Читать бесплатно онлайн книгу автора  Все о справедливости и здравом смысле: творог, масло и далее везде

И.Б. Гасанов

И. Б. Гасанов

Все о справедливости и здравом смысле:
творог, масло и далее везде

Сборник эссе

---

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 1:316

ББК 87.6

Г22

Изображение на обложке с ресурса Shutterstock.com

Автор:

Гасанов И. Б.

Как в историографии, философии и политологии, так и в биографии в целом человечества и отдельных этносов и народов есть базовые явления и моменты, которые требуют быть рассмотренными не просто с разных, но и со многих ракурсов. В предлагаемой вниманию читателей книге предпринята попытка взглянуть на отдельные гуманитарные понятия и концепты в некотором смысле с непривычных сторон с целью раскрытия незаслуженно незамеченных и незамечаемых аспектов.

Сборник предназначен широкой публике, но особенно студентам и аспирантам.

УДК 1:316

ББК 87.6

© Гасанов И. Б., 2025

© ООО «Проспект», 2025

ПРЕДИСЛОВИЕ

Проблемы постсоветского пространства и возможные пути их решения

С приходом советской власти в отношении многих весьма тонких вопросов, требующих ювелирного мастерства, на пространстве бывшей Российской империи в качестве инструмента применялись «топоры» в виде директив. Пострадали от тех «топоров» все этносы, оказавшиеся в пределах власти большевиков, – одни в большей степени, другие в меньшей. Нигилизм, который в последующее время преподносился и изучался как некое культурное направление, судя по тому, кому он был нужен и выгоден, представлял собой государственную политику «чистого листа», как часть той идеи, задолго до большевиков изложенной в одной строфе: «Весь мир насилья мы разрушим // До основанья, а затем // Мы наш, мы новый мир построим, // Кто был ничем, тот станет всем»1.

Перечислять сферы, которые попали под каток той политики, можно долго, поэтому начнем с частностей. Здесь важно то, что большевикам, как определенного рода «младореформаторам», ничего не было жалко. Видимо, на их взгляд, цель, заключавшаяся в мировой революции (призывы вроде «мировой пожар раздуем»2 зиждутся далеко не на поэтических порывах), оправдывала средства, которые практически не выбирались. Репрессии, уничтожение моральных устоев, распродажа культурных ценностей и многое другое служили конкретным задачам по созданию так называемого нового общества. Для новых властителей мало что чего-то стоило; то, как они поступали со страной, трудно назвать даже мародерством, – все вырывалось с корнем, в том числе и культурные, духовные и любые иные ценности, наработанные не только десятилетиями и веками, но и тысячелетиями.

Если культуру славянских народов в определенной мере спасли кириллица, выступавшая для большевиков средством общения с захваченной территорией, и христианство (в христианских этносах новая власть видела возможных союзников), то население, исповедующее ислам, оказалось в одном шаге от потери всего своего исторического наследия и истории. Начнем с того, что практически все письменные источники, созданные арабской графикой, под разными предлогами уничтожались. Об этом легко написать, вот представить, что это означало и по сей день означает, – более чем нелегкая задача.

Революционная диктатура действовала как будто бы по наитию, исходя из принципов «белое – черное», «наши – не наши», «свои – чужие». И в этом, как со временем оказалось, была своя логика, которую невозможно выстроить интуитивно. Может быть, когда-то станут известны имена истинных архитекторов тех фундаментально-радикальных перемен, но это точно не ленины и не сталины. За тем глобальным (очень может быть, что глобализационным) экспериментом стояли более подготовленные силы. Как бы там ни было, «на земле» или, как говорят, «в поле» действовали большевики – авторство всего сокрушенного, порушенного, разрушенного и вконец уничтоженного принадлежит им. И кто бы ни выступал идейным вдохновителем, проектировщиком и планировщиком той революции в весьма масштабном понимании, одно точно: с годами именно эта логика, заключавшаяся в идее превращения населения в средство, стала основой государственной политики Советского Союза по отношению к собственному народу. Переформатирование империи по новым лекалам, т. е. с учетом сохранения ее важнейших параметров, глубинная социальная трансформация общества, стремление к его стандартизации и унификации посредством стирания этнических, языковых, культурных и даже ментальных особенностей и множество иных мер были направлены именно на реализацию этой идеи.

Проблемы постсоветских стран (всех без исключения), выступавшие балластами (если не сказать колодками на ногах), не в силу застарелости, а из-за своего глубинного характера (за период колониальной зависимости они обрели имманентное свойство) кажутся неразрешимыми. Но эти проблемы являют собой тот особый вид гордиева узла, не разрубив который продвинуться дальше по эволюционной лестнице будет очень трудно. Просто потому, что к ним придется вернуться в обязательном порядке спустя годы, а если оставить их без внимания в обозримой перспективе, то через десятилетия, а может быть, и века.

ИЗ МЫШИНОЙ НОРЫ, С КУРГАНА И С ВЫСОТЫ ПТИЧЬЕГО ПОЛЕТА

1. Масло и творог в контексте справедливости

Есть такая короткая и вроде бы незатейливая и простенькая восточная притча (я бы сказал, что она азербайджанская, знаю ее из азербайджанских источников, но в этом до конца не уверен).

В далеком прошлом в одном учебном заведении заканчивала учебу группа студентов. Преподавателем у них был старец, которого они воспринимали как весьма знающего и мудрого человека. Это объяснялось тем, что в течение нескольких лет он открывал им тайны науки, отвечал на их вопросы, вел с ними беседы на разные животрепещущие темы бытия.

И вот наступил день последнего занятия. Студенты все как один собрались в аудитории и были готовы к тому, что напоследок учитель поделится с ними самым сокровенным из того, что знает. Они внимали каждому его слову, запоминали и конспектировали все услышанное. Учитель вроде бы не обманул их ожиданий и после своих напутственных речей произнес:

– А теперь скажу самое важное, по сравнению с которым все, что мы с вами изучали в течение стольких лет, ничего не значит.

Студенты обратились в слух, чтобы не пропустить ни единого слова. Учитель продолжил:

– Никогда не оставайтесь жить там, где творог ценится дороже масла.

Сказав это, учитель попрощался и ушел. Студенты были в недоумении и очень сильно разочарованы. Одни из них решили, что он пошутил, а некоторые объяснили себе столь непонятное высказывание учителя тем, что с ним что-то случилось.

Так вышло, что через какое-то время один из преуспевавших в учении студентов отправился в путешествие. Он ездил по разным местам и остановился в городе, который ему сразу понравился. В нем было уютно, люди, которые попадались бывшему студенту, вели себя с ним доброжелательно и отзывчиво.

И однажды он решил сходить на рынок, чтобы получить полное представление о своем месте нахождения, заодно кое-что купить. И тут обнаружил, что на городском рынке творог стоит дороже масла. Конечно же, студент вспомнил своего учителя и с укоризной подумал, что тот, видимо, на старости лет разум потерял, раз в качестве напутствия сказал такую несусветную чушь. И решил остаться здесь еще на некоторое время, а возможно, и навсегда.

На обратном пути его внимание привлек глашатай. Тот звал горожан на центральную площадь, где должна была состояться казнь какого-то преступника. Наш герой не смог побороть любопытство и следом за зеваками пошел на место казни. Так получилось, что толпа вывела его в первые ряды собравшихся. Он даже обрадовался, так как с места, где он оказался, действия были очень хорошо видны.

После решения ритуально-процедурных вопросов – объявления вины и т. д. правитель города приказал палачу привести приговор в исполнение и казнить преступника через повешение. Палач резво взялся за дело, но спустя пару минут обернулся к правителю и сказал, что он не может исполнить приказ, так как у обвиняемого шея слишком толстая, а голова очень маленькая. По этой причине веревка соскальзывает с шеи, значит, повесить его никак не получится.

Правитель призадумался, собрал небольшой консилиум из ближайших заместителей и помощников, обсудил непредвиденную проблему и через довольно короткое время вынес вердикт: повеление нельзя отменить, следовательно, казнь должна состояться, но вместо преступника, которого невозможно повесить по физическим причинам, нужно казнить кого-нибудь, у кого шея тонкая, а голова большая.

Толпа одобрила приговор – для нее представление становилось еще интереснее, и палач тут же приступил к поиску подходящего объекта. Выбор, как можно было догадаться, выпал на нашего любопытного знакомого. И когда бывшего студента вывели на эшафот, он вспомнил последнее напутствие своего учителя.

У этой притчи разные завершения. В исполнении одних он горько пожалел, но было уже поздно и его лишили жизни. Другие источники придерживались более оптимистических позиций и заканчивали повествование тем, что, вспомнив напутствие, студент громко рассмеялся и этим сначала привлек внимание правителя, а затем, поведав свою историю с учителем, добился отмены приговора в отношении себя. Действительность подсказывает, что первая версия гораздо ближе к реальности, чем вторая.

