Читать бесплатно онлайн книгу  Нельзя облажаться, но облажались. Краткий курс исторического фиаско

автор Коллектив Cat_Cat

Это были лихие нулевые, мы популяризировали как могли…

Свою лепту внесло широкое распространение интернета: фэнтези-журналы, игровые форумы и сайты – им требовался научпоп-контент. И первое поколение авторов из тогдашней молодёжи, освоивших интернет, щедро заливали материалом сайты и сетевые журналы. Профессионалы в сети также присутствовали, но предпочитали специализированные сайты – xlegio, тожегород, тожефорум, но вовне информацию ещё не транслировали, поэтому пространство тогда принадлежало «интересующимся военной историей».

Проблема недостатка в первоисточниках в профессиональной литературе решалась просто: пробелы просто обходились, а информация давалась в общем виде. Но безжалостный научпоп нулевых требовал конкретики, и молодые интернет-авторы давали её как могли. Лакуны в книгах просто закрывали собственной логикой и здравым смыслом. А их логика и здравый смысл были беспощадны, страницы популярных журналов по играм или фантастике наполнялись, например, такими пассажами[1]:

«Фаланга щитников не являлась препятствием для дестриэ [коня]. Рыцарь просто пёр, куда считал необходимым, оставляя за собой полосу сплошного поражения».

В этом коротком отрывке сконцентрированы все основные столпы теории периодизации: физический таран лошадью как основной способ атаки против пехоты. В отсутствие детальных исследований столкновение армий рассматривалось через призму увиденного в фильмах и играх: если у воинов в руках оружие ближнего боя, значит, исход сражения определяется физическим столкновением. Далее включается современная логика, где основа доминирования – это превосходство оружия, которым и стал конь или «дестриэ». Сам по себе термин destrier (это не порода, а скорее набор качеств) вполне аутентичен и действительно подразумевает рыцарского коня, но… В статьях популяризаторов он вырос до двух метров ростом, тонны весом, превратившись в современного тяжеловоза. Дальше шли простые математические расчёты: 1 000 кг конь, плюс 80 кг всадник, 30 кг снаряжение, и вот мы имеем 1 100 кг веса, идущие на скорости километров 30–35 в час. Естественно, шансов у пехотинцев физически выстоять против такой колоссальной силы не было никаких. Единственное, что их могло спасти, – это то, что вышеприведённые рассуждения с реальностью вообще никак не согласуются, а фундамент всей теории представляет собой ошибки и заблуждения, но в нулевые об этом мало кто задумывался.

Рис. 5. Рыцарь XIV века

Однако, вознеся конницу на недостижимую высоту, популяризаторы и историки встали перед неприятной задачей: нужно было как-то объяснять её громкие поражения.

Например, битвы при Куртрэ (1302), Креси (1346), Пуатье (1356), Азенкуре (1415) попадают в поле зрения исследователей, и сразу же находится подкрепляющее объяснение. Рыцари победили бы, не помешай им кусты, мелкие деревья, грязь или иная часть ландшафта, так некстати возникшая посреди поля боя. Но появление швейцарской пехоты, которая одерживает победы над всадниками вообще при любых условиях, потребовало более убедительной причины. Кроме того, в XV и начале XVI века происходит процесс, называемый «революцией пехоты», когда конница теряет своё значение доминирующей силы, становясь второй скрипкой на фоне пеших войск. Искать объяснение принялись там же, где нашли секрет рыцарских побед, – в оружии.

Рис. 6. Ландскнехт с алебардой из Арсенальной книги Максимилиана (XVI век)

Посмотрим на фрагмент книги Чарльза Омана[2]:

Английские лучники, швейцарские копейщики и алебардисты представляли эти два крупных вида боевых средств в их простейших, самых первоначальных формах. Посредством одного полагались на возможность отразить атаку противника путём скорой и точной стрельбы. Посредством другого можно было гнать намного превосходившего численностью противника неудержимым ударом и мощным нажимом сомкнутой колонны, ощетинившейся частоколом алебард и копий. Испытанные в схватках с прежде господствовавшей в Европе закованной в броню конницей, оба этих способа оказались достаточными, чтобы обеспечить победу тем, кто их применил. С этого времени вся средневековая военная система претерпела основательные изменения. До сих пор неоспоримое превосходство конной атаки было подвергнуто сомнению, вследствие чего произошла череда удачных и неудачных экспериментов с сочетаниями действий конницы и пехоты, тактики рукопашного боя с тактикой использования метательного оружия. Позже усложнённая применением огнестрельного оружия, эта борьба продолжается по сей день.

Обратите внимание на отсылки к современной эволюции оружия: не правда ли, фраза прекрасно ложится на «война никогда не меняется»?

Алебарда и сходные варианты длиннодревкового оружия – вужи, люцернские молоты, годендаги, английские «били» – идеально вписывались в концепцию эволюции военного искусства, поскольку объясняли, как же удавалось победить рыцаря, закованного в броню до самых пят.

Предполагалось, что удар алебардой наносился с размахом от спины, что обеспечивало максимальную угловую скорость и пробой доспеха.

Швейцарские пехотинцы, начав победоносное шествие с битвы при Моргартене (1315), громили рыцарские армии на протяжении нескольких веков. И если первая их победа была скорее удачной засадой, то дальнейшие триумфы перевернули всю военную историю, показав, что они прекрасно могут противостоять коннице и на равнине (битва при Лаупене (1339)), и в любых иных обстоятельствах, вплоть до усовершенствования артиллерии при поражении швейцарцев при Мариньяно (1515). Теперь посмотрим на образное описание действия алебарды в битве при Моргартене от Эварта Оккшота[3]:

В мгновение ока набросились они [швейцарцы] на дрогнувших рыцарей, поражая их страшными алебардами и разрубая шлемы с такой лёгкостью, словно те были сделаны из картона. Швейцарцы без труда отрубали рыцарям руки и ноги, защищённые только кольчугами, обезглавливали благородных коней.

Впрочем, бывшему сельскохозяйственному инструменту было несолидно выступать единственным столпом военной революции, поэтому алебарду дали в руки не просто пехоте, а «профессиональной, обученной и дисциплинированной пехоте».

Таким образом, финальная версия концепции стала выглядеть примерно следующим образом: благодаря стременам конница освоила таранный удар, что вознесло её на такую высоту, что использование пехоты перестало иметь смысл. Основным способом победы же был объявлен «физический» таран всадником пехотного строя, что, в свою очередь, дополнительно подкреплялось концепцией о новом типе средневекового коня – дестриэ в два метра ростом и тонной весом.

Рис. 7. Битва при Моргартене. Миниатюра из хроники Бенедикта Чахтлана, 1315

Конница захватила военное пространство Средневековой Европы, а пошатнуть её величие смогла лишь профессиональная, обученная и дисциплинированная пехота, вооружённая луками, алебардами, а затем пиками и, наконец, огнестрельным оружием, которое в XVI веке в достаточной степени усовершенствовалось, чтобы серьёзно влиять на полевые сражения.

