Толкование сновидений» Фрейда, но так и не осилила этот монументальный труд. Мне всегда интуитивно казалось, что далеко не всё во Вселенной можно объяснить исключительно земными переживаниями и фокусами подсознания. Но если судить по классическим психоаналитическим трактовкам, проблемы с ментальным здоровьем у меня были огромные.

После выматывающей ночи я поднялась очень рано и принялась собираться к первой паре.

7:30.

До автобусной остановки идти минут пять быстрым шагом. Я всегда передвигалась именно так. Даже самая обычная прогулка превращалась в стремительный марш-бросок, словно я вечно куда-то опаздывала. Мне физически трудно ходить медленно. Наверное, на глубинном, подсознательном уровне я всю сознательную жизнь отчаянно пыталась убежать от серого прошлого. Бежать без оглядки.

Господи, как же меня теперь бесит эта дурацкая, въевшаяся в подкорку привычка анализировать каждый шаг! Спасибо пресловутой психологии, которая была обязательным предметом на первых курсах. Я тогда знатно покопалась в разуме, усердно выискивая нерешённые детские травмы, тянувшие в бездну саморазрушения. Тогда это действительно помогло, но теперь непрерывный внутренний психоанализ начинал откровенно раздражать.

На остановке я простояла минут пятнадцать. Мимо по разбитому асфальту то и дело проезжали знакомые соседи, дружелюбно притормаживая и предлагая подвезти. Я неизменно вежливо отказывалась.

Я из тех людей, которые органически терпеть не могут бессмысленную болтовню. Каждый раз я вежливо улыбалась, качала головой и упрямо продолжала ждать автобус.

Стоя на пронизывающем весеннем ветру, я опять поймала себя на тщетных попытках докопаться до скрытых мотивов поведения. Чем я лучше или хуже всех этих людей? Каждый раз, выбирая личный комфорт, я ощущала слабую тень упрёка внутри. Но после долгих размышлений я сознательно приняла решение никогда не быть удобной и милой для окружающих в ущерб себе. За секундным укором совести неизменно следовало сладкое, пьянящее освобождение — словно глоток чистого воздуха после долгого одиночного заключения.

А иногда я не чувствовала ровным счётом ничего. Полная, звенящая пустота. Она давно стала самым верным союзником и даже своеобразным облегчением. Порой я пыталась разглядеть в этом эмоциональном онемении нечто ужасное, искусственно навязать себе угрызения совести, чтобы казаться такой же чуткой, как остальные, и отыскать в эгоизме порочные черты. Но в итоге оставалась ни с чем. И, признаться, подобный результат меня полностью удовлетворял.

«Я не собираюсь идти на компромиссы только потому, что кто-то считает их неизбежными», — упрямо подумала я, когда к остановке наконец подкатил знакомый автобус.

Стоило мне сделать шаг на подножку, как пальцы судорожно затряслись, а дыхание мгновенно перехватило. Опускаясь на продавленное сиденье, я отчаянно пыталась усмирить подступившую панику. Вероятность того, что страшная авария повторится именно сегодня, стремилась к нулю, но испуганное тело наотрез отказывалось подчиняться здравой логике. Я стремилась хоть как-то отвлечься, но в голове не нашлось спасительной мысли. Тогда я отключила к чертям мозги, включила аудиокнигу и с головой провалилась в чужой вымышленный мир, где величественные драконы парили над острыми утёсами. Дыхание постепенно выровнялось, а дрожь утихла.

Каким-то чудом я успела вовремя к первой паре. София и Марго уже нетерпеливо поджидали меня у дверей аудитории, явно заготовив кучу вопросов о недавней катастрофе.

— Амелия, тебе вообще врачи разрешили посещать пары и тратить драгоценные силы на что-то, кроме восстановления? — строго поинтересовалась Марго, скептически выгнув бровь.

— Ну, доктор посчитал, что я уже достаточно окрепла для учёбы, — с бледной улыбкой отозвалась я.