Разумеется, этот рассказ не о масле с творогом, а о справедливости в масштабном понимании. Притом о справедливости как человеческой морали, так и государственного закона. А пример о стоимости названных продуктов придает ему универсальность по отношению практически ко всем случаям жизни.

Творог, как и сыворотка, попутный продукт, а масло – цель производства. Соответственно, он никак не может стоить дороже, чем масло, ради которого все производство и затевается.

Оглянувшись вокруг, мы увидим массу случаев, когда по своей стоимости (восприятию, значимости, осознанию, цене) творчество уступает креативу, а иногда и обслуживанию, производство – торговле, транзиту и всякому другому оперированию его результатом, т. е. продукцией. Мы – свидетели времени, когда не только творог, но и сыворотка может стоить дороже масла, притом кратно. Заработок или заработная плата производителя, добытчика, создателя, проектировщика, разработчика, автора, как правило, уступает, часто очень сильно, доходу не только перевозчика, переработчика, торговца, логиста, редактора, корректора, но и обслуживающего персонала в широком смысле слова. Речь не о том, что последние слишком хорошо зарабатывают, а о справедливости. Здесь надо исходить из того, что без первых – производителей, добытчиков, создателей, проектировщиков, разработчиков, авторов сами профессии всех остальных невозможны.

Проецируя нашу притчу на что угодно, в конечном счете мы получим эшафот для самых главных ценностей человеческой жизни. Изложенное в ней может быть воспринято как частный случай или сказка; в реальности в этой притче, повествующей о фундаменте морали и закона, содержится предупреждение всему человечеству. Как дуновение крыла бабочки при соответствующем стечении обстоятельств может обернуться смерчем или ураганом, так и элементарная несправедливость в отношении чего бы то ни было способна привести к глобальным социальным бедствиям.

К сожалению, в актуальной действительности всякая несправедливость, как ее элементарные и повседневные формы, так и глобальные, не знающие пределов проявления, претендует на место нормы и все чаще становится обыденностью. Всему виной то, что именуется законом и производится государством и властью во имя собственных сиюминутных (по историческим меркам любые каденции, определяемые людьми, сиюминутны) интересов. Речь о том законе, который в первую, вторую и все другие очереди функционирует как служанка власти и действует как ее оборонительный щит от общества, заполняя собой все освобожденные от людской сущности государственные пространства. Хотя даже в своих реальных (настоящих и подлинных) проявлениях закон не может быть выше справедливости, иначе это не более чем произвол, точно так же и справедливости не дано стать над моралью, определяющей весь мировой порядок.

2. Кровь, почва, этнос, народ, общество

Человеческая организация на каждом этапе своего становления подвергается определенным, но каждый раз необходимым эволюционным процессам. Семья, как первичная форма людских союзов, возникла не на пустом месте. Люди долго шли к тому, чтобы разовые и в какой-то мере спонтанные гендерные связи, опирающиеся на первичные инстинкты – сохранение вида и продолжение рода, преобразовались не только в постоянные отношения, но и стали базовой основой бытийности. Прежде чем превратиться в устойчивые альянсы, союзы мужчин и женщин претерпевали период формирования, т. е. несколько, возможно, десятки, а может быть, и сотни поколений людей развивали половые взаимоотношения, придавая им бóльшую значимость и облекая их в совершенно новые форматы. Семья же, сложившись и обретя собственное и мало от чего зависящее значение, приступила к самостоятельной эволюции, чтобы продолжить род. Далее дети создавали свои семьи, которые были естественным образом (через общих родителей) связаны, и на базе родственных семей возникали роды. Дальнейшая дорога, можно сказать, сама подсказывала вектор движения: роды, объединившись в союзы, формировали кланы, а далее и племена. Таким образом, общая кровь выступала фундаментом появления людского сообщества.

После этого в дело вступает почва. Если для выживания семьи, рода и даже клана достаточно ареала, обеспечивающего им пропитание, то племя, у которого потребности существенно выше, не может ограничиться общим пространством и стремится к обладанию собственной территорией. У первого в истории человечества племени в отсутствие конкурентов особых проблем в данном отношении, скорее всего, не было. Но когда племен стало много, пришлось задуматься о формах взаимоотношений, ведь ресурсы редко бывают безграничны даже в конкретный отрезок времени. Чего-то обязательно на всех не хватает. Частные территории племен (в нынешнем понимании – родины) в существенной мере решали проблему возможных претензий. И так как земли были разные: одни были богаты съедобными растениями, другие – объектами охоты или рыбалки, то племена волей-неволей общались и сотрудничали. Взаимные дела, обмен ресурсами, а затем и случаи породнения, всякого рода иные необходимости сначала редко, а затем все чаще приводили к образованию племенных союзов, которые со временем могли перерождаться в некие сообщества – прообразы современных этносов.

Очевидно, что здесь история развития людского мира упрощена до минимума – в нескольких предложениях или абзацах можно лишь намекнуть на какие-то глобальные события, но что бы мы ни принимали в качестве начальной точки возникновения человечества – божий замысел, природную эволюцию или даже вмешательство каких-то пришельцев из космоса, оно происходило примерно описываемым образом. На всех этапах людского развития ничего ниоткуда не падало, каждый раз одно порождало другое, может быть, не сразу, но, в конце концов, более совершенное. На начальном этапе совершенствования человеческого сообщества главным подсказчиком для людей выступала природа: в первую очередь география, точнее, ландшафт, а затем климат. Они и в итоге трансформировали этносы в народы; как племена во имя решения насущных задач объединялись в союзы-этносы, так и этносы со временем догадывались о важности и безопасности совместного проживания с себе подобными.

Общество, имеющее в существенной мере политическое значение и способствующее организации внутреннего порядка, в данной конструкции стоит в некотором смысле поодаль как от семьи и рода, так и от племени, этноса и народа. Возникнув как нечто надсемейное, надродовое, надэтническое и тем более наднародное, оно с самого начала выступало неким контролером, вплоть до того, что его первичные формы представляли собой некую протовласть. Обладая собственной дорогой эволюции, т. е. развиваясь по своему особому пути, именно общество создавало такие актуальные на вечные времена ценности, как мораль и порядок. И надо отдать ему должное – в течение всей истории власти множественные попытки отобрать у общества определенные функции, особенно те, что касаются морали и даже порядка, успехом не увенчались. Цели они не достигнут и в долгосрочной перспективе: до того времени, когда возникнет абсолютно новая форма социума, т. е. тогда, когда само человечество по тем или иным причинам, а скорее всего, просто в силу собственной эволюции будет другим.

Изложенное имеет отношение ко всему глобальному миру, так как мы – разумный мир и человечество безотносительно к расовым, религиозным, территориальным, культурным и многим другим принадлежностям – выходцы из той самой первой семьи, которая породила роды и племена.

В частности, по отношению к тюркским народам, волей истории надолго выбитым из глобальной магистрали самостоятельного развития, вывод более конкретен: разумеется, биография тюрков короче, чем история людского рода в целом. Но нет никаких сомнений в том, что все тюркские народы вышли из одного этноса, возникшего в результате объединения как минимум нескольких племен (антропологическая наука говорит, что в происхождении любого из существующих этносов, включая этносы-изоляты – те, что в течение долгих времен оказывались закрытыми в каком-либо природном заповеднике, участвовали минимум два этноса). И у них достаточно оснований, чтобы, во-первых, вернуться к своим истокам, во-вторых, прислушиваясь к зову крови, рассудку, здравому смыслу, разуму и рациональному мышлению, построить на пространстве своего обитания общий тюркский дом.

3. Как устроен мир?

Мир бесконечно разнообразен. Он не только внешне разноцветен, разнороден и разнозвучен, но и внутренне состоит из огромного числа множественностей и сложностей. В нем соседствуют потоки и веяния, факторы и явления, концепты и понятия, сути и значения, прогрессы и регрессы, эволюции и деградации. Что касается людского пространства, то в нашем мире не просто рядом живут, а в буквальном смысле друг в друге пребывают нации и национальности, этносы и народы, этнические группы-изоляты и последние представители исчезающих сообществ. Это положение сложилось не вчера и не позавчера, а издавна, и не придумано, не создано, не сформировано, а само возникло в силу предельно естественных причин. Здесь можно было добавить исторические, климатические и географические моменты, но все они входят в содержание естественного хода природных, мировых и вселенских событий.

И вот всем этим разнообразием управляют системы, устройства, режимы, конструкции, структуры, механизмы, конфигурации, а если сузить до самого минимума, то организации, в распоряжении которых имеется всего два цвета: белое и черное. Как в обиходе, так и официально эти организации носят название «государство», а если исходить из того, что они действуют на всем земном шаре, то в совокупности представляют собой государственную систему управления, которая во всех возможных случаях в качестве главного своего инструмента выставляет власть, обладающую весьма универсальными свойствами и функционалом. Но при этом в сношениях с многообразным и многоцветным миром власть, как и само государство, может опереться только на названные цвета.