А теперь попробуем распутать этот клубок…

Краткий обзор современных представлений о роли конницы

Начнём с распространения тяжёлой конницы: традиционно расцвет тяжёлой конницы связывается с государством Каролингов в IX веке[4]. Увы, состояние первоисточников таково, что тактическую роль конницы в этот период мы практически не можем проследить. Описания настолько скудны, что исследователями для обоснования тезиса о важности этого рода войск приходится прибегать к цепочке рассуждений «если не они, то кто?»[5]. Т. е. предположение о том, что при Каролингах тяжёлая феодальная конница была царицей полей – это распространённая точка зрения, но, увы одна лишь[6]. На западе бушуют настоящие баталии между исследователями: так, например, Брайс Лайон подверг критике концепцию Вербрюггена о тотальном превосходстве конницы, тот выступил с возмущённым опровержением[7], обвинив оппонента в некомпетентности, в спор вклинился профессор Бернард Бахрах, оспорив эту отповедь[8]. Я не хочу углубляться в эту дискуссию, просто хочу, чтобы вы понимали: господство тяжёлой кавалерии – не признанный всеми факт, а одна из точек зрения (безусловно, популярная), которая преобладает у нас, поскольку другие исследования не переводили.

Здесь нужно понимать, какую задачу решал Карл Великий: в условиях больших пространств ему нужна была сила, которая могла оперативно реагировать на актуальные угрозы. Такой силой стала конница, позволяющая совершать марш-броски на внушительные расстояния. В сочетании с сетью фортов и замков он смог выстроить эффективную систему противодействия, где защитные сооружения уже при Меровингах в VIII веке выступали наковальней, а всадники – молотом[9].

Решение на самом деле было поистине гениальным: экономика раннесредневековых государств не позволяла держать «под ружьём» большую регулярную армию, при этом ленная система перекладывала вопросы снабжения и формирования войск на феодалов. С другой стороны, мобильность всадников позволяла оперативно контролировать большие пространства без необходимости держать крупные гарнизоны на местах. Т. е. преимущество каролингской конницы было отнюдь не во впечатляющей тактической эффективности – в первую очередь оно было стратегическим[10].

К чему это привело? К созданию закрытой касты воинов, которая же и являлась в том числе правящей аристократией, т. е. определяла военную доктрину государств. И самое главное, за свою службу эта каста получала привилегии и, значит, была чрезвычайно не заинтересована в изменениях.

Ещё одним феноменом современного научпопа стала стремянная революция.

Стремена – революция, которой не было

Эта история начинается в 1962 году, когда вышла знаменитая книга историка Линна Уайта «Средневековая технология и социальные изменения», содержащая материалы его лекций, прочитанных в Университете Вирджинии в пятидесятых годах[11].

Стремя было лишь одним из тезисов, которые Уайт использовал для иллюстрации революционного прогресса Средневековья, наряду с плугом, трёхпольем, использованием тягловой силы лошадей и прочими элементами. Книга получила несколько наград, но профессиональное сообщество встретило её иначе: первыми с резкой критикой выступили Сойер и Хилтон в 1963 году[12]; их обзор был эмоциональным с указанием на то, что ссылки Уайта либо вторичны, либо не подтверждают его утверждения. В то время были весьма популярны идеи таких авторов, как Марк Блок или Бертран Жиль, превозносивших Средневековье как период расцвета технологий, поэтому концепция Линн Уайт упала не в сухую почву[13]. Ситуация изменилась коренным образом, когда в 1970 году на книгу Уайта рухнул молот критики профессора университета Миннесоты Бернарда Бакрака, чья специализация – военная история раннего Средневековья. В своей статье Бакрак последовательно уничтожил все тезисы, на которых зиждилась теория Линна Уайта[14]. Ни сам Уайт, ни профессиональные исследователи после ответить Бакраку уже не смогли, а эта работа считается точкой в дискуссии о стременах[15]. Даже ревизионистская, в сущности, попытка Алекса Роланда несколько обелить книгу Уайта свелась к рассуждениям, что «он не совсем то имел в виду»[16]. На этом стремянная революция на западе благополучно закончилась. Интересно, что, хотя на русский язык и была переведена книга Филлипа Контамина[17], где тот тезисно приводил аргументы Бакрака для того, чтобы сдвинуть общественное сознание, этого было недостаточно.

Рис. 8. Рыцари XII–XIII века

Теория Линна Уайта изначально стояла на зыбком фундаменте, состоящем из ошибок. Он неверно истолковал термин pedetemptim, который на деле означал не пехотинцев, а осторожное наступление «шаг за шагом». «Мартовский сбор», привязанный к сбору урожая, представлял собой, видимо, сбор на «Марсовом поле», который мог проходить вообще когда угодно. Копьё с двуручным хватом спокойно использовалось в Античности катафрактариями без всяких стремян[18], Линн Уайт, в свою очередь, ошибочно предполагал, что те были просто бронированными лучниками.

С полным обзором стремянной революции и её опровержением можно ознакомиться здесь [QR]:

https://pikabu.ru/story/stremena_revolyutsiya_kotoroy_ne_byilo_7896027

Сам по себе таранный удар действительно мог быть революционным подспорьем для теории Линна Уйата, проблема состояла в том, что появился он не в не в VIII, а в XI веке[19].

Рис. 9. Фрагмент гобелена из Байо, изображающий таранный удар. Датируется концом XI века

Безусловно, стремена сделали жизнь всадника лучше и повысили его боеспособность, как это делали колесцовые шпоры, седло с высокой задней лукой или крюк на кирасе. Снаряжение всадника постоянно совершенствовалось, а революционности стремян мы обязаны лишь тому, что они удобно вписались по времени в теорию Линн Уайт – ему были критически важны эпохи. Ведь одно дело, когда революция конницы происходит под действием новых изобретений, и совсем другое – когда они появляются уже после того, как конница заняла господствующее положение.

Насколько большими были рыцарские кони

Вторая подпорка под теорию господства тяжёлой конницы – это конь-мутант дестриэ. Звучит эта теория примерно следующим образом: в районе X века в Европе изобрели гигантского (по меркам прошлых эпох) коня, который и закрепил за конницей статус царицы полей на несколько столетий, а феодализм сделал господствующей формацией[20]. В отличие от стремянной революции, найти того, кто первый придумал снабдить рыцарей натуральными тяжеловозами не представляется возможным. Тут речь даже не идёт о какой-то доказательной базе или источниках – проблема найти исходную точку мифа. По всей видимости, корни уходят в работу Ральфа Дэвиса, посвящённую средневековым боевым коням, в которой он условно поделил эпохи развития средневековой конницы на 4 периода. Третий период, длившийся с XIV по XV век, он определяет как век этой самой великой лошади, которую связывает с появившейся в английских источниках около 1285 года породой magnus equus. Вот так вот выглядит цитата, на которой стоит вся современная мифология огромных дестриэ: «Эра великой лошади, возможно, высотой до от семнадцати до восемнадцати хэнд [английский термин измерения роста лошадей, составляет около 10,16 сантиметра. – Прим. авт.] – XIV и XV века»[21]. Дальнейшую эволюцию мифа проследить несложно, ближайший аналог такого роста – это английский Шайр, характеристики которого (вес под тонну и рост в холке 1,7–1,8 метра) спокойно «отдали» дестриэ. Ну, а поскольку появился этот тяжеловоз в районе XVIII века, будучи, вероятно, потомком рыцарской лошади[22], то дестриэ стал очередной утраченной технологией предков. Логика Дэвиса, видимо, проистекала из анализа сцены прощания Джеффри Латтрелла (Псалтырь Латтрелла, 1335–1340 г.) с женой.

Рис. 10. Сэр Джеффри Латтрелл верхом, ему помогают жена и невестка

С одной стороны, холка лошади находится на уровне глаз его жены, что наводит на мысли, будто лошадь могла быть ростом со взрослого человека, если бы не пара нюансов. Средний рост средневековой женщины в XIV веке составлял около 1,57–1,58 метра[23], мужчины были чуть выше – около 1,7 метра. Так вот если сэра Джеффри спешить и несколько распрямить, то лошадь будет ему чуть выше плеч, что даст нам всё те же пресловутые 1,5 метра. Современные исследования в отношении размеров средневековых лошадей дают примерно те же значения, будь то археологические находки[24], размеры отсеков для коней на кораблях крестоносцев[25] или же анализ сохранившихся мунштуков[26]. Аналогичные размеры боевых лошадей были и в Античности, будь то римские[27] или греческие[28].

Что в Античность, что в Средние века рост боевых лошадей колебался плюс-минус в одних пределах и составлял 140–150 сантиметров в холке, а наиболее крупные породы достигали 150–160 сантиметров. По текущей классификации рыцари ездили на пони.

Как рыцари пехоту атаковали

Наконец, последняя подпорка, которая должна была объяснить господство всадников, – это изображение атаки.

Физический таран лошадью пехотных построений родился как умозрительное продолжение концепций тотального доминирования рыцарской конницы, стремянной революции и дестриэ в качестве тяжеловоза. На первый взгляд, теория кажется очевидной, ведь если таранный удар – основной приём всадника против другого рыцаря, то аналогичным он будет и против пехотинцев, что, в свою очередь, и означает «физическое вытаптывание». В противном случае всадник не победит, а значит, не сможет доминировать на полях сражения, но вроде как мы имеем обратную картину.

Начать стоит с того, что сам по себе термин «атака» в первоисточниках не обязательно означает физический контакт, и то, как она происходила, мы можем понять только в том случае, если древний автор не был скуп на подробности. К сожалению, количество наших источников, детально описывающих непосредственно бой, чрезвычайно мало, однако из немногочисленных свидетельств можно составить общую картину.

Рис. 11. Всадник XIII века

Начать стоит с того, что исход битвы определяла отнюдь не крепость брони и твёрдость оружия – первую скрипку в сражении играла психология[29]. В большинстве битв допороховой эпохи наибольшие потери проигравшая армия несла отнюдь не в ходе непосредственно физического боя как рубки, а при отступлении и бегстве. Анализ предвоенных 360 речей средневековых полководцев свидетельствует о том, что основной посыл в той или иной степени сводился к тому, чтобы предотвратить бегство, усилив стойкость войск[30]. Полководцы прибегают к разным аргументам, будь то апелляция к личному мужеству, божественная поддержка или простая логика, опирающаяся на то, что бежать особо некуда. И это профессиональные воины, в то время как городское ополчение, бывшее одним из источников набора пехотинцев, испытывало почти инфернальный страх перед рыцарями – вот, например, описание психологического состояния армии Фландрии перед битвой при Куртре (1302)[31]:

«… [фламандцы] боялись предстоящего ужасного боя. Не было шанса отступить, и враг наступал. Каждый причастился на месте, и после они собрались вместе, плечом к плечу. Таким образом, они сформировали как бы каменную стену, чтобы выдержать страшное испытание».

Рис. 12. Фламандская пехота XIV века

Однако, выдержав это «страшное испытание», фламандцы смогли отбить атаку всадников, и весьма показательно описание Гентских аналов битвы при Арке (1303):

«После сражения при Куртре французы, хоть конными, хоть пешими, уже никогда не осмеливались одновременно всем строем атаковать фламандцев, всегда сражающихся пешими. Теперь, когда это было возможно, они окружали их и недолго атаковали по трое или четверо, после чего отступали на лошадях, чтобы выманить их из строя, в то время как другие стремительной атакой повергали фламандцев наземь».

Отчасти это было ещё и следствием разного отношения к проигравшим: с XI века в битвах рыцари старались по большей части брать в плен побеждённых, нежели устраивать резню. Для сравнения английский хронист, монах-бенедиктинец Ордерик Виталий, так описывал исход битвы при Бремюле (1199):

«Мне сообщили, что в битве двух королей, в которой участвовало около девяти сотен рыцарей, погибли только трое. Они все были закованы в кольчуги и по обе стороны щадили друг на друга из страха Бога и братства по оружию; они скорее стремились захватить бегущих, чем убивать их. Как христианские воины, они не желали крови своих братьев, а радовались справедливой победе, дарованной Богом, ради пользы святой Церкви и мира верующих»[32].

Выкуп пленных был хорошим источником доходов в условиях фрагментации централизованной власти, поэтому бережное отношение к военнопленным всячески поддерживалось как «рыцарское»[33].

Внеклассовые битвы между пехотинцами и всадниками подобным джентельменским отношением были обычно не обременены, что сильно поднимало ставки и, соответственно, эмоциональный фон участников.

Если проанализировать столкновения пехотинцев, полагающихся на оружие ближнего боя и тяжёлой конницы, то мы увидим примерно следующую картину: если пехотинцы не выдерживали нравственный шок[34] атаки и ломали строй, то несли тяжёлые потери, однако если сохраняли плотность рядов, то уже всадники опасались атаковать их в ближнем бою, кружа вокруг и ища уязвимые места. Лобовая же атака на строй пехоты, готовый к отражению атаки, заканчивалась тяжёлыми потерями среди конницы с печальными последствиями для всего боя. Полный обзор битв пехоты и конницы можно увидеть по ссылке [QR]:

https://pikabu.ru/story/kak_ryitsari_pekhotu_atakovali_7482747

Но раз всадники опасаются атаковать плотно построенных пехотинцев, то как же тогда англичане смогли победить шотландцев, а французы – фламандцев? Действительно, фламандцы терпели поражения при Монс-ан-Певеле (1302), Касселе (1328) и Розебеке (1382), после чего «золотые шпоры», снятые с французов при Куртрэ, уезжали домой с победителями. Шотландцы же были разбиты при Фолкерке (1298), Дапплин-Муре (1332), Халидон-Хилле (1333).

Рис. 13. Рыцари XIII века

Секрет побед «рыцарских армий» в том, чтобы воевали не только рыцари. Французы смогли переломить ситуацию, когда вместо того, чтобы биться всадниками в копья с фламандцами, начали использовать своих пехотинцев, чтобы связать противников боем, а конницей уже бить по флангам. Англичане же предпочитали сначала расстреливать собственными лучниками плотные порядки шотландцев, а потом атаковать конницей или же и вовсе спешивать собственных рыцарей. Иначе говоря, рыцарские победы над пехотой – это результат действий всадников и собственных пеших войск.

Итак, немного промежуточных выводов: выбив популярные подпорки под концепцией периодизации эпох «пехоты» и «конницы», мы придём к парадоксальному выводу. С одной стороны, в Средневековье всадники не получили в руки особого оружия, которое бы позволило им подняться над господствующей ранее пехотой.

С другой стороны, мы видим явное военное и сословное доминирование всадников, как минимум до XIV–XV веков. Тогда что же мешало обратиться к источникам пехоты и завоевать всю Европу?

А что пехотинцы?

Рассматривая военную историю как «вещь в себе», популяризаторы и историки ограничили свой арсенал объяснений происходящего оружием, тактикой, обучением и военными технологиями.

Проблема выбора между «конницей» и «пехотой» состояла в том, что оба рода войск в Средневековье были жёстко завязаны на источники набора и, как следствие, социальных последствиях при обращении к ним.