— Рассказывай давай, как всё произошло? — нетерпеливо перебила её София, подавшись вперёд.

— Ты про аварию?

— Ну да! Это же как в кино!

— Соня, полегче, это тебе не голливудский блокбастер, — тут же осадила её Марго.

— Если честно, Марго, это и правда было как в фильме, — тихо вздохнула я, уводя взгляд. — Вот только с трагическим, кровавым финалом. Пятеро погибли на месте, остальные до сих пор в реанимации. Это я каким-то чудом отделалась лёгким испугом, — я осторожно указала ладонью на забинтованные рёбра и рассечённый висок.

— Главное — мозги-то на месте? — хохотнула София и шутливо пихнула меня локтем.

— Ну, вроде пока функционирует, — я невольно поморщилась от резкой вспышки боли в боку.

— Сонь, аккуратнее, ты её сейчас по швам пустишь! — сердито шикнула на неё Марго, ободряюще подмигнув.

— Как же мне вас не хватало, — искренне выдохнула я, глядя на обеих.

Рядом с ними я всегда ощущала себя по-настоящему живой. Подруги каким-то невероятным образом мгновенно возвращали мне уверенность и твёрдую почву под ногами.

В нашей маленькой компании Марго неизменно оставалась голосом холодного разума — серьёзная, рассудительная и практичная. София же, напротив, была сущим ураганом: весёлая, раскрепощённая, абсолютно независимая от чужого мнения. Она с поразительной лёгкостью совершала вещи, на которые у меня никогда не хватило бы духу. Длинноногая брюнетка с пронзительными серо-голубыми глазами, настоящая богиня во плоти. При эффектной модельной внешности она одинаково непринуждённо чувствовала себя и в обшарпанной студенческой столовой над тарелкой супа, и в самом пафосном ресторане города.

Марго постоянно предостерегала нас, а в особенности Софию, от импульсивных решений, подробно расписывая все за и против любого, даже самого безобидного плана. Этакая ходячая совесть. Высокая, с роскошной копной рыжих вьющихся волос, точёной фигурой и бездонными зелёными глазами. Она заслуженно считалась лучшей на курсе. Ей будто всё давалось без видимых усилий, но при этом Марго никогда не была зазнайкой. Она просто пользовалась законным правом быть первой.

Я искренне восхищалась обеими. Подруги словно гармонично дополняли меня, хоть я и сильно от них отличалась. Нет, я не считала себя хуже. Просто порой отчаянно выбивалась из общей картины, особенно когда дома творился очередной ад. Но девочки всегда оставались рядом. Я была безгранично благодарна им за эту молчаливую, надёжную опору и за то, что они никогда не лезли в душу с расспросами, едва заметив подавленное состояние.

Мы прошли в аудиторию. Я честно пыталась вникать в суть лекции, но мысли витали непозволительно далеко, и собрать себя в кучу никак не получалось. После аварии мозг превратился в кисель. Вернуть его в подобие чёткой системы, способной анализировать и структурированно перерабатывать информацию, оказалось задачей не из лёгких.

В итоге я не запомнила ни единого слова из того, что наговорили преподаватели. К счастью, девчонки прилежно вели конспекты. Я решила, что перепишу пропущенный материал чуть позже, когда окончательно приду в себя.

На выходе из корпуса мы столкнулись с Максом и его компанией.

— Эй! Ты почему не написала, что тебя выписали? — резко, вместо приветствия, бросил он.

— Ну знаешь, когда тебя вытаскивают из-под обломков искорёженного автобуса, а потом ты валяешься в палате с сотрясением мозга, прости, что я первым делом не схватилась за телефон ради сообщения, — с изрядной долей сарказма отрезала я.

— Прости… Я просто дико испугался, когда узнал, — Макс заметно стушевался, и его голос зазвучал мягче. — Сразу приехал в больницу, но ты была без сознания. На посту сказали, что всё обошлось, и я уехал, чтобы не мешать. Думал, наберёшь меня перед выпиской, — он осторожно, нерешительно взял меня за руку.

От этого жеста я почувствовала себя дико неловко — в основном потому, что вокруг толпились десятки любопытных студентов. Впрочем, к нашим вечным пикировкам на филфаке все давно привыкли: мы ведь учились в одной школе, а потом вместе поступили в университет.

Макс огляделся по сторонам, словно только что очнулся, и резко выпустил мою ладонь.

— Во сколько у тебя заканчивается последняя пара? — спросил он, в упор глядя мне в глаза.

— В 15:30. А что?

— Я отвезу тебя домой.

— Не надо, я… сама доберусь на автобусе, — по привычке попыталась возразить я, но внутри тут же болезненным, парализующим эхо-звоном отозвалась утренняя паника.

— Даже слушать не хочу. И я не спрашиваю, Амели! На автобусе ты сегодня точно не поедешь, — отрезал он.

— Ла-а-адно, — я картинно закатила глаза, но так и не смогла сдержать слабой, благодарной улыбки.

Мы с девчонками зашагали дальше по коридору в сторону следующего кабинета.

— Амели, он точно хочет от тебя далеко не просто дружбы, — заговорщически подмигнула София.

— Мы всего лишь друзья, — я попыталась лениво отмахнуться, хотя в глубине души прекрасно понимала, что Соня абсолютно права.

— Так почему вы до сих пор не вместе? — поинтересовалась Марго, которая тоже видела всю изнанку нашего общения.

— Мы всегда балансировали на грани, но черту так и не переступили, — я замялась, мучительно подбирая слова. — Наверное, я слишком сильно боялась потерять его как близкого человека, если у нас ничего не получится. А он… даже не знаю. Может, банально опасался отказа.

— Отказа? Амели, да он же чёртов красавчик! — всплеснула руками София.

— Внешняя красота — далеко не главное, — осадила её Марго и высокомерно закатила глаза.

— Ну да, ну да! Именно поэтому твой парень — горбун с богатым внутренним миром, — ехидно парировала Соня.

— Вовсе нет. Просто у него идеальный баланс всех достойных качеств, — ничуть не смутилась Марго, гордо вскинув подбородок.

— В любом случае у меня сейчас голова забита совсем другим, — подвела я финальную черту под их извечным спором.

15:35

Макс уже нетерпеливо ждал меня на парковке. Опираясь на капот машины, он сосредоточенно строчил очередное сообщение.

— Слушай, если у тебя есть срочные дела, я спокойно доберусь сама. Личный телохранитель мне не нужен, — крикнула я, спускаясь по лестнице.

На последней ступеньке я позорно споткнулась, но каким-то чудом удержала равновесие и не растянулась на асфальте.

— Ага, конечно. Вот когда ходить без приключений научишься, тогда и поговорим, — отозвался он с широкой ухмылкой. — Для тебя уже даже общественный транспорт стал зоной повышенного риска.

Мы сели в машину. По дороге я пересказала ему почти все события безумной недели. Разумеется, за исключением тайны о загадочном спасителе: я до сих пор сомневалась в самом его существовании и уж точно не собиралась делиться подобным бредом.

У самого дома он крепко меня обнял. В этом не было двусмысленного подтекста: Макс и раньше обнимал меня, когда требовалось подбодрить или посочувствовать. Но сейчас я на физическом уровне ощутила, как сильно он перепугался.

— Увидимся, — улыбнулась я.

Привычным движением я послала ему воздушный поцелуй. Это была просто старая школьная традиция, к которой мы оба давно привыкли.

— До встречи, — кивнул Макс и завёл мотор.

Вечером, обложившись учебниками и конспектами, я тупо разглядывала запутанный узор на старом одеяле. Мысли в голове кружились, соткав такие же сложные, нечитаемые орнаменты, а я отчаянно пыталась ухватиться за главное: как успеть выучить терабайты пропущенного материала и закрыть сессию без пересдач. За последние дни свалилось слишком много потрясений, и уставший разум требовал полного покоя.