В определенной, вполне доступной человеческому взору мере ситуацию спасает то, что у черного и белого цветов много оттенков, в число которых входит спасательный для власти и государства серый цвет. Именно благодаря ему человеческая бытийность господствующей системой оценивается не только по меркам «законно – незаконно» или «казнить – помиловать», но и промежуточными моментами. Дело упирается в то, что, как передовой отряд государства, власть действует не только в формате вердиктов в отношении собственных оценок, но и в формировании людского мира исходит из такого образа, подобия и схожестей. В итоге разумный мир, т. е. общественное пространство, все больше окрашивается в черный и белый цвета, а в лучшем случае в оттенки серого.

Оглядываясь вокруг, множественный по своей сути человек сталкивается с тем, что его глубинное содержание все меньше совпадает с окружающей реальностью, авторство которой все больше переходит в руки государства, главная проблема которого заключается в его основном преимуществе перед социумом – системности. Ведь система, как правило, состоит из линий и углов; для ее формирования особых гамм, палитр или спектров не требуется; а общество – это сплошные овалы, изгибы, кривизны, извилины, изломы, излучины, а если брать в общем и с учетом позиции власти, то одни проблемы и противоречия. Приплюсовав к данным формам уже упомянутое цветовое разнообразие социума, мы получим то состояние, при котором государству не остается ни единого поля для договоренностей на своих условиях. Вот оно и ломает общество через колено, пытаясь придать ему системный характер в надежде, что в конечном счете сумеет превратить социальное пространство в систему с собственным (однозначно государственным) форматом и приемлемой для себя координацией.

Если упростить сказанное, то власть решает (или пробует решить) проблемы своей компетенции, потолка которой она достигла (принцип Питера) три, а то и четыре столетия тому назад, в одностороннем порядке вне поля компромиссов и даже без участия общества. В сущности, она берется за невыполнимую задачу, следовательно, своими действиями, можно сказать, каждым своим шагом роет себе яму. Государство функционирует в собственном, полностью подчиненном ему пространстве (в его случае власть, какими бы она полномочиями ни обладала, всего лишь средство), а значит, полностью (или практически полностью) лишено оппозиции и оппонентов, у него нет даже шута при короле, т. е. в пределах его влияния, а эти пределы все больше простираются в пространство общества; ему некому подсказывать, и оно исходит из своего системного по всем параметрам восприятия и понимания.

Первичные итоги подобного подхода видны уже сегодня, а контуры будущего устройства мира проявляются в его настоящем. При нынешнем течении истории за грядущее никто гарантий не даст, а что касается настоящего, то оно не вызывает оптимизма и действует на разум более чем удручающе. С одной стороны (в данном контексте было бы лучше применить фразу «с одного берега», так как между сторонами пролегает не просто расстояние, а нечто более непреодолимое), само государство с бесконечным функционалом и монополией на что угодно, власть с множественными и постоянно расширяемыми полномочиями, конституции, уставы, законы, законодательство, почти вся наука, идеологии, доктрины, религии, фонды, институты, организации, официально признаваемая культура со всеми театрами и кино, образование, кое в чем воспитание, государственные и транснациональные корпорации, всякие иные предприятия, банки, полиция, армия, особые силовые структуры, всевозможные юриспруденции, как бы право, как бы социология, как бы политология, так называемое общественное мнение, пропаганда, агитация, пресса в целом и частностях, телевидение, коммуникации, транзиты, Интернет, цифровизация и т. д. и т. п.; с другой – общество с загнанной в угол моралью, превращенной в декорацию справедливостью, мало кому понятным менталитетом, но с одной пока еще непререкаемой, бесспорной и неотторжимой особенностью, заключающейся в том, что оно является единственным ресурсом как для власти, так и для государства.

Судя по тому вниманию, которое государственная система управления уделяет унификации, стандартизации, глобализации, демократизации и всевозможным ложным проектам вроде глобального потепления/похолодания (исходя из всякого рода публикаций, выступлений, материалов мировых и локальных форумов, что выбрать в качестве основной идеи обмана – потепление или похолодание, система еще не решила), она не до конца осознает значение и особенно главное предназначение общества, иначе бы она не делала ставку на олигархат, в лице которого видит своего союзника, притом подчиненного союзника, на «ошейнике» которого установлено сдерживающее устройство. В последнем предположении она права: олигархат, как бы высоко ни поднялся в обогащении и какие бы сообщества ни взял под контроль, источником благосостояния в своих глобальных вариациях видит государственную систему управления, а в локальных – государство, власть и – это самое главное – государственный порядок, так как любые немыслимые богатства, впрочем, как и беспросветная бедность, возможны только в рамках той или иной системы управления.

На нынешнем этапе истории государство в сочетании с властью и олигархат в две руки закрашивают общественное пространство, т. е. мир, в котором обитает социум, в различные оттенки черного и серого, оставляя белым собственное место нахождения. Одновременно под свой воображаемый трон подкладывают кирпичи из спрессованных денежных купюр и золотых слитков в надежде на то, что однажды сумеют подняться до неимоверных и недостижимых высот. За счет чего – не так важно; возможностью для подобного возвышения могут стать всякого рода продвинутые технологии вроде роботизации, цифровизации или чего-то еще, в том числе какой-нибудь эликсир бессмертия. В их искаженном стремлением к выгоде восприятии они поднимутся так высоко, что ни одному индивиду, человеку, личности общественного порядка, а тем более этносу, нации, народу не будут доступны. Но оба субъекта забывают о том, о чем в известном мифе был осведомлен Геракл, который победил Антея, всего лишь оторвав его от земли.

4. Что происходит с миром?

Тому, что происходит с миром сегодня, уже несколько веков. Более того, с давних времен в мировой политике немалое место занимало «право силы» в связке с коварством, вероломством, хитростью и обманом. Но именно немалое место – политическое пространство в значительной степени оперировало благородством, честью, совестью, понятиями морали и т. д. Война и тогда была войной, а значит, человекоубийством как по сути, так и по содержанию, но цивилизация в целом и отдельные правители, полководцы и воины в частности обладали внутренними сдерживающими факторами, еще и потому что проливать кровь своего врага кинжалом, мечом, пикой или даже стрелой, когда неприятель умирает у человека на глазах, не то же самое, что убивать пулей, снарядами, бомбардировками с применением авиации или оружия дальнего действия на таком расстоянии, что о количестве собственных жертв пилот, офицер наведения, оператор, стартовик или расчет, управляющие запуском того или иного дальнобойного оружия могут узнать разве что из новостей.

С определенного периода – возможно, со времени крестовых походов или с началом так называемых великих географических открытий, а может быть, с наступлением техногенного века или в разные эпохи по-разному – в суть политики как мирового явления стали входить элементы предпринимательства, которое по своей сути является и торговлей, и бизнесом, и погоней за прибылью, и многим другим, изменив ее до неузнаваемости. Так или иначе, но постепенно ключевым средством политического действа стала ложь в разных формах, одеждах, масках и под разными, в том числе вполне официальными и даже академическими названиями, а то и званиями.

Примерно так, как это происходит в торговых делах; но в торговле, будучи допустимой, понятной и в определенном смысле логичной (в пределах локальной, торговой логики), ложь имеет как границы, так и сроки. В политике в отношении кого бы то ни было (субъекта – деятеля или страны) она убийственна; с позиции данного своего качества ложь может проявлять себя в разных перспективах, но нередко – в случаях наличия соответствующей материальной или силовой базы – бывает действенной в течение долгого срока. Иногда по самым разным причинам этот срок растягивается на длинную перспективу, создавая превратное впечатление вечности, хотя политический (местами и временами и физический) суицид с учетом истории многих цивилизаций/империй, не говоря о политиках, которые, действуя на поводу у лжи, выбирают для себя и своих потомков как минимум забвение, по определению неизбежен.

Но в том-то и дело, что наказание – вопрос будущего, а от того, что происходит с миром, страдают ныне здравствующие поколения. Торговая суть политики привела к тому, что из нее практически начисто исчезли понятия нравственности, морали, честности, прозрачности, место которых занято такими очевидно ложными форматами, как тот же популизм, который массово применяется и во внутренней, и во внешней политике. В сочетании со всеохватной коррупцией, разного рода манипуляциями, политиканством и монополизмом популизм действует как мина замедленного действия.

Необходимо оговориться: то, что происходит с миром, – результат деятельности отдельных представителей тех или иных стран (в основном это граждане так называемых цивилизованных государств), личностей, оторвавшихся от реальности. Глобальное людское сообщество, в силу естественных причин вовлеченное в актуальную реальность, в своем преобладающем (или подавляющем) большинстве выступает, с одной стороны, ее жертвой, с другой – безмолвным созерцателем. А это значит, что дело только с конкретной позиции в человечестве, со многих других точек зрения оно имеет прямое отношение к группе политиков и бизнесменов, возомнивших себя теми, кто знает все. Тем они и опасны: все знать невозможно, а полагать себя обладающим абсолютно полным набором знаний на свете – самое настоящее безрассудство.

Сложность ситуации в том, что сторона, которая руководит происходящим на планете, находясь за спиной у государственной системы управления и используя ее полномочия и всякие иные возможности, обладает наиболее действенными средствами не просто двойного, а множественного назначения. Обозначенная группа, расположившаяся на мировых материальных богатствах в прямом и опосредованном смысле слова, с определенного времени пришла к самостоятельному выводу (внешних причин для этого нет), что она способна спасти цивилизацию, и действует по собственному усмотрению. Система власти, в обязательства которой входит безопасность человечества, по неизвестным широкой общественности причинам действует так, словно она прямой союзник, а то и подручник данной группы. Так как, кроме государства, в мире нет никакой другой инстанции (наднациональные ведомства не в счет, так как они выступают исключительно инструментом современной политики, т. е. они не субъекты), способной и правомочной задавать соответствующие вопросы фигурантам организации рукотворных катастроф, в частности конфликтов, войн, эпидемий и всевозможных иных бедствий, практически открыто преподносимых в качестве средств спасения цивилизации (или ее «лучшей» части), то общество, точнее мировое сообщество, оказалось в положении заблудившегося в пустыне путника.

Есть расхожее выражение: «Миром правят деньги». Поскольку его можно услышать от кого угодно, включая академиков по экономическим, политическим и другим не менее важным наукам, оно превратилось в некую аксиому. Странно, но мало кто задается вопросом «почему?». Кто-то высказал очень ценную мысль, что, если по любой проблематике пять раз подряд задать вопрос «почему?», можно выйти на метафизику. В отношении обозначенного выражения трудно сказать что-либо исчерпывающее по поводу метафизики, в то же время очевидно то, что уже после первого вопроса «почему миром правят деньги?» можно выйти на правду, особенно если задавать его прямо из-за пульта управления какой-нибудь баллистической ракетой.

Не менее интересно другое: как деньги, т. е. один из множества инструментов обменных отношений, могли встать над всем человечеством как определяющий фактор? Здесь без злой силы не обошлось. Притом вряд ли в качестве таковой выступает что-то из списка смертных грехов, каждый из которых имеет физические пределы. Без подобных ограничений и ограничителей обходится одна лишь глупость, последствием действия которой может быть всеобщая катастрофа, касающаяся в том числе и ее носителей3.

Глупость нынешних власть имущих проявляется в том, что ими по разные стороны в значительной мере разведены и продолжают разводиться два по определению неразрывных концепта: интересы общества (индивида, человека, коллективов, этносов, наций, народов, мирового сообщества) и интересы государства, сторону которого составляют не только власть и бюрократия, но и (всякий раз по разным, но в каждом случае по материальным основаниям) олигархат, корпорации, институты и все остальное из этой среды.

У общества нет ни единой возможности перейти невидимую, но при этом более чем явную черту и оказаться плечом к плечу с государством, которое водит дружбу, притом чуть ли не на равных, не с тем, кто его произвел на свет (т. е. с обществом), а с частностями и частниками, т. е. с собственными производными, в том числе со своим случайно получившимся и ошибочно инкубированным выводком.

Государство, обладая всеми ресурсами и потенциалом, чтобы приблизиться к социуму или приблизить его к себе в качестве равнозначного и равноценного партнера во имя общего, а значит, и собственного будущего, увлекшись играми на стороне, банальной роскошью, второстепенными привилегиями, можно сказать, уже погрязло в пустых по сути и катастрофических по наступившим и возможным последствиям чужих деяниях и находится на грани того, чтобы воскликнуть: «Что с миром происходит?» Притом это восклицание, как и множество не менее тяжелых вопросов, оно может обратить только к самому себе.

Посредством человеческой смертности, которая максимально парадоксальным образом служит сохранению разумного вида, эволюция указывает людям на необходимость соразмерного подхода к своим (человеческим) действиям. Она ограничивает индивида в бо́льшем (в сроке жизни), чтобы тот умерял себя в малом. Возможно, через собственную эволюцию людской род когда-нибудь сможет выйти из-под влияния глупцов и перейдет на тот уровень сознания, который позволит ему оперировать более глубокими и масштабными смыслами, и сумеет заглянуть хотя бы чуть дальше своего носа. И тогда все у него будет получаться с первого раза, а не методом множественных проб и ошибок.

5. Как может быть устроен мир?

Главная проблема человеческого сообщества заключается в неравенстве. Высказывание категоричное, но тем не менее верное, если исходить из того, что неравенство, как множественное по своему контенту понятие, обладает несколькими уровнями и функционирует на большом количестве плоскостей людской бытийности. Разумеется, люди не могут быть равны по интеллекту, физическому потенциалу, психологическим особенностям и многим другим характеристикам и ресурсам. Скорее всего, эволюция когда-нибудь с этим вопросом разберется по собственным мерилам, а может быть, изначально заложенное в суть человеческого рода неравенство является одним из ее условий и предпосылок. Чуть внимательнее вглядевшись в сущность природной разности людей, можно легко убедиться, что интеллектуальные, физические, психологические и другие подобные критерии практически не сказываются на частных достижениях. Говоря точнее, умный от природы человек необязательно успешен на научном поприще; физически сильные люди могут быть на подхвате у личностей, страдающих различными болезнями; а психологическая сила часто дремлет в индивиде до скончания его века, так и не проявив себя.

Если идти по такому пути рассуждений, сопоставляя природные возможности людей с уровнем их успешности в отдельных сферах деятельности, можно, во-первых, долго блуждать в исторических дебрях, постоянно натыкаясь на особые случаи, во-вторых, тратить свое время и силы на то, чтобы выйти на общепринятое оправдание неравенства, опирающееся на разную длину пальцев одной руки. Разобраться в сути земных или океанических глубин исходя из поверхностных наблюдений невозможно и неразумно. В отношении человеческого неравенства, которое, начинаясь со своих индивидуальных форм, распространяется на коллективные вариации, а далее простирается сначала на нации, народы, а затем и на все человечество, нужно полагаться на существенно более расширенную базу данных.

Многие специалисты так и поступают. Не случайно проблема неравенства достаточно давно (минимум со времен создания мифов и сказок) не сходит с людской повестки. С возникновением гуманитарных знаний, особенно с их эволюцией в науку, немало светлых умов вкладывали усилия, чтобы, с одной стороны, понять истоки неравенства, с другой – попытаться найти какие-то пути его устранения. В разные века, исходя из того материала по особенностям данного далеко не однозначного явления, что было под рукой, некоторые мыслители просто опускали руки, ограничиваясь недосказанностями; другие выдвигали различные неприменимые на практике версии, связывая возможные варианты выхода из состояния всеобщего неравенства с мистикой, религией, чудесами или еще чем-то из такого ряда явлений; а наиболее успешные (они оказались особенно запомнившимися) упирались в утопию, сутью которой почти каждый раз выступала неявная диктатура.

Прямо сейчас в существующей действительности одна из форм такой неявной диктатуры в виде ложной по всем возможным критериям и параметрам демократии главенствует в человеческом пространстве на безальтернативной основе, под лозунгом всеобщего равенства и опираясь в первую очередь на глобальное неравенство. Даже внутри себя она в чем бы то ни было не оставляет ни единого шанса, который бы позволил возникнуть равенству, являющемуся ее фундаментальной основой. Прикрываясь формальными и имитационными качествами, демократия посредством, во-первых, фиктивного разделения властей, во-вторых, распространением своих фальшивых версий вроде парламентской, одно-, двухпалатной, прямой, косвенной, президентской, президентско-парламентской, парламентско-президентской и всяких разных других демократий монополизировала форму государственного правления таким образом, будто никакие иные виды и разновидности власти не могут быть эффективными, а то и легитимными.

Разноуровневое неравенство – очевидная сущность формальной демократии. Именно оно, обладая всей полнотой власти в мире, а значит, и в общественном пространстве, лишает человечество реального развития. Каких бы высот ни достигло общество в производстве или науке, все его изобретения, творения, шедевры благодаря как бы демократической власти оказываются в руках у людей, которые используют их для достижения собственных частных, личных, корпоративных, т. е. корыстных целей, параллельно, опять же руками демократии, добиваясь упрощения и примитивизации содержания и сути как отдельных индивидов и человеческих коллективов вплоть до народов, так и всей по множественным параметрам физически, интеллектуально, ментально и даже эмоционально и эволюционно разной людской популяции.

Ныне применяемая форма демократии, ползучим образом проникающая во все углы глобального мира, представляет собой банальную диктатуру, а кое-где и вовсе коллективную (сословную, классовую, стратовую, а нередко и корпоративную) монархию. Для внедрения реальной диктаторской формы правления нет необходимости поставить во главу власти какого-то индивида с соответствующими полномочиями или вписать диктаторство в преамбулу конституции. Парламент, какой-нибудь закрытый клуб или политбюро с неменьшим успехом могут выполнять роль диктатора.

Под словами о том, что неравенство – главная проблема человечества, имелось в виду его особое свойство, которое никогда, ни при каких обстоятельствах не допустит подлинной демократии и реального народовластия.

Вопреки сложившемуся на основе давних (Марк Антоний де Доминис4 [1560–1624]) и относительно недавних (Уинстон Черчилль [1874–1965]) высказываний о демократии как о худшей форме правления, особенно о том, что человечество лучше нее ничего не придумало, если каждый раз при формировании власти исходить из специфики общества и народа, то систем власти может быть довольно много. А универсальные формы правления несложно обнаружить в обыденной жизни и обустройстве семьи и общества. Чтобы не быть голословным, приведем элементарный как для восприятия, так и для понимания, при этом абсолютно эволюционный пример.

Исходя из того, что страна, государство, власть, как и общество в целом, существуют на фундаменте экономики, а экономика, в отношении которой функции центральной власти ограничиваются координационными действиями, происходит из низов, т. е. все производство находится в пределах муниципального (общественного) уровня, можно в особом смысле «богово», т. е. сферу политики и безопасности, отдать «богу» (значит, государству и власти), а «кесарю» (муниципалитетам, следовательно, обществу) предоставить «кесарево» – полновластное управление всем, что касается производственных вопросов, т. е. экономики, и этим образовать два вектора пресловутой «вертикали власти», один из которых направлен вниз на общество, другой – вверх к государству. И таким образом уравновесить возможности сторон так, чтобы государство было действенно в своих полномочиях, а общество – в своих, а значит, муниципальных.

Здесь в одном абзаце контурно изображено, каким образом без особых усилий и вложений можно нейтрализовать веками сложившееся неравенство между обществом и властью. Внутри данной схемы кроется множество вариаций, а если ее обогатить тем или иным историческим, научным или практическим опытом, то выйти на какие-то более или менее верные решения большого труда не составит. То же самое можно сказать о человеческом (индивидуальном) неравенстве, являющемся основой (причиной, предпосылкой, условием) всеобщего неравенства между народами, расами и государственными образованиями.

Проблема неравенства не в том, что одни умнее или белее, чернее, выше, богаче, важнее, красивее, чем другие. Дело в равенстве возможностей, которое и определяет устройство как отдельных сообществ, так и всего мира. Неравенство, являющееся результатом деяний власти (его больше некому создавать), порождает несправедливость, которая, в свою очередь, лишает человеческую мораль базовой основы и действенности, приводя к возникновению во внутреннем содержании общества тектонических разломов, по сути, ломает его. С учетом того, что вся людская бытийность, включая государственность и законность, зиждется на обществе, то сначала отдельные социумы и сообщества, затем страны и государства, а впоследствии и разумный мир обретают черты «заднего двора» в одних случаях отдельных корпораций, в других – конкретных индивидов со всеми вытекающими отсюда последствиями.

6. Как изменить мир?

Чтобы какое-либо более или менее сложное явление подвергнуть трансформации, сначала надо разобраться с тем, что оно из себя представляет. С данной позиции только кажется, что мир, в котором мы живем, как-то непонятным образом структурирован и вряд ли доступен полному пониманию. Кое в чем так и есть – сам человек, возникший задолго до того, когда он обратил на собственную персону хоть какое-то внимание (точнее, когда достиг интеллектуального уровня, чтобы в минимальной мере осознать себя), до конца не изучен ни по одному из возможных критериев. То же самое можно сказать о людских сообществах и в целом о социуме, который, с одной стороны, представляет собой сложившееся явление, с другой – словно кварковая частица, находится в постоянном движении и развитии и, в том числе по этой причине, полноценному измерению не подлежит.

Речь может идти лишь о структурном, т. е. в наиболее значительном смысле политическом изменении мира. Как раз с данной позиции он достаточно примитивен и по большому счету состоит из двух элементов: общества как основы основ и власти в качестве его производного. Еще и довольно легко воспринимается: власть, как ведущее, управляющее, правящее и руководящее начало, находится сверху; а общество, пребывая в практически полном ее подчинении, ютится снизу. Все полномочия, санкционный и силовой потенциал в обозначенной структуре принадлежат власти; за обществом числятся в основном обязанности; если у него и существуют реальные свободы или права, то они могут быть предоставлены (редко бывают получены) исключительно властью.

Единственная потенция, которой в полной мере (самостоятельно и самодостаточно) обладает социум, – это ментальность. К ней – к ее содержанию в той же степени, как и к ее сути – у власти нет доступа. Более того, подобный доступ невозможен и недостижим. В то же время ментальность, являясь определяющим фактором, выступает негласной преградой между властью и обществом. Это своего рода непокоряемый бастион. Благодаря ментальности общественное пространство может быть захвачено властью лишь до некоторых (в каждом отдельном случае разных) пределов. Распространяясь на власть, в определенной мере функционируя в том числе в ней и гарантированным образом обеспечивая обществу минимально необходимую для ограниченной независимости компетенцию, ментальность способствует сохранению некоего двоевластия в государственной системе управления.

Если исходить из масштабного подхода и учитывать возможности социума, включая их интеллектуальные, психологические, эмоциональные и физические вариации, то на современном этапе развития людского сообщества (разумной цивилизации) социум для отстаивания своих интересов обладает только одним по-настоящему действенным средством. И это все та же ментальность.

Власть располагает достаточно широким и разнообразным арсеналом, чтобы справиться с обществом на всех других полях, особенно с учетом того, что бóльшая, более качественная и эффективная часть интеллектуального, психологического, эмоционального и физического потенциала социума не просто находится в руках у власти, а принадлежит ей. Но людской менталитет в своих универсальных возможностях во всех случаях сравним с властью: чем бы власть ни обладала и ни оперировала, во фронтальном соприкосновении (столкновении) ей не дано даже сравниться с ментальностью. Именно ментальность порождает все смывающие революции, заканчивает кровопролитные войны братанием, превращает массы, толпы и населения в народы, а индивидов – каждого в отдельности и всех вместе – в полноценный ресурс.

Изложенное выше говорит о том, что у социума достаточно сил и возможностей для изменения мирового порядка, основу которого составляет двухуровневая система подчиненного общества и всевластного государства. При этом власть не только происходит из общества – по всем возможным правилам, законам, канонам, принципам, божьим наказам и человеческому порядку она является работником, нанятым обществом для выполнения воли как населения, так и нации и этноса. А по отношению к народу она всего лишь координатор: почти все инструменты, предоставленные в ее распоряжение, имеют исключительно координационное значение. Монополия на насилие, которой она обладает, опять же с позволения народа, исходит из конструктивных основ и должна служить добру в максимально конкретном, в то же время широком смысле слова.

Если уж так получилось, что властные возможности и государственные полномочия откровенным образом приватизированы, захвачены и узурпированы локальной и глобальной бюрократией, а доверие между обществом и властью (а в лице власти и государством) во многом сведено на нет, то мир должен быть подвергнут таким изменениям, чтобы по возможности, т. е. посредством масштабных реформ, возобновить союзнические отношения между обозначенными сторонами. Иначе недолго скатиться и во вражду.

Ныне у мирового сообщества есть значительные основания задавать власть предержащим вопросы по поводу того, в чем истинный смысл тлеющих и пылающих конфликтов, противостояний, войн, частных военных компаний, неимоверно огромных военных бюджетов, масштабной преступности, неравенства, бедности, малопонятных эпидемий, «неизлечимых» болезней, прививочных кампаний, коммерческой по своей сути фармацевтики, торговли людьми, оружием, наркотиками, стандартизаций, отвлекающих маневров, тайных организаций, государственных секретов, подчиненного положения науки, культуры, медицины, фондовых бирж, экономических пузырей, бесконечных эмиссий, инфляций, девальваций, дефицитов, голода, невежества, расовой политики, неоколониализма, кастовой системы в международных отношениях и многого другого.

В пылу погони за прибылью и потеряв голову от всевластия, бюрократия упустила из виду, что все придуманное, проектируемое, создаваемое в мире придумывается, проектируется и создается обществом. Государство, как и власть, ничего не производит. Данная привилегия предоставлена ему взамен на то, чтобы оно рука об руку с властью и бюрократией, используя весь возможный потенциал общества, генерировало смыслы. Исходя из того, что сегодня происходит с миром, из того же количества войн, состояния экологии, в целом миропорядка, в котором конкуренция все больше превращается в кровопролитие, не только государство, но и вся глобальная система государственного управления с поставленной задачей не справляются. Произведенные ими смыслы служат только им самим, их подручным в виде разного рода корпораций и олигархата и практически никакого отношения к общественному благу не имеют.

Чуть больше века тому назад Октябрьский переворот в России привел к череде революций по всему миру. В наше время и в существующей реальности триггером глобальной социальной катастрофы может выступить что угодно. И власти, и государству в масштабном понимании (т. е. как явлениям и структурам) должно быть известно, что в XXI в. социум способен применить не только булыжники, – он вооружен по-другому, а может вооружиться еще основательнее, и как бы далеко ни был загнан в угол, обладает знаниями и умениями, и при необходимости мало что ему помешает добраться до нужных инструментов и соответствующего арсенала.

Мир нуждается не в революциях и не в том, чтобы начинать с нового или даже с чистого листа, а в реальных реформах. Полномочия, права и компетенции общества должны быть сопоставимы с ресурсами власти и государства. Только в таком случае между ними возможно сотрудничество. При монопольной власти государства ничто не удержит бюрократию от своеволия в отношении собственных интересов, что во всех вариантах и по определению приводит к «мутным» делам. Добиться реального мира внутри человеческого сообщества можно, только уравновесив общество с властью.

7. Правила глобального мира

Если попытаться посмотреть на мировой порядок издалека – нет, не из космоса, а хотя бы с высоты птичьего полета, то может показаться, что он вполне себе структурирован, налажен и установлен с учетом большинства сторон человеческой жизни. Государства отделены друг от друга легитимными границами, народы живут по своим законам, существуют наднациональные организации, следящие за тем, чтобы все в мире происходило в рамках справедливости. Но человечество, находясь внутри этого миропорядка и непосредственно на себе ощущая все его недостатки, не может не понимать, что он только называется порядком.

Последние сотни лет людской род существует в условиях перманентной войны. То в одной, то в другой стране практически в регулярном режиме вспыхивают новые конфликты, перерастающие в вооруженные столкновения или готовые стать войной. Одно лишь это обстоятельство отвергает всякое значение миропорядка и низводит до ничтожного уровня всю его эффективность. Главные акторы глобальной политики поддерживают тлеющие конфликты в горячем состоянии, то подбрасывая в костер противостояний дрова и уголь, а то и заливая их маслом. Более того, держат как бы про запас ситуации, которые могут перерасти в те или иные формы конфликтов. И это все – во имя интересов, а если быть более точным, ради выгоды.

При рассуждениях о правилах глобального мира (у них есть много других названий – законность, легитимность, международное право, мировые стандарты, демократия и т. д.), которыми якобы руководствуется человеческое сообщество, нужно исходить в первую очередь из данных моментов. Проблема в том, что часто, а местами и временами обыденным образом весь этот миропорядок выполняет функцию некой вуали, за которой может скрываться что угодно: расизм, нацизм, фашизм, человеконенавистничество, деспотизм и многое другое, в том числе и в самых крайних формах и видах. В политологии есть понятие «двойные стандарты». В реальности политические стандарты, т. е. мерки, по которым оцениваются отдельные события, деяния, подходы, народы, этносы и все остальное, могут быть не только двойными, но и тройными или даже множественными. Если коротко, такими, какие понадобятся для реализации тех или иных интересов.

Казалось бы, существуют и функционируют Организация Объединенных Наций (т. е. ООН) со своей Ассамблеей, Советом Безопасности и с множественными вполне себе полномочными структурами, Всемирная организация торговли (ВТО), Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ) и даже ЮНЕСКО, которая как бы курирует мировую культуру. Притом все эти структуры наднациональны, а значит, никому по большому счету не подчиняются и даже действуют на консенсусной основе. Но почему-то из их решений довольно часто торчат «уши» избирательного подхода. Складывается впечатление, и небезосновательно, что кастовое восприятие стран и народов и те самые множественные стандарты входят в число неявных правил миропорядка.

Не требует никаких доказательств то, что современный мир (по крайней мере, пока) так устроен, что большинство стран, государств и этносов находятся в значительной степени в положении объектов мировой политики. Субъектность – дело избранных государств, и в основном тех, которые обладают ядерным оружием (и то не всегда). Таким образом, за формальным равенством в мировой государственной системе кроется неравенство, притом очень часто в самых отвратительных формах: одни государства считают себя вправе диктовать условия другим полноценным государствам. Здесь по логике вещей возникает несколько моментов, которые, во-первых, свидетельствуют о сущности правил глобального мира, во-вторых, говорят о возможных векторах развития человечества, в-третьих, сужают возможности как этносов, так и индивидов. И это только очевидные обстоятельства.

Неочевидные же состоят в том, что в мире, в котором правит неравенство между государствами, а значит, и народами, этническими образованиями, обществами и сообществами, невозможно равенство между индивидами. А это, превращая людей в средство и инструментарий в глобальном смысле, начисто исключает вероятность нормального развития человеческого рода. В глобальной государственной системе создается ситуация, когда одни субъекты международного права более значимы, чем другие: одни – паханы, главари, начальники, другие – подчиненные, сателлиты, приспешники, пособники; мораль, справедливость, честь, совесть, правда, а за ними и законность, право, порядок и многое другое отходят на второй, третий или десятый план, уступая место интересам и голой марже.

К сожалению, то, что описано выше, не имеет отношения к футурологии, а представляет собой действительность, притом если не в полной, то точно в значительной мере, т. е. уже сегодня на наших глазах человеческий мир, главным свойством которого является разум, сужает собственные глобальные во временнóм и пространственном смысле интересы до уровня банальной выгоды. При таком положении вещей возможность наличия каких-либо разумных и общих для всех правил исключена; и все, что под видом порядка, мировоззрения, миропонимания, идеологии или чего-то подобного предлагается сверху – наднациональными структурами, мировой политической мыслью и кем-либо еще более авторитетным, может быть только фикцией.

О ГОСУДАРСТВЕ И ВЛАСТИ БЕЗ ПИЕТЕТА

1. Роль тактики и стратегии в государственном развитии

В общественном пространстве нет структуры, которая бы справлялась с более сложными задачами, чем государство. Не потому, что оно так хочет или у него особые филантропические побуждения, – государство это делает в рамках своего функционала. Значит, занимаясь решением сложных задач с самого своего зарождения, возникновения и становления, т. е. выполняя свои обязательства, оно давно набило руку на делах, которые мало кому вообще по плечу. Правда, это одна сторона вопроса. Другая сторона в том, что государство соответствующим образом снабжено и возможностями, и инструментарием: что-то из всего этого само заработало и накопило, но бо́льшая часть потенциала предоставлена в его распоряжение обществом. Это если говорить об источнике его ответственности.

Задачи государства носят более чем дифференцированный характер. Не вдаваясь в подробности, можно сказать, что их львиную долю вполне допустимо обозначить как «текучку». Притом текучка текучке рознь, бывает, что от нее просто так не отмахнешься. На решение проблем текущего свойства уходит значительная часть сил и времени, но государство создано и существует не ради решения каждодневных бюрократических и хозяйственных задач. Главное, чем оно занимается, – это тактика и стратегия. Но если «текучку» можно поручить так называемому аппарату и забыть, так как часто она решается по стандартам и клише, то в отношении тактики и стратегии необходимы непосредственные и интеллектуальные усилия. Именно тут начинается самое интересное.

Дело в том, что как тактика, так и стратегия находятся в пространстве знаний, так как они происходят из сферы тех проблем, которые выдвигает сама жизнь. И то и другое важно, но характеризуется по-разному и по большому счету по значению. В определенных ситуациях, когда стратегия совершенна и предусматривает если не все, то многое, без тактики в определенной мере можно обойтись. Но так бывает редко, и поэтому собственную тактику государство вынуждено разрабатывать и обновлять ежедневно, примерно так, как крестьянин рассчитывает полевые работы исходя из погодных условий. Со стратегией все обстоит существенно иначе. Она составляет фундамент государственной политики, экономики, а тем более тактики, а это означает, что в нее нельзя по каждому случаю вносить коррективы (здесь нарратив излагается по возможному идеалу, чтобы не ограничивать мысль частностями, но в том-то и проблема, что стратегия может быть только идеальной или выверенной до идеала; любой недосмотр, ошибка, погрешность, не говоря о намеренном просчете при ее разработке, могут привести к катастрофе).

С тактикой у Советского Союза дела кое-как складывались, особенно если исходить из того, что тактику можно поправлять и даже редактировать, а вот его стратегия, основывавшаяся на так называемой сильной руке, смогла дотянуть только до середины 1950-х гг. (по сути, до смерти И. В. Сталина). Если оглянуться на историю, то вроде бы ничего такого катастрофического тогда не случилось, но пошатнувшееся в стратегии, в своей фундаментальной части, государство оказалось перед необходимостью сменить основной вектор собственного развития. Последствия известны. Если продолжить разговор о примерах, то президентство Д. Трампа обнажило уязвимость стратегии первой державы мира; сложно предположить, в чем, когда и в какой форме она в следующий раз проявится, но в том, что у американского государства со стратегией не все гладко, теперь можно не сомневаться.

Тактика в основном базируется на уровне рассудка и здравого смысла, по сути дела, она может обходиться (так часто и поступает) одной лишь хитростью, используя в том числе и ложь или, скажем так, «не всю правду». Притом в тактической среде нередко это может считаться доблестью. Из-за того, что тактика – дело недолгосрочное, к тому же допускает и даже предполагает взлеты и падения вместе с прорывами и отступлениями, подобного рода «недостатки», не совсем сочетающиеся с моральными принципами, воспринимаются как побочные проблемы. Они и в реальности не сильно сказываются на содержании государственных задач, и хочет того власть или нет, но посредством неразборчивой в средствах тактики как минимум ложь (что может нести с собой ложь, легко догадаться) проникает в суть стратегии и делает допустимым недопустимое.

Не всегда, но в отношении тактических или краткосрочных задач, как правило, можно обходиться и одним лишь опытом. Со стратегией в государственном исполнении такой «номер» не проходит – она в обязательном порядке и во всех случаях опирается на ум. И когда при разработке стратегии вместо ума используется, например, здравый смысл, рациональность или хитрость (примерно так, как творчество может быть подменено креативом, а талант – способностью), полученное может быть чем угодно, только не стратегией. Есть еще один технологический «фокус», которым время от времени пользуются некоторые притворяющиеся демократиями диктаторские, авторитарные и тоталитарные режимы, выдавая тактику за стратегию. Он может и удаваться, но обычно заканчивается не так, а часто совсем не так, как рассчитывалось. Все это говорит об одном: главное созидательное качество государства заключается в его интеллектуальной оснащенности (кадры решают все). Опираясь на ум и интеллект, а далее на знания и образование, уже «на этом берегу», т. е. еще не приступив к решению тактических и стратегических задач, государство обеспечивает свою действенность и эффективность. Об обратной ситуации, т. е. о том, к чему приводят непотизмы, протекционизмы и всякие иные подобные подходы, говорят примеры, которыми наша планета изобилует.

Тактику можно изобразить, т. е. заменить симулякром, а со стратегией никакое изображение не получится, она может быть настолько долгосрочной, что охватит срок жизни нескольких поколений. В то же время тактика – это порождение стратегии, т. е. ее параметры, качества, свойства определяются стратегическими параметрами, качествами и свойствами. Это только кажется, что государственная стратегия (не путать с планом), ориентированная на десятилетия, с реальной жизнью почти не сочетается и имеет с ней очень мало общего. В действительности именно она определяет как в целом тактику, так и частные характеристики и последовательность тактических задач.

По уровню взаимосвязей стратегию и тактику можно сопоставить с отношениями тактики с «текучкой». При определенных ситуациях последняя вполне может достичь значения, которое заставит отложить всякие побуждения по поводу тактического мышления. Но подобное возникает не потому, что «текучка» обладает внутренней самостоятельностью и может действовать суверенно, а по той причине, что непроработанная, несовершенная и, соответственно, неправильная государственная тактика (неважно на каком уровне, здесь речь не обязательно может идти о государственном аппарате) превращает второстепенное в важное, а иногда и важнейшее. Даже если такое происходит в течение недолгого времени, оно становится действенным как прецедент и, таким образом, вносит в государственную политику откровенный разлад.

В заключение – пара слов о том, почему тактика и стратегия государства обладают беспрецедентным значением. Ответ в некоторой мере очевиден: в отличие от общественного пространства, где действует немало незыблемых и долгосрочных факторов вроде морали, справедливости, разного рода принципов, стереотипов, убеждений, верований, в поле функционирования государства нет ничего незыблемого. В сфере эффективности и постоянстве характера своей деятельности оно ни в чем таком и не нуждается. В очень широком смысле – во внутренних и в узком смысле – в каждодневных делах государство исходит из собственной тактики, а во внешних (в предельно масштабном понимании) вопросах и долгосрочных перспективах – из стратегии. На них и опирается. Роль незыблемого в государственном пространстве принадлежит стратегии, и этого во всех ситуациях достаточно. Все остальное, включая государственную конституцию и государственный бюджет, находится в ее границах и на ней же основывается.

2. Государство как иллюзия

Когда-то очень давно общество пришло к тому, что для сохранения порядка необходимо создать некую стационарную структуру, и породило власть. Иначе говоря, власть была призвана обеспечить уже сформированный порядок: ей предшествовали не только многие общественные структуры на семейном и родовом уровне, но и устоявшаяся мораль, поведенческие принципы, ментальное пространство, стереотипы, эмоциональная сфера; более того, к тому времени социум успел накопить множество навыков и опирался на значительное число базовых традиций и обычаев. Судить обо всем этом как о чем-то примитивном некорректно – в перечне обозначенных явлений все друг другу соответствовало. Иначе и не могло быть. В обществе, как и в природе, практически во всех ситуациях одно порождает другое и одно вытекает из другого.

Для семейного и родового пространства достаточно было родительской власти, которая определяла и гарантировала порядок. Соответственно, обходясь внутренним (субъективным) устройством, оно не нуждалось в стороннем (объективном) управлении. В качестве управленческого инструмента власть понадобилась в племенном сообществе в силу усложнения общественного поля и возникновения межродовой тематики. Далее она естественным образом (примерно так, как из единственного семени вырастает дерево, а из дерева образуются сады и леса) обрела свое русло внешнего развития и глубинной эволюции.

В течение долгих эпох племенной формы существования власти ее управленческих возможностей и потенциала хватало, чтобы удовлетворить потребности общества в обеспечении внутреннего порядка и внешней безопасности. Здесь нужно учесть, что на протяжении довольно значительного времени людская популяция была сосредоточена в климатически более или менее комфортных географических широтах. По мере роста населения человеческие сообщества все чаще пересекались, встречались и, наконец, контактировали. Эти контакты, став перманентными, привели к случаям образования межплеменных союзов, со временем эти случаи учащались и порождали новые и более сложные сообщества. Происходило соприкосновение и столкновение разных, а иногда мало похожих друг на друга порядков, ментальностей, бытийностей (можно сказать, культур); сложности трансформировались в множественности, и наоборот, а это все, вместе взятое, требовало расширения обязанностей власти. По мере усложнения общественной сферы одного расширения оказалось недостаточно, понадобились и качественные коррективы. В конце концов, общество оказалось перед необходимостью строительства государства.

Важно, что в течение всего периода совместного функционирования власть и социум в буквальном смысле по природной необходимости действовали сообща. Во внутрисемейных и внутриродовых отношениях главным скрепляющим моментом выступает общая кровь – родительская власть являет собой прямое продолжение как семьи, так и рода. На уровне племенных отношений власть – это порождение социума и связана с ним, но все же по своей физической (кровь, но необязательно своя кровь) и ментальной (может состоять из других и даже чужих субъектов) сути представляет собой нечто иное. При этом общество и власть были связаны очевидными (физическими и человеческими) и незримыми (ментальными) нитями, с одной стороны, и явными и неявными договоренностями, с другой. Не вникая в подробности этой ситуации, можно сказать, что данным обстоятельством: тем, что могла состоять из представителей разных родов, власть получала некое свойство объективности. В случае с тем уровнем власти можно говорить только об управлении, так как та власть к господству никакого отношения не имела.

Господство пришло вместе с государством, оно же в итоге привязало к господству и власть, хотя возникновение государства тоже было вызвано необходимостью. Дело в том, что бóльшую часть своей биографии человечество придерживалось интенсивного подхода в отношении хозяйствования: сначала обходилось ареалом (охотники и собиратели), затем конкретной территорией (земледельцы и скотоводы-кочевники), и только тогда, когда вышло на плоскость глобальной инфраструктуры, т. е. освоило значительную часть природного пространства, стало действовать менее рачительно, обращаясь притом, как правило, к экстенсивным методам добычи и производства.

Созданием государства общество положило начало разрыву связей между собой и властью, как бы отодвинув ее от себя. Маловероятно, что в те далекие времена строительства, точнее формирования, государства можно было об этом хотя бы догадываться. Изначально идея заключалась в структурировании власти и расширении ее полномочий. Получилось так, что структура оказалась сильнее и значимее элементов самого устройства, а спустя какое-то время и вовсе превратилась в прочный каркас. Возможно, на первых порах власть имела намерение сопротивляться, но затем, вписавшись в государственную структуру и поняв, что все свои недочеты может списать на нее, успокоилась, подчинилась и в принципе полностью приняла новые (государственные) правила игры.

Как ни странно, и обществу, и власти удобна и выгодна сакрализация государства и превращение его не только в нечто огромное, бескрайнее, могучее, универсальное и мудрое, но и чистое, безгрешное, великое и священное; государство как автор и исполнитель законов восседает над всем сущим в общественном пространстве; знает лучше, обладает большим, может распоряжаться судьбами и жизнями, формирует, определяет, указывает, ведет и ведает; ему одинаково свойственны милость и справедливость; все, что создано обществом, этносом, народом или каким-нибудь индивидом, находится в его распоряжении; может карать и миловать.

Власть понять можно – она, как правая рука государства (по крайней мере, так себя ведет и так представляется), пользуется всеми благами, добываемыми из своего положения. Общество исходит из узких интересов – ему всего-то нужно чем-то оправдывать свое бессилие, тянущееся веками. С абсолютной уверенностью можно фиксировать, что общество, сразу после того как сформировало государство, лишилось всякого на него влияния. Сначала могло разговаривать с ним через ограду, затем глухой забор, а еще позже через стену, в которой все окна не более чем декорации. А с определенного времени оно не знает не только то, где государство находится, но и то, что оно из себя представляет хоть в каком-то смысле. Государство для него не более чем абстракция, а то и вовсе иллюзия5; примерно так, как тот призрак, который, чтобы дать знать о себе, время от времени дует на занавески или звонит в колокола.

На долю общества, которое одно во всем виновато по причине своей недальновидности, беспринципности, лени, невежества, политической слепоты и гражданской глухоты, выпало бессилие, в котором оно заключено, судя по всему, на долгие годы. Все, о чем оно осведомлено в отношении своего главного изобретения и производного, ему ведомо со слов власти. Для социума яснее ясного: «государство (кем бы и чем бы оно ни являлось) и власть действуют заодно – зарабатывают вместе и едят вместе; ждать от них что-нибудь хорошее – дело бессмысленное; но если мне что-то путное перепадет с их стола, то это как с паршивой овцы хоть шерсти клок».

На таком или примерно подобном восприятии и строятся взаимоотношения главных акторов мирового пространства, в конфигурации которого государство и власть обладают статусом хозяев, а общество находится в положении обслуживающего персонала настолько плотно и очевидно, что у первых все чаще появляются мысли о том, не пора ли его уволить или чем-нибудь (именно так) заменить.

3. Империи

Суть всякого явления проистекает из его внутренних целей и задач. В этом империи ничем не отличаются от других политико-экономических феноменов. В своей способности к мимикрии (могут притвориться не только союзом, альянсом, добровольным объединением, федерацией, конфедерацией, но и «родным отцом» и «родной матерью») они намного опережают традиционные государства. У империй больше возможностей во всех сферах политической и экономической деятельности. Сложно в деталях описать то, как было когда-то, но примерно так, как посредством изучения застрявших в истории племен мы изучаем прошлые стадии развития человеческой цивилизации, нам доступны выводы в отношении былых империй исходя из характеристики их нынешних подобий.

Цели и задачи империй не изменились, точнее, они претерпели определенные трансформации по форме и содержанию, но их суть осталась прежней. Расширившиеся технико-технологические (в широком смысле, т. е. включая психо-, экономико- и политико-технологические) возможности позволили современным империям обрести другой размах, другое значение и иную значимость.

Прежние империи многовековой давности, особенно те, которые исторически относятся к языческим временам, были заинтересованы в захвате чужих пространств по совсем скромному, но важному числу причин. Во-первых, бóльшая территория означала соответствующую налогооблагаемую базу, во-вторых, значительный (имперский) авторитет и, в-третьих, безопасность (существовали и другие похожего рода факторы, но они были достижимы и на уровне государственной формы правления). Расчеты почти никогда не оправдывались (ни одной древней империи не сохранилось), рано или поздно какой-то имперский механизм давал сбой, который приводил к краху и, как правило, исчезновению еще недавно мощнейшей империи с глобальной или региональной политической сцены. Большая территория требовала должного внимания (охраны), значительному авторитету сопутствовали адекватные ему расходы, а с безопасностью редко что-то получалось – всевозможные санитарные кордоны и буферные зоны нуждаются в точно такой же защите, как и основная (изначальная) территория.

До каких бы размеров ни дорастали и какого бы могущества ни достигали, империи сохраняют в себе родовые (первоначальные) свойства государства. В сущности, это те же государственные образования с некоторыми гипертрофированными физическими характеристиками и возможностями. Как бы ни менялось устройство империи, ее внутренний (несущий) каркас остается прежним. Нагрузка расширившегося функционала распределяется по насаженным на прежний фундамент структурным элементам (перегородкам), и таким образом достигается некая (всегда шаткая) устойчивость: не все захваченное прививается, а нередко новые элементы находятся в состоянии перманентного отключения (норовят отвалиться). По свидетельству истории, еще ни одной империи не удавалось добиться оптимальной устойчивости. Любые формы правления, на что бы они ни опирались, уязвимы по одной довольно простой причине: империя – это во всех случаях насильственное объединение этносов и народов (сообществ), т. е. она рукотворна (значит, неестественно – других не бывает; всевозможные «исторически сложилось» – политические установки, и ничего другого из себя не представляют), следовательно, империя (как и любое традиционное государство) ни по одному своему параметру не может совпасть с таким сложнейшим явлением, как сообщество социумов. Здесь демократия или социализм так же бессильны, как всякие «вертикали»-«горизонтали».

А те самые родовые свойства, присущие империям изначально, – тех времен, когда они были традиционными (обычными) государствами, носят другие виды уязвимости, связанные с взаимоотношениями индивида и власти (парадоксальные как по содержанию, так и по сути субъектно-объектные отношения между двумя субъектами), к которым как нельзя лучше подходит определение «вечные». Перевод подобных отношений на уровень партнерских с определенной долей вероятности устранит уязвимость, но это доступно (и то за счет огромного труда и при обоюдном желании) в сфере тех государств, которые имеют дело с одним (консолидированным) обществом. Здесь соответствующий вывод можно сделать с учетом того, что любое общество –сумма сообществ, следовательно, на подобный перевод получится выйти при определенных обстоятельствах и только на какое-то время.

У империй, противопоставляющих (именно так) себя множественному социуму, каждый элемент которого обладает собственной этнической ментальностью, таких возможностей нет. Потому и они постоянно озабочены упрощением сути общества (народов, этносов) посредством всяких ассимиляций, пустых и бесперспективных унификаций, стандартизаций, роботизаций или созданием новых общностей. Тут явно не достает понимания, что тот же этнос (не говоря о народе) силен своей внутренней множественностью и сложностью, т. е. теми характеристиками, которые нельзя ни передать, ни пришить никакой общности.

С возникновением религий, проповедующих монотеизм (у иудаизма были кардинально иные, более узкого направления задачи, а вот христианство и ислам в этом преуспели), у империй начался своего рода «золотой век». В виде единобожия они получили нечто объединяющее и цементирующее на вечное пользование, к тому же – как бы объективное и находящееся вне политического поля. Не случайно эту особенность монотеистических религий первым узрел римский император Константин, который, уступив часть своей неограниченной власти, приобрел гораздо бóльшую власть и таким образом включил в систему имперских ценностей идеологию. С тех пор идеология выступает имманентным свойством всех империй; одно время ее роль безоговорочно принадлежала верованиям, но с развитием науки и доступностью образования, соответственно, и знаний одной лишь религии для обеспечения хотя бы элементарных форм социальной консолидации не хватает. В ход идут различные учения и доктрины, из которых формируются идеологии как столпы империй. Так же поступают обычные государства, но в имперском исполнении идеология должна носить глобальный характер и касаться не только завоеванных земель и народов, но и этносов и территорий, на долю которых выпало более чем сомнительное «счастье» оказаться в так называемых «сферах влияния» империй.

Империи не брезгуют и деструктивными учениями. Обычному государству, ответственному перед одним, к тому же собственным народом, незачем оперировать негативными стереотипами и разрушительными концепциями. При необходимости оно может рассчитывать и на понимание со стороны социума и даже солидаризоваться с ним. Империям же приходится иметь дело с крайне дифференцированными сообществами. Из-за нехватки сил и интеллекта на то, чтобы управлять, часто они пытаются руководить. Но так как руководство разнородными сообществами непросто, империи берут на вооружение и используют в качестве обыденного инструмента всевозможные лживые, но при этом весьма действенные реакционные воззрения, убеждения и теории, как расизм, шовинизм, сегрегация и различного рода этнические и социальные фобии. Не потому, что по-другому никак, а по причине того, что иначе сложнее; еще и времени не хватает, ведь править по-другому означает договоренности, притом в перманентном режиме, а в случае с империями договоренности еще и со своими «чужими» («инородцами», «иноверцами», «туземцами»).

Империи – вечные заложники своих внутренних проблем, но поскольку у внутренних проблем по определению решения нет, они (империи) ориентированы на внешнее пространст

...