Сформировавшийся класс вассалов жил за счёт крестьянства, и оно же обеспечивало его военное значение[35]. Естественно, феодалы не были заинтересованы в том, чтобы в войну вовлекались широкие слои населения, угрожая их привилегиям, полученным за военную службу. С другой стороны, как я выше отметил, хотя боеспособность отдельно взятого европейского рыцаря выросла, однако не настолько, чтобы перевернуть общие правила военного искусства. Иначе говоря, побеждала та сторона, которая полагалась на разные рода войск, а значит, пехота была нужна так же, как и конница. Монархи же оказывались перед непростым выбором: милитаризация сословий, служивших основой для обеспечения феодалов средствами, означала выращивание новой группы, которая станет угрожать власти короля[36]. К примеру, Карл VI Французский отказался от идеи ввести всеобщее обучение стрельбе из лука, когда понял, что простые лучники, «если бы их собрали вместе, были бы могущественнее князей и знати».

Альтернативой могли стать наёмники – к примеру, Генрих II иногда предпочитал наёмную армию обычной рыцарской, и тогда он заменял военную службу денежными сборами[37]. На деле, однако, и этот источник имел серьёзные риски. В XII веке большую известность получили «брабансоны», прозванные так по исторической области, где они набирались (современная Бельгия). Ценность таких пехотинцев прекрасно иллюстрируется битвой при Бувине (1214), где, как нам сообщает участник битвы Вильгельм Бретонский, брабансоны образовали строй, который всадники боялись атаковать:

«Часто безнаказанно отступая за стену пехотинцев, Граф нисколько не боялся быть раненным врагом. И действительно, наши рыцари боялись нападать на пехотинцев, вооружённых копьями, в то время как сами они [рыцари] сражались мечами и более коротким оружием; действительно, копья [hasta] были длиннее кинжалов [cutellis] и мечей, и непроницаемая линия [пехотинцев], выстроенная по образцу стен тройным кольцом, не позволяла атаковать тех, кто был тщательно построен»[38].

Проблема использования наёмных армий состояла в том, что это было очень дорого по очевидной причине: ресурсы были сосредоточены в руках феодалов, а не правителей, выступающих нанимателями. Это же затрудняло и их контроль, ведь если наёмники и есть твоя армия, то какая сила призовёт их к ответу? В итоге источники полнятся свидетельствами бесчинств, устраиваемых брабансонами:

«Здесь вспыхивает очень сильная чума. Люди, больше похожие на зверей, чем на людей, немногочисленные – около 400 человек, – но ужасающие своей дикостью, недавно пришли из Империи в нашу страну. Никто не оказал сопротивления. Они никого не щадили, не уважали ни пол, ни возраст, ни социальный статус, но нападали на церкви, крепости и деревни. Что бы сделала большая группа, когда такая малая банда причинила столько вреда?»[39]

В конечном счёте поведение брабансонов довело их сначала до отлучения от церкви. А в 1215 году папа Иннокентий III объявляет против них… Крестовый поход[40].

Остаётся последний источник – это ополчение собственного населения, способ на первый взгляд почти бесплатный. Но и он таил в себе очевидную проблему, ведь если феодальные армии опираются на ресурсы, собираемые с населения и за это соответственно платят правителю налог кровью, то что произойдёт, если те, кто должен оплачивать военный банкет, будут привлекаться к военной службе? Рассмотрим это на примере тех, чей вклад в пехотную революцию был, по моему мнению, решающим.

Швейцарская конфедерация

Современные представления о государствах для Средневековья были довольно условны: то, что мы сейчас называем Швейцарией, тогда было лишь разрозненными городами, объединёнными разве что схожим языком. Однако в первой трети XIII века землетрясение открывает Сен-Готардский перевал, связывающий Италию и Германию[41], что включает драйвер средневековых перемен – деньги. Сильных горцев периодически привлекал к военной службе дом Габсбургов. Но эта медаль имела обратную сторону: милитаризация населения вкупе с ростом антигабсбургских настроений ожидаемо вылилась в восстания с последующей цепочкой разгромов феодальных армий.

Рис. 14. Битва при Моргартене (1315). Иллюстрация из Бернских хроник

Рис. 15. Тот самый фрагмент рукописи

Битва при Моргартене (1315) с тактической точки зрения представляла собой обычную засаду, однако образное описание Иоана Винтертурского, который был непосредственным участником битвы, породило миф об алебарде. То самое противодоспешное оружие, которое уже современным авторам дало возможность объяснить, как же закованный в броню воин может быть побеждён простым пехотинцем. Все дело в короткой заметке:

«Habebant quoque Switenses in manibus quedam instrumenta occisionis gesa, in vulgari illo appellata helnbartam, valde terribilia, quibus adversarios firmissime armatos quasi cum novacula diviserunt et in frusta conciderunt».

Перевод исследователя древкового оружия Джона Вальдмана на первый взгляд близок к тому, что писал Эварт Окшотт[42]:

Швейцарцы имели в руках ужасное оружие, называемое в просторечии алебардой, которым они прорезали доспехи противника, как бритвой, и разрывали его на куски.

Однако можно встретить и другие варианты перевода, например, Адриан Башунг, историк и директор музея Altes Zeughaus в Золотурне, в своей статье «Появление универсального оружия» этот фрагмент приводит уже в другом виде:

Солдаты Швица также имели в своих руках некие орудия убийства – глефы (глефа = древковое оружие с широким железным лезвием), на их собственном языке называемые «Helnbartam», чрезвычайно страшные, которыми они разрезали на части даже самых хорошо вооружённых противников, как бритвой.

Рис. 16. Алебарда. Швейцарский национальный музей 1540–1586

Разница обусловлена словосочетанием firmissime armatos: в классической латыни формулировка означает не доспехи, а «вооружение» в широком смысле. Иначе говоря, Иоанн пишет о том, что швейцарцы словно бритвой разрезали [concido] крепко вооружённых [firmissime armatos] врагов на части. Что имел в виду автор, мы уже никогда не узнаем, стоит лишь обратить внимание, что фундамент под противодоспешной концепцией алебарды – это неясный перевод одного отрывка. А современные рассуждения об использовании алебарды как противодоспешного оружия с «высокой угловой скоростью» – это популярная гипотеза, но именно что гипотеза с цепочкой рассуждений[43].

Универсальность алебарды действительно обеспечила ей популярность в швейцарских войсках: вчерашний сельскохозяйственный инструмент прекрасно ложился на принцип самоснабжения ополченцами, а древко, доходящее по длине до двух метров, позволяло использовать его как оружие против всадников. Попытка в 1386 году привести швейцарские города к покорности, но уже спешив рыцарей, приводит к разгрому армии Габсбургов и независимости Конфедерации. Несмотря на редкие поражения, будь то Арбедо (1422) или Сент-Жакоб-эн-Бирс (1444), швейцарцы сохраняют славу непобедимых воинов. В случае возникновения угрозы швейцарцы проводят массовую мобилизацию, в результате чего на короткий срок обеспечивают себе многократное численное превосходство над любимым противником, что вкупе с верой в собственную непобедимость обеспечивает им доминирование. Однако такая технология не масштабируема: так воевать можно лишь недолго и на небольшом расстоянии от своих городов, которые могут обеспечить логистику. Но всё меняется в последней трети XV века, когда швейцарцы вступают в войну с одним из самых могущественных герцогств Европы.

Бургундские войны

Столкновение передовой по средневековым меркам армии Бургундии и Констанцской лиги (главную скрипку в которой играли швейцарские пехотинцы) произвело настоящий переворот во всём военном деле Европы. Армия Карла Смелого, герцога Бургундского, в первом приближении была лишена типичных недостатков чисто рыцарских сил. Тяжёлая конница формировала ядро вооружённых сил Бургундии, стрелки должны были ослабить строй противника перед её ударом, их прикрывали бойцы с длиннодревковым оружием, а крупнейший артиллерийский парк должен был решить проблемы с осадами.

Рис. 17. Карл Смелый с орденом Золотого Руна. Портрет кисти Рогира ван дер Вейдена, 1460

Поначалу молот военной машины обрушился на владения Рене Лотарингского из Констанцской лиги и действительно продемонстрировал свою эффективность. За три месяца 1475 года армия Карла Смелого захватила почти всю Лотарингию, но тут в дело вступили союзники по лиге – Швейцарская Конфедерация. Существует популярная точка зрения, что секрет побед швейцарцев заключался в жесточайшей муштре. Увы, но реальность была прозаичнее: для войны швейцарцы мобилизовывали чуть ли не 10 % от всего населения[44]. Если армия шла в поход, то стены самого Берна, например, охраняли «старики и дети» или женщины, когда штурмовали Цюрих[45]. Внутренний же состав швейцарской армии можно оценить по ценному документу – ведомости вооружённых сил Цюриха на 1442–1443 года[46].

Рис. 18

Как можно видеть, армия Конфедерации представляла собой просто ополчение[47]. Какое-либо обучение они не проходили, а, по меткому выражению швейцарского историка Мейера, движение их строя было больше похоже на бег стада баранов[48]. Кроме того, кантоны были связаны между собой цепочкой договорных союзов, но не имели сквозной штатной структуры и тактического деления. Деление по «паннерам» (подразделениям), если мы говорим про XV век, происходило только во время войны и только на время кампании[49]. Иначе говоря, сначала происходил сбор ополчений по территориальному принципу, потом их делили на примерно равные части и распределяли по трём баталиям. И такой армии хватило, чтобы наголову разгромить войска Бургундии в битвах при Грансоне (1476), Муртене (1476) и Нанси (1477), где пал сам Карл Смелый.

В определённом смысле Карл Смелый опередил своё время: внушительный артиллерийский парк, упор на стрелков с огнестрельным оружием, бойцы с длиннодревковым оружием, их прикрывающие, и, наконец, тяжёлая конница, которая должна была стать молотом. Увы, армия всё также строилась вокруг конного ядра, причём поначалу всадники одновременно являлись и командирами пехотных частей, что сильно усложняло управление – как ни странно, им требовалось ещё и самим воевать. Наёмники, которые составляли костяк армии, на практике просто разбегались ещё до того, как их физически атаковали, а в лагере Карла Смелого царил настоящий бардак, поскольку войско представляло собой лоскуты воинских контингентов разных национальностей. Но даже такая армия была по меркам Средневековья грозной силой, ведь остальные были не лучше. В определённом смысле это сохраняло баланс между государствами, однако гибель Карла Смелого запустила цепочку политических событий, которые перетряхнули всю Европу.

Бургундия на краю гибели

Карл Смелый не оставил наследников по мужской линии, у него была только дочь – Мария Бургундская. Учитывая её незамужний статус, а также внушительное приданое в виде Бургундского герцогства, она стала самой желанной невестой Европы. Герцогство рвали на части: французский король забрал владения, переданные по праву апанажа (наследование только по мужской линии), а фламандская знать выбила себе особые права – «Гентскую привилегию».

Мужем Марии становится сын Императора Священной Римской Империи Максимилиан Габсбург. Он начал активную вербовку воинов, делая ставку на пехоту. И, казалось бы, источник таковой был у него под рукой – города Фландрии, имевшие за спиной славу побед над той самой рыцарской конницей при Куртре (1302) и Арке (1303). Поначалу всё шло неплохо: фламандское ополчение составило ядро пехоты, и в битве при Гинегате Максимилиан сам встал с ними в один строй вместе с ещё 200 знатными дворянами[50]. Французская конница опрокинула бургундскую, но пехота под руководством Максимилиана смяла противников. Последствия использования этого источника пехоты не заставили себя ждать: фламандцы восстали против Максимилиана после смерти Марии Бургундской и пленили его на 18 недель.

Рис. 19. Немецкие наемники XV века

Напротив места его заточения жители Брюгге возвели под окнами эшафот с колодками, виселицей и дыбой, после чего занялись публичными пытками и казнями его сторонников. Давлением они вытащили из него отказ от регентства и Брестский договор, даровавший Нидерландам всяческие свободы. Последующее подавление восстания привело к всеобщему бедствию некогда богатых городов и фактическому возвращению фламандских городов обратно в лоно Бургундии[51]. Столкнувшись с тяжкими последствиями использования гражданского ополчения, Максимилиан решил сосредоточиться на наёмных войсках. Швейцарский опыт должен был стать ключевым в построении новой пехотной армии Максимилиана, для чего активно перекупались ветераны кантонов в качестве инструкторов. Таким образом швейцарцы вырастили себе конкурентов, которые впоследствии бросили им военный вызов. Но это потом, а пока, в 1486 году, в швейцарском парламенте Конрад Гескуфф высказывает недовольство тем, что он куда с большим удовольствием обучал бы не местных горцев, а швабов, коих именуют ландскнехты.[52]

Псы войны

Итак, почему нельзя просто мобилизовать пехоту, можно понять по вышеописанным событиям, но что мешает её нанять? Для начала немного цифр – предположим, что мы собираем армию в 20 000 пехотинцев и тысячи 4 всадников. Сила солидная, хотя Максимилиан хотел 50 000. Начнём с малого: жалование одного пехотинца – 4 гульдена в месяц[53]. Итого 80 000 гульденов в месяц, однако есть солдаты на двойном жаловании, которые составляли первые шеренги, – было, соответственно, 8 гульденов; плюс старшие, капитаны и пр. Возьмём 100 000 для ровного счёта. Добавим 4 000 всадников, для удобства округлим до 140 000 гульденов в месяц. Все личные владения Максимилиана приносили 364 000 гульденов[54]. Это без учёта расходов: к примеру, его двор «съедал» 90 000 гульденов. Можно самостоятельно снарядить их оружием и доспехами на 16 гульденов – вот ещё плюс тысяч 213 000 (у допельсолднеров они есть)[55]. Вот уже 364 000 потрачено.

Остается последняя проблема: 150 000 гульденов такая армия съедала в месяц, а 364 000 владения Максимилиана приносили в год. Естественно, я несколько нагнетаю – в частности, указываю доходы Максимилиана от его родовых владений. Но в целом даже на пике он выходил со всей империей на уровень 500 000–1 000 000 гульденов[56]. Нидерланды были богаче и зарабатывали «астрономические» 1 200 000 в год, Франция ещё больше[57]. Да, его внук ужал расходы на армию в 24 000 человек до 128 000 гульденов в месяц[58]. Но уже понятно: порядок цифр такой, что поставить «под ружьё» на постоянную основу армию было астрономически дорого.

А где налоги?

Ирония в том, что знать никоим образом не была заинтересована в наличии денег у Императора, ведь тогда он бы смог нанять армию. А обладая армией, стал бы задавать не самые приятные вопросы, например о налогах. Поэтому все попытки организовать сбор денег имперскими князьями натурально саботировались.

Сам термин «ландскнехт», означающий наёмника, по некоторым версиям, первоначально должен был, наоборот, скрыть их «военную» принадлежность, замаскировав истинную цель сбора денег. На рейхстаге в Констанце в 1507 году Максимилан оценил налоговые поступления в Империи примерно в 32 000 гульденов в год, вклад же его наследных земель составлял в разные периоды от 500 000 до 1 000 000[59]. Вклад наследственных земель Максимилиана, которые он контролировал, в казну составлял 90 % по сравнению со всей Империей.

Предохранители военного искусства

Сделаем небольшой привал и подведём промежуточные итоги. Вместо удобной стройной концепции исторического детерминизма мы получили набор противоречий и опровержений, которые сами по себе ничего не объясняют.

Анализ военного искусства как вещи в себе неизбежно приводит к концепции, в которой происходит соревнование между разными родами войск, и доминирование одного из них (в данном случае рыцарской конницы) приходится объяснять через его непобедимость на поле боя. В итоге такая теория привела к тому, что мы изучаем военное искусство на базе ошибок и заблуждений. Исследователи искали ответ в привычных для людей XX–XXI веков источниках – усовершенствовании оружия. В итоге на страницах книг историю переворачивают стремена, английский лук или алебарда. Причём, что иронично, в других руках и английский лук, и алебарда теряли свою разрушительную мощь. Подготовить лучника было несоизмеримо сложнее, чем стрелка из огнестрельного оружия или арбалета, поэтому все преимущества этого оружия в полной мере смогла реализовать только Англия, да и то он не был ключевой причиной побед[60]. Секрет же тотального доминирования конницы в Средневековье был не в её опережающей военной мощи, а в цепочке предохранителей, которые удерживали средневековое воинское искусство в Европе на том уровне, который позволял оставаться немногочисленному рыцарству на вершине. Во-первых, это децентрализация власти, которая не позволяла монархам обеспечить себе поступления денежных средств для перестройки армии. Во-вторых, навязать свою волю лоскутному одеялу феодальных владений не позволяла плотная сеть замков – в итоге монарху было непросто навязать свою волю даже мелкому дворянину. В-третьих, сами феодалы были максимально заинтересованы в сохранении такой комфортной ситуации, поэтому при усилении любого правителя они охотно примыкали к другому. Это же, кстати, делало Европу устойчивой и к внешним угрозам или экспансии, ведь они легко объединялись против врага с другой религией. В-четвёртых, замена феодального ополчения на городское или их совместное использование порождала риски получения просто нового класса, с которым придётся разделить привилегии.

Это очень упрощённая концепция, и она не отвечает на другой вопрос: что же случилось в XV–XVI веках, что эти предохранители начали гореть?

Внимание к английскому луку как легендарному оружию как-то затеняет тот факт, что Столетняя война была выиграна французами, и как раз технический прогресс сыграл в этом немалую роль. Дело в том, что в период с 1400 по 1430 год ряд технических новшеств радикально повысил эффективность огнестрельной артиллерии. Пушки получили более длинные стволы, что позволило пороховым газам дольше «давить» на снаряд, а усовершенствование пороха повысило мощь. Кроме того, прогресс в области металлургии снизил стоимость пушек, что привело к повышению их количества в армиях. Как следствие, это изменило баланс сил между замком и осаждающими его войсками. Старые высокие стены, призванные уже усложнить их штурм, были уязвимы для пушек, которые били не навесом вглубь крепости, а прямой наводкой, обрушивая защиту замков. В свою очередь, это привело к централизации власти: замки переставали быть ультимативной защитой своенравных феодалов от требований монархов[61].

Другой предохранитель сожгли швейцарцы. Столетие побед привело их к мысли о собственной неуязвимости, что, в свою очередь, породило тактику тотального превосходства над всеми. Но это лишь качественная оценка, а вот о количественной сказал на военном совете в 1471 году Жан V де Бюэй (бывший спутник Жанны Д'Арк) Людовику XI[62]:

«В дни вашего отца, когда было восемь или десять тысяч человек, считали это очень большой армией – сегодня это совсем другое дело. Никогда не видел более многочисленной армии, чем армия моего господина Бургундского, как по артиллерии, так и по боеприпасам всевозможного рода – ваша же армия тоже самая прекрасная, которая когдалибо была набрана в королевстве. Что же касается меня, я не привык видеть столько войск вместе».

Средняя полевая армия того времени, способная решать стратегические задачи насчитывала 12 000–15 000 человек. Швейцарцы выставляли в поле до 30 000 человек, что вкупе с тактикой бежать в сторону врага, а не наоборот, произвело настоящий фурор в военном деле. Такая технология вроде бы была не масштабируемая, поскольку она могла работать на относительно небольшом удалении от городов. Для длительных походов она не подходила: с одной стороны, отсутствовали логистические линии для снабжения этой группировки. Перед битвой при Муртене союзным частям просто поставили в поле столы с едой – они поели, поспали в траве и пошли бить войска Карла. С другой стороны, это всё же мужское население, и если каждый третий мужчина уйдет на войну, то экономика кантонов просто не вытянет. Но… Швейцарцы просто сделали вид, что таких проблем не существует, и спустились с гор, отправившись добывать лёгкие деньги наёмничеством. Как отмечает Джон Маккормак, автор книги по истории наёмничества в Швейцарии, «группа швейцарских наёмников пятнадцатого века была скорее буйной бандой мародёров, чем организованным военным формированием»[63]. Одни только швейцарцы одномоментно выбросили на рынок десятки тысяч (!) человек, притом что другие наёмники никуда не делись, но это было лишь начало.

Немецкое наёмничество

Теперь снова вернёмся на рубеж XV и XVI веков к Максимилиану, создающему новую армию.

Использовать швейцарцев было опасно: слишком велико их недоверие к власти Священной Римской Империи, от которой они освободились в прошлом столетии. Поэтому Максимилиан обратился к внутренним источникам и выпустил на свободу силу, контролировать которую уже не смог.

Император обратил свой взор на немецкие земли, где экономические проблемы вытолкнули огромную массу людей на обочину жизни, откуда они и направились в наёмники[64]. Денег держать под ружьём постоянную армию у Максимилиана не было, поэтому, по его задумке, ландскнехты должны были возвращаться к мирной жизни после найма. Чего, конечно же, не произошло, что создало огромное социальное напряжение, поскольку в ожидании найма они превращались в банды грабителей.

Однако доступность для набора огромных сил породила новую реальность: наниматели брали больше, чем могли себе позволить, в надежде рассчитаться с добычей. Что вызывало встречную реакцию: вторая сторона также нанимала воинов сверх своих финансовых возможностей. Совокупно это привело к скачкообразному увеличению армий и необходимости перестраивать бюджетную систему государств, что потянуло за собой масштабные социальные и экономические изменения, которые в конечном счёте привели к «военной революции». На этом мы пока поставим точку в историческом повествовании и попробуем собрать всё вместе.

Собираем мозаику

Спорить с простыми концепциями очень сложно, потому что вместо исторической прямой, где расположены вехи со значимыми изобретениями, которые всё меняют, невозможно предложить столь же понятную большинству схему.

Увы, но военная история – это набор сил, имеющих разный вектор и постоянно находящихся в динамике. Равнодействующая же сила в каждый конкретный момент времени и для каждого региона могла давать совершенно разный результат. К примеру, усовершенствование артиллерии исследователи охотно используют как объяснение централизации власти; на первый взгляд, это работает. Так, Карл Смелый, герцог Бургундский, обладатель внушительного артиллерийского парка, обложил тяжёлыми налогами земли Фландрии в 1470 году. Однако Максимилиан Габсбург, чей артиллерийский парк претендует на звание крупнейшего в Европе, одновременно потерпел сокрушительное поражение в битве за налоги с князьями Священной Римской империи. Это не значит, что артиллерия не влияла на централизацию, но это демонстрирует, насколько слабо работают технологические детерминистские объяснения в отрыве от общей картины.

Попытка историков прошлого и популяризаторов настоящего века видеть непрерывную линию эволюции с Античности привела к рассмотрению военной истории как изолированного пузыря. Усугубила проблему концентрация внимания на среднем воине как некой типичной военной единице. Кризис, а затем и крушение античной цивилизации неизбежно потянули за собой и военную составляющую. Феодальная организация стала удобным решением: расходы перекладывались на знать, которая платила налог кровью. Для современных историков и популяризаторов это создало искажённую картину: с одной стороны, «рыцарь» как военная единица действительно непрерывно повышал свою боеспособность. Это привело к парадоксальному выводу: к XV веку всадник словно бы находился на пике своей мощи. Пластинчатые доспехи надёжно защищали его от любой угрозы, оружие непрерывно развивалось (крюк на кирасе, копьё с упором и др.), чтобы стать ультимативной силой на поле боя. Парадокс состоит в том, что боеспособность отдельного воина не является синонимом силы армии, как бы это странно ни звучало. Децентрализация власти привела к неочевидному конфликту: например, конкретный рыцарь заинтересован в собственной выживаемости в момент конной сшибки с противником и поэтому предпочитает максимально закрытый массивный шлем. Хороший же полководец был бы заинтересован в том, чтобы его приказы были услышаны, да и в целом с ростом армий куда приоритетнее стали легковооружённые и, соответственно, более дешёвые всадники[65].

Это создало коллизию исследования, когда всадники сначала путём стремян, больших коней и тактики физического тарана «победили» пехоту, став главенствующим родом войск, а затем от точки этого триумфа в раннем Средневековье продолжили подниматься выше к Ренессансу, совершенствуя своё вооружёние. Затем, находясь на вершине, они сталкиваются со швейцарской пехотой и с грохотом теряют своё значение, превращаясь из доминирующего рода войск в дополнительный. Такое крутое пике нужно было как-то объяснять, и вместо того, что спустить всадников с рукотворного пьедестала, исследователи решили подтянуть пехоту к ним. В итоге необученное ополчение швейцарцев без доспехов[66] превращается в профессиональную вымуштрованную[67] пехоту, а оружие, бывшее признаком бедности, – алебарда[68] – становится секретом побед над рыцарской броней. По злой иронии, центральные власти кантонов не разделяли восторгов наших современников и всеми силами пытались сделать доминирующим оружием пику после поражения 1422 года[69]. Но реалии эпохи внесли коррективы: пика длиной 4–6 метров была совершенно неудобна в походе, а в силу того, что централизованного снабжения или развитых военных институтов тогда просто не существовало, воины продолжали отдавать предпочтение двухметровым алебардам. Например, в 1512 году швейцарцам пришлось одалживать пики у своих миланских союзников, поскольку сами они предпочли взять с собой слишком много алебард[70]. Ворвавшиеся на арену военного искусства ландскнехты и другие наёмники ровно также были далеки от лестных эпитетов, приписываемых им современными исследователями.

Наёмники вобрали в себя, казалось бы, все пороки общества, а отсутствие полноценных военных институтов, обучения[71] или снабжения[72] привело к повальному пьянству, эпидемиям сифилиса и постоянным бунтам.

Казалось бы, этот образ крайне далек от картины «обученной дисциплинированной профессиональной пехоты», которая должна была бросить вызов непобедимым рыцарям, сметающим всё на своем пути. Однако такой силы хватило, чтобы сбросить с пьедестала рыцарские армии старого толка[73].

Военное искусство было производным от социально-экономических особенностей общества, и никто не мог лепить армию по своему желанию. В той или иной степени пехотинцы не уходили с полей сражений Европы, но никто не мог их просто нанять или мобилизовать. Любой способ нёс с собой негативные последствия: либо серьёзный удар по экономике, либо милитаризацию населения с последующими восстаниями, либо банды вчерашних наёмников, бесконтрольно грабящие округу. Причём слом привычных устоев по факту не нёс гарантированных плюсов для реформатора: Максимилиан Габсбург, доведя государство почти до банкротства и огромного социального напряжения, довольствовался скромными военными приобретениями. Фактически плодами его бурной деятельности в полной мере смогли воспользоваться наследники дома Габсбургов.

Рис. 20

Тектонических изменений в XV–XVI веках не должно было произойти: на них не было денег, не были готовы институты, но… Начавшийся процесс стал неуправляемым, заложив фундамент под армиями Нового Времени и процессом, который историки впоследствии назовут «Военной Революцией».

Дмитрий «MorGott» Маслеников

И лишь один герой, что славился делами

Во всех земных краях,

Дал Музам новый кров и вдохновенья пламя

Зажёг в сердцах.

Жан Расин

Трэш и угар при дворе короля Франции

Как показывает практика, вы можете разворовать полстраны, расправляться с неугодными вам политиками, сорить взятками в открытую, унижать короля на балу в его же честь и даже подбивать клинья к его фаворитке, но если вы достаточно много платите скульпторам, поэтам и драматургам, то ваше имя и ваши действия будут пытаться оправдывать даже четыреста лет спустя. Сложно представить себе человека, который за неполные восемь лет сумел бы провернуть что-то подобное, но тем не менее он существовал – знакомьтесь, Никола Фуке, французский государственный деятель, прокурор, суперинтендант финансов, а по совместительству – один из самых ярких казнокрадов и взяточников Франции эпохи Людовика XIV «Короля-солнце». Он умудрился менее чем за поколение взлететь на небосклоне французской политики, загореться как сверхновая и потерять даже больше, чем имел, навечно вписав своё имя в историю как легендарный коррупционер и одновременно жертва деспотичного короля. И всё это – из-за неуёмной жадности, амбиций и веры в собственную неуязвимость.

Любители повоевать

История наша берёт начало в середине XVII века, и, чтобы читатель чуть лучше понимал, в каких обстоятельствах действовал наш сегодняшний герой, а также держал в голове всю хтонь творящегося на исторической арене безумия, требуется немного обрисовать вотчину любителей вина и багетов. Это в наше время принято шутить над французами и белыми флагами, что те при первой же возможности отступают и сдаются, но четыреста лет назад ситуация была сугубо противоположная.

С одной стороны у Франции была Испания, которая хорошо так прокачалась в избиении соседей во время Реконкисты, с другой – Священная Римская империя, которую хлебом не корми, дай только повоевать, а с третьей, сразу за проливом, – зловредная Англия, которая с Францией рамсила вообще едва ли не всю свою историю. Чего стоит только одно название – «Столетняя война». Религиозный вопрос, который в те годы стоял как никогда остро, раскалывая страну на куски, мы сейчас вообще не затрагиваем, это тема для целой книги. И будь тогдашние французы действительными любителями шансона и отступлений, то весьма вероятно, что к нашему времени такого государства как «Франция» не существовало бы в природе. О нет, тогдашние фанаты мимов и любви по-французски были куда более серьёзными ребятами: сотни и тысячи закованных в сталь дворян при поддержке уже десятков тысяч лучников, пехотинцев, ополченцев и вчерашних крестьян железным катком на конной тяге проходились по всем соседям, отвоёвывая утраченное и завоёвывая новые земли.

Однако всё имеет свою цену. Оперативность реакции и полнокровная власть над своими землями делала баронов, графьёв и виконтов очень независимыми по отношению к королю. А ну как кто-то из них вдруг решит двинуться в Париж со своей кавалерией спросить с короля, почему им приходится решать свои проблемы самостоятельно? Кроме того, постоянные войны хоть и укрепляли страну, но в то же время вытягивали все соки из крестьян и помещиков, которые в итоге и платили за банкет. Поэтому к моменту, когда в 1610 году на трон сел Людовик XIII, положение страны было близким к тому, когда на улицах хозяйничают бритоголовые парни в кожанках, сжигая ларьки, чьи хозяева оказались неспособны заплатить нужную сумму.

Сами посудите: отца короля убил какой-то религиозный фанатик, мать Мария Медичи – одиозная итальянка, которую при дворе не то чтобы любят, а жена – испанская принцесса. Последнее вообще анекдот, потому что ради этого брака Мария Медичи рассорилась с гугенотами, что впоследствии привело к разборкам в районе Ла-Рошели, а сам юный пятнадцатилетний король был столь юн и слаб телом, что долго ещё не мог найти общего, эээ, языка со своей королевой. И это бонусом к чересчур самостоятельным дворянам и крестьянам, из которых последних низводили до положения животных. Из-за этого, с одной стороны, мать юного короля управляла им как как степашкой, насадив на руку, с другой – дворяне выкручивали ему, кхм, локти, а крестьяне устраивали полноценные восстания, охватившие до половины страны, – с 1620 года они проходили каждый год, прям как государственные праздники.

Стране, чтобы выжить, нужна была крепкая власть, полная казна и верные люди. Так на небосклоне французской политики и появился серый кардинал в красном одеянии – Арман Жан дю Плесси Ришелье. Он разительно отличался от того образа, которым его наделил Александр Дюма в своих «Трёх мушкетёрах»: активный, деятельный – но, что главное, радеющий о государстве. Он живо поддержал Людовика XIII, который дерзко заявил о себе, удалив матушку подальше от себя и казнив некоторых мешающих ему людей.

Восхождение Фуке

По заветам сталинского «Кадры решают всё», Ришелье начал окружать себя исполнительными и эффективными людьми. И в числе многих прочих выбор Ришелье пал на представителей семьи Фуке, происходившей из долины Луары в двух сотнях миль от Парижа. Фуке – довольно популярная фамилия в тех краях, но изучаемой нами семье повезло больше прочих. Один из основателей рода сколотил себе состояние на торговле тканями, а если у тебя хорошие ткани, то неизменно заведутся и хорошие связи с теми, кто их покупает, – в первую очередь с дворянством.

Поэтому, когда в 1615 году в семье Фуке родился мальчик по имени Никола, у него уже был очень неплохой бэкграунд. Посудите сами: его дед Франсуа в своё время за счёт накопленных средств приобрёл себе должность судьи в парижском парламенте, успел послужить королю, успел послужить королеве в должности душеприказчика и везде отличился.

Отец Никола, тоже Франсуа, унаследовал должность, но пошёл ещё дальше. Карабкаясь по дереву государственной власти, он женился на дочке одного из влиятельных чиновничьих родов, продал место в парламенте, обменяв его на лычки рэкетмейстера. И нет, он не занимался выбиванием долгов и постановкой должников на средневековый счётчик. Это была очень почётная должность в Государственном совете Франции. По бумагам это был делопроизводитель, а по сути – советник министра, помощник по всяким мелким поручениям, а если речь шла о каких-то местных разборках мелких феодалов, то тот же Ришелье мог вместо себя отправить выносить решение рэкетмейстеров. Разумеется, желающих спорить с решением человека, которого зовут «рэкетмейстер», было немного.

Наверняка большая часть читающих задаётся вполне разумным вопросом: «В СМЫСЛЕ КУПИЛ СЕБЕ ДОЛЖНОСТЬ?!» И если вы думаете, что это как-то связано с коррупцией, подкупом или иными весьма тёмными и очень запрещёнными делами, то это не совсем так, и сейчас поясним почему. В конце XV века французская казна, как и в любой момент её истории, остро нуждалась в деньгах. И потому короли ввели простую и одновременно гениальную вещь: часть должностей государственного аппарата просто… продали! Правда, как вы могли догадаться, это открывало невероятный простор для любого, у кого были деньги, – больше того, министры и кардиналы продавали и те должности, которые продавать не предполагалось – просто сумма в итоге шла не в казну, а прямо в карман к министру, фавориту и, представьте себе, даже самому королю лично.

Весело? Сейчас будет ещё веселее, потому что в начале XVII века ввели ежегодный сбор, названный полеттой, который должен был уплачиваться с каждой продаваемой должности. А взамен каждый, уплативший полетту, имел право в течение года продать свою должность кому угодно и в принципе за любую сумму, которую сочтёт нужной. Более того, избавиться от неугодного сотрудника и просто уволить того король вообще не мог, максимум – договориться о выкупе должности за солидное денежное вознаграждение, а поскольку денег казне вечно не хватало, то в ряде случаев сделать это было крайне затруднительно.

Впрочем, Франсуа, отец Никола Фуке, был человеком не только угодным, но и очень полезным – настолько, что очень быстро стал одним из приближённых Ришелье и советником короля. Разумеется, к этому времени уже несколько поколений семьи Фуке носили дворянский титул, личный герб с белкой и девизом «Куда ни взберусь?», что весьма иронично намекало на стремление членов семьи к власти. Позже Никола поймёт этот девиз слишком буквально. Но в тот момент он был лишь вторым из двенадцати выживших детей Франсуа и, окончив иезуитский колледж, готовился к церковной службе, пока его старший брат (очередной Франсуа), напротив, посвятил себя государственной службе. Однако что-то пошло не так: старший брат резко сменил вектор своей карьеры, уйдя в монастырь, а Никола, напротив, бросил молитвы и ринулся в госструктуры, благо он получил лучшее на тот момент образование.

Уже в 18 лет Никола имел купленную отцом должность магистрата, что было слишком круто для столь молодого юноши, но для него сделали исключение по вмешательству самого Ришелье, впечатлённого способностями парня. А уже очень скоро парень отправился в армию, став интендантом. Эта, пусть и армейская, структура была сугубо бюрократической: интенданты занимались распределением средств, поступавших в войска, придя на смену старой системе, при которой жалованье солдатам платили военачальники, и эти самые военачальники обогащались таким образом до неприличных состояний.

Ну зато теперь этим обогащением занимались интенданты – вы же не думали, что люди, имеющие доступ к деньгам, не накладывали бы свою лапу на них? А воровство в армии было занятием столь же древним, как и существование самих армий.

Юный Никола не был каким-то особенным в этом плане – воровали все, вне зависимости от чина и положения, но свежеиспечённый интендант отличился в том, что делал это чисто и по бумагам у него всё и всегда было безупречно. Именно тогда он начал воспринимать девиз семьи слишком прямо и пошел карабкаться по головам, благо что вторая по могуществу голова в стране в лице кардинала Ришелье этому благоволила. Когда в 1640 году отец Никола умер, тот занял его должность рэкетмейстера и занялся семейным бизнесом – развитием морской торговли, в которой Фуке видели огромные возможности для государства и семьи. Впрочем, Никола в первую очередь думал о себе, потому что в его девизе о государстве ничего не говорилось.

Он начал менять должности одну за одной и везде неизменно показывал результаты, не забывая про свой карман. Главное здесь – «показывал результаты». Он, безусловно, соблюдал осторожность и делился добытым как с Ришелье, так и с его заместителем, итальянцем Джулио Мазарини. Впрочем, не всё шло гладко. Мы уже рассказывали, что в стране в тот период было, скажем так, неспокойно? Как-то раз бунтующие крестьяне захватили карету, в которой Никола ехал с двумя другими чиновниками, одного из которых тут же вздёрнули, а двух оставшихся взяли в плен. Никола сумел уболтать своих пленителей и тянул время до тех пор, пока подоспевшие войска не отбили их у бунтовщиков. Так и жили.

В 1642 году случилось потрясение: после продолжительной болезни Ришелье скончался, и по его предсмертной просьбе король назначил Мазарини его преемником. Казалось бы, положение Фуке должно было упрочиться, но эт