Читать бесплатно онлайн книгу  Аромат нашей памяти

автор Анна Делман

Оглавление

Глава 1. Белый шум

За сутки до свадьбы Агата Ветрова нарушила главное правило парфюмера: она смешивала запахи, полагаясь не на расчёт, а на сердце. В её маленькой лаборатории, спрятанной в мансарде старого особняка на Мясницкой, царил творческий хаос. Сотни флаконов из тёмного стекла теснились на полках, словно молчаливые свидетели её любви. Сквозь приоткрытое окно врывался июльский воздух — густой, липовый, чуть пыльный, — но Агата его почти не замечала. Сегодня её мир сузился до трёх ароматических молекул, которые должны были стать венцом всего.

Этот аромат она задумала не как свадебный подарок — как исповедь. Завтра она станет женой Даниила Рихтера, нейробиолога с глазами цвета грозового неба и руками, которые умели чувствовать тоньше любого хроматографа. И она хотела, чтобы в день их клятвы на её коже звучал он. Не абстрактные белые цветы и мускус, не сладкая ваниль невест — он. Тот самый запах, в который она влюбилась раньше, чем в его голос.

Агата взяла блоттер с верхней нотой.

Мандарин. Сочный, солнечный, с едва уловимой горчинкой цедры. Она вспомнила, как однажды зимой Даниил принёс в лабораторию спелые мандарины — просто так, без повода. Он чистил их пальцами, и по всему этажу нейробиологии расползался безумно живой, искристый запах, заставлявший аспиранток выглядывать из-за пробирок. «Это чтобы ты не забывала, что химия бывает вкусной», — смеялся он. Тогда Агата впервые поняла, что пропала.

Капля эфирного масла упала на белую полоску бумаги. Пирамида начинала дышать.

Второй слой — сердце аромата — требовал дерзости. Она выбрала морскую соль. Не приторный акватический аккорд, а настоящий холодный бриз, озоновый и солёный, как ветер на их первой совместной конференции в Калининграде, где они сбежали с лекций на пустынный пляж, и Даниил впервые взял её за руку. Агата долго билась над этой нотой: соль в высокой концентрации звучала агрессивно, разрывала композицию. Но потом она догадалась смягчить её каплей абсолютного настоя фиалкового корня — так появлялась влажность, свежесть только что сорванного с волны бриза.

Третья нота. База. Основа, на которой всё будет держаться.

Кожа.

Не кожаные сумки и перчатки, не грубый дёготь — тёплая, живая кожа любимого мужчины. Агата закрыла глаза и представила, как утыкается лицом в ямку у основания его шеи, туда, где пульс бьётся ровно и сильно. Как пахнет его кожа после душа, после сна, после любви — немного сандалом, немного мускусом, но главное — им. Эта нота была самой сложной. Пришлось синтезировать её вручную из трёх разных компонентов, добавляя по микролитру, пока наконец блоттер не запел.

Мандарин. Морская соль. Кожа.

Верхняя радость, сердечная глубина, шлейф вечности.

Агата соединила готовую композицию в прозрачном стаканчике, разбавила спиртом, вдохнула — и на глаза навернулись слёзы. Это был не просто аромат. Это был портрет. Она назвала его «Objet trouvé» — «найденная вещь», как в искусстве. Потому что когда-то она нашла его случайно, в толпе, в шуме, и узнала раз и навсегда.

Она бережно перелила духи в два крошечных стильных флакона ручной работы из матового стекла. Один — для себя, на завтра. Второй — для него, навсегда. Положила их в шкатулку, обитую бархатом, и захлопнула крышку.

В тот же вечер они встретились на парковке возле ресторана, где должна была пройти репетиция ужина. Даниил вышел из машины — взъерошенный после операционного дня, в мятой рубашке, но с тем самым мандариновым теплом в уголках губ. Он поцеловал её в макушку:

— Нервничаешь?

— Немного. Но я закончила. Он готов.

Даниил не спросил, что «он». Он всегда понимал её без лишних слов. Потому что сам жил в мире невидимых глазу связей, где синапсы вспыхивают, как падающие звёзды.

Они сели в машину. Агата держала шкатулку на коленях, как величайшую драгоценность. В салоне пахло кожей сидений и его одеколоном — тем самым, наивным, масс-маркетным, который он покупал по привычке, не предавая значения. Она снисходительно улыбалась, зная, что завтра он наконец услышит себя настоящего.

Выехали на Садовое. Вечерело. По радио играл Шопен, ноктюрн №2 — Даниил обожал его за якобы доказанное влияние на рост нейронов. Агата смотрела в окно на плывущие огни и думала о том, что счастье — это вот так: ехать вперёд, в лето, с запахом будущего на коленях.

Она не заметила, откуда появилась та машина.

Чёрный седан, визг тормозов, чужой, дико-красный свет фар в лобовом стекле. Даниил успел вывернуть руль — рефлекс нейрохирурга, но центробежная сила уже понесла их в кювет. Агата услышала свой собственный крик, глухой удар металла о дерево, звон разбитого стекла.

И запах.

В первые секунды после удара в салоне смешалось всё. Бензин, нагретый асфальт, кровь — у неё рассечена бровь, — и дикая, невыносимая симфония раздавленной шкатулки. Оба флакона лопнули. «Objet trouvé» выплеснулся ей на колени, на платье, в воздух. Он звучал не так, как надо, — слишком громко, слишком спиртово, — но он был последним, что она уловила.

Мандарин. Морская соль. Кожа.

Её крик оборвался. Агата провалилась в темноту, и, уходя, она чувствовала, как аромат — их аромат — вытекает из осколков и растворяется в мире, которого у неё больше не будет.

Она очнулась в тишине, которая не имела запаха.

Белая комната. Белый потолок. Белые трубки, тянущиеся к её руке. Агата попыталась вдохнуть и не узнала воздух. Он не был стерильным. Не был больничным. Он был никаким.

В горле заклокотал панический всхлип.

— Тише, тише, — медсестра склонилась над ней, зашелестела простынями, и от этих движений не поднялось ни единой молекулы запаха: ни крахмала, ни хлорки, ни пота.

Агата отшатнулась, замотала головой, разрывая пространство. Она втягивала воздух короткими, судорожными глотками, словно выброшенная на берег рыба, но ничего не происходило. Мир стал плоским, как фотография, лишённым глубины и объёма. Не было больше фона. Только картинка.

Пришёл врач. Говорил что-то про черепно-мозговую травму, про отёк, про обонятельные нервы. Слова вспыхивали и гасли, не доходя до сознания. Она поняла только одно:

— Аносмия. Полная потеря обоняния. Обратима ли — пока неизвестно.

Агата засмеялась. Это был страшный, рваный смех. Парфюмер без носа. Художник без красок. Скрипач без слуха.

Она не спросила про Даниила. Не потому что забыла — потому что знала: если она сейчас спросит и окажется, что с ним что-то случилось, она не выдержит. Лучше пустота. Лучше белый шум.

Но он пришёл сам.

Через час, или через вечность — время в белой комнате текло иначе. Даниил вошёл, и она узнала его по шагам, по ритму дыхания, но не по запаху. Его кожа больше ничем не пахла. Он был как бесплотный призрак. Агата посмотрела на его лицо — бледное, с глубокими тенями под глазами, с багровой ссадиной на скуле, — и не смогла заплакать. Потому что даже собственные слёзы не имели вкуса.

Он сел на край постели, взял её руку в свои. Она видела, как его пальцы дрожат. В горле у него стояли слова, но он не произносил их. Может быть, ждал, что она заговорит первой.

И она заговорила.

— Я больше не чувствую даже тебя, — голос был чужим, металлическим, словно из-под воды. — Понимаешь? Я не чувствую тебя. Вообще. Ты есть, но тебя нет.

Даниил сжал её ладонь крепче, поднёс к губам, выдохнул что-то горячее и мокрое, но Агата не ощутила даже температуры. Только давление.

— Агата, послушай. Мы справимся. Я подниму все связи, мы найдём лучших специалистов. Я сам…

— Нет.

Она выдернула руку.

— Не надо. Уходи.

Он застыл, и впервые за эти несколько минут она увидела в его глазах не скорбь, а страх. Страх потерять её не физически — это уже случилось, — а навсегда.

— Агата…

— Между нами ничего не осталось, Даниил. Совсем ничего. Я — пустая. Меня нет. И нас нет.

Каждое слово давалось с трудом, как будто она выдирала их из своего тела. Но она знала: по-другому нельзя. Пока он здесь, пока он держит её за руку и верит, что можно вернуть тот мир, — она будет помнить, что потеряла. А помнить, не чувствуя, — это агония. Лучше отрезать. Лучше убить всё сразу, чем смотреть, как оно умирает медленно.

Даниил поднялся. Его силуэт в проёме двери был последним, что она видела осмысленно. Потом щёлкнул замок, и белая комната сомкнулась вокруг неё, словно склеп.

Агата осталась одна.

Она закрыла глаза и попыталась представить себе запах мандарина, морской соли и тёплой кожи. Но в голове стоял только белый шум — ровный, безжалостный, оглушительный в своей тишине.

Тот аромат, что она создала для их свадьбы, так и остался лежать в разбитом флаконе на дне кювета, смешанный с дождём и кровью. И никто на земле, даже гениальный нейробиолог Даниил Рихтер, не мог его вернуть.

Глава 2. Безвкусная жизнь

Спустя четырнадцать месяцев после аварии Агата Ветрова могла с закрытыми глазами определить, из каких ингредиентов составлен любой аромат. Она знала молекулярные массы, процентное содержание абсолютов, рекомендованное время мацерации и географию сырья. Её пальцы безошибочно находили нужный флакон на полке, а язык — единственный мышечный орган, не утративший памяти, — легко произносил слова, от которых клиентки замирали с приоткрытыми ртами.

«Слышите этот альдегидный всплеск? Он как шампанское в хрустале — колкий, праздничный, обещающий. А в сердце — роза столистная, выращенная на плато Грасс, где туманы ложатся на лепестки ровно в пять утра. И шлейф… О, шлейф — это белая замша, нагретая солнцем. Хотите примерить?»

Она не слышала ровным счётом ничего.

Её мир молчал. Но она давно научилась притворяться.

Бутик «L’Air du Temps» располагался в Старомонетном переулке и входил в пятёрку лучших нишевых парфюмерных пространств Москвы. Сюда не заходили случайно: на двери висел бронзовый молоточек, а запись велась за две недели вперёд. В интерьере царила аскетичная роскошь — серый шёлк стен, световые колонны из оникса, хрустальные колбы с ароматическими эссенциями, висящие на тончайших тросах, будто застывшие капли дождя. Здесь не было витрин в привычном смысле: каждому клиенту подбирали аромат вручную, словно лекарство.

Агата ненавидела это место всей душой.

Но работать больше было негде. Вернее, она сама запретила себе искать другой путь. Когда-то она была восходящей звездой российской парфюмерии — её моноароматы заказывали частные коллекционеры от Парижа до Токио, а формулу «Зимней вишни» выкупил японский концерн за сумму, позволившую ей открыть собственную лабораторию. Теперь же она стояла за консультационным столиком в чужом бутике и с профессиональной улыбкой продавала то, что создали другие.

Хуже того — то, что она не могла оценить.

В то утро воздух за окном обещал майскую грозу. Агата видела, как тяжелеют тучи, как вздрагивают листья на липах, но не слышала ни влажности, ни озона, ни приближающегося дождя. Только белый шум. Ровный, бесконечный, как радиопомеха в пустом эфире.

В десять часов звякнул колокольчик — первая запись.

Вошла женщина лет сорока пяти, в дорогом кашемировом пальто, пахнущем, как догадывалась Агата, сигарами и чужим парфюмом (слишком сладким, восточным, клинически вызывающим мигрень). Женщина нервно теребила замок сумки и оглядывалась с видом человека, который привык, что его вкусам не доверяют.

— Мне нужно что-то на благотворительный вечер, — заявила она, опускаясь в кресло напротив Агаты. — Но ничего цветочного. Цветы меня старят.

Агата кивнула, извлекая из памяти техкарту. «Клиент: возраст 45+, запрос на статусный вечерний аромат, исключены белые цветы, иланг-иланг, альдегидная группа». Её пальцы пробежали по шкале внутреннего каталога.

— Попробуйте шипр, — мягко предложила она, протягивая блоттер из тёмного стекла. — Бергамот, лабданум, пачули. Классика, которая не подчиняется возрасту. В этом флаконе есть нота мха, собранного вручную на скалах Корсики, — она создаёт эффект влажной земли после дождя. Благородно и чуть опасно.

Женщина вдохнула, и её лицо дрогнуло — то ли от удивления, то ли от сомнения.

— Пахнет старухой.

«Нет, — мысленно произнесла Агата, — пахнет деньгами и хорошим вкусом, просто ты привыкла к химическим леденцам из масс-маркета».

— Давайте добавим немного дыма, — она не подала виду, что задета. — Есть потрясающий ладан — церковный, суровый, но в сочетании с кастореумом он даёт почти животное тепло. Вы будете пахнуть не стариной, а вечностью.

Она достала второй флакон, смешала на отдельном блоттере две капли, подала. Женщина втянула воздух.

— О… Это уже интересно.

Агата смотрела на её расширившиеся зрачки и знала: продажа состоялась. Она не чувствовала ни бергамота, ни лабданума, ни мха, ни дыма. Она просто помнила эти запахи так яростно, так анатомически точно, что могла описать любой из них с закрытыми глазами.

Память заменяла ей рецепторы.

Через пятнадцать минут женщина ушла, унося в бумажном пакете флакон за шестьдесят три тысячи рублей. Агата закрыла за ней дверь и на мгновение прижалась лбом к холодному стеклу.

Год и два месяца. Четыреста двадцать шесть дней без запахов.

Сначала она думала, что сойдёт с ума. Что мозг взорвётся от недостатка стимулов, на которых держалась вся её личность. Первые три месяца она провела в клинике, проходя бесконечные курсы дексаметазона и гипербарической оксигенации. Врачи разводили руками: обонятельные луковицы не повреждены, нейронные связи сохранены, но мозг блокирует сигналы. Психогенная аносмия. Редкий случай, когда травма физическая, а отказ — психический.

«Вы потеряли обоняние не потому, что повредили нервы, — объяснил пожилой профессор, разглядывая её МРТ-снимки. — Вы потеряли его, потому что подсознательно не хотите больше чувствовать. Слишком больно. Ваш мозг защищается от травмы, с которой вы не справились».

Агата тогда рассмеялась ему в лицо. Но через месяц, перестав отрицать и начав слушать себя, поняла: он прав.

Она не хотела чувствовать мир, в котором не было Даниила.

В первые дни после выписки она ещё пыталась представить себе запахи. Ложилась в постель, закрывала глаза и рисовала в воображении мандарин, соль, нагретую кожу. Но каждый раз на пике этого усилия перед ней вставало его лицо — искажённое болью и непониманием, — и всё проваливалось в чёрную дыру. Тогда она прекратила попытки.

Проще было забыть.

Проще было жить без вкуса, без запаха, без прошлого.

Она оставила лабораторию, переехала в съёмную квартиру-студию на окраине, распродала почти всё оборудование и устроилась консультантом в «L’Air du Temps», где и познакомилась со своим новым наказанием: продавать ароматы, которых не слышишь, людям, которые не понимают.

К двенадцати часам бутик опустел. Между записями образовалось окно — редкая удача. Агата прошла в крошечную подсобку, включила электрический чайник и села на жёсткий стул, глядя в одну точку.

Еда давно стала для неё абстракцией. Она питалась по расписанию, сверяясь с диетологическими таблицами, но не получала ни капли удовольствия. Кофе без запаха — просто бурая вода, горячая и горькая. Хлеб — текстура, не более. Яблоко — мокрый картон с хрустом. Когда она откусывала кусок, её мозг додумывал вкус по памяти, но это походило на чтение меню вместо ужина.

Она сделала глоток чая и поморщилась. Не от вкуса — от мысли, что так будет всегда.

— Агата Владимировна, к вам курьер, — заглянула администратор Леночка, хлопая накладными ресницами. — Говорит, лично в руки.

Агата встала, поправила воротник шёлковой блузы — униформа требовала элегантности, — и вышла в зал. Молодой парень в серой униформе протянул плотный конверт без опознавательных знаков.

— Распишитесь здесь.

Она чиркнула ручкой, разорвала бумагу. Внутри лежал тонкий научный журнал. «Нейробиология и когнитивные науки», выпуск за апрель. На титульной странице — коллаж из микрофотографий нейронов, переливающихся изумрудным и золотым, словно драгоценные камни.

И фамилия главного автора на обложке.

Рихтер Д. А.

Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Агата опустилась в ближайшее кресло, чувствуя, как немеют пальцы. Она не открывала журнал — она просто смотрела на фамилию, и в ушах поднимался тот самый белый шум, который преследовал её с момента пробуждения в больнице.

Даниил Александрович Рихтер.

Её бывший жених. Нейробиолог, чьи руки когда-то держали её лицо, когда он целовал её в лоб и говорил: «Ты — мой главный эксперимент, который я никогда не закончу».

Прошло больше года с тех пор, как она выгнала его из палаты. Больше года, как он перестал звонить, писать, искать встреч. Агата знала от общих знакомых, что Даниил ушёл из клинической практики, основал собственную лабораторию и с головой погрузился в исследования нейропластичности. Говорили, он сделал какой-то прорыв. Говорили, им заинтересовались западные инвесторы. Говорили разное — она старалась не слушать.

Но сейчас он стоял у неё в руках. Бумажный, плоский, пахнущий типографской краской, которую она тоже не чувствовала, но помнила.

Агата открыла журнал. Статья занимала четырнадцать страниц с графиками, томограммами и диаграммами. Название звучало сухо: «Стимуляция регенерации обонятельных нейронов методом направленной эмоциональной реактивации памяти». Она пробежала абстракт — ничего не поняла в терминах, — и вдруг замерла на последнем абзаце введения.

«Настоящее исследование посвящается женщине, которая научила меня чувствовать. Без неё этот проект никогда не был бы начат. Без неё он не имеет смысла».

Чай остыл в кружке. Бутик молчал. За окном пошёл дождь — Агата видела косые струи, разбивающиеся о мостовую, но не слышала влажного асфальта.

Она перечитала посвящение трижды.

«…женщине, которая научила меня чувствовать».

Это была не сентиментальность. Это была не фигура речи. Даниил никогда не бросался словами. И если он публиковал такое посвящение в рецензируемом научном журнале — значит, за ним стояло что-то реальное. Что-то, что имело отношение к её диагнозу.

Агата отложила журнал и подошла к окну. Дождь усиливался, барабанил по стеклу, но она не слышала даже его. Она смотрела на размытые огни проезжающих машин, на людей, спешащих под зонтами, и впервые за четырнадцать месяцев разрешила себе подумать о нём не с болью, а с вопросом.

Что, если он нашёл способ?

Что, если её мозг, заблокировавший обоняние, можно разблокировать?

Она вспомнила его лицо в палате. Вспомнила, как дрожали его пальцы, когда он сжимал её руку. Вспомнила, как он сказал: «Я сам…». И как она оборвала его на полуслове.

Тогда она думала, что спасает его от себя — пустой, сломанной, лишённой дара. Теперь же, глядя на статью, она понимала: он не сдался. Всё это время, пока она пряталась в бутике и делала вид, что жива, он искал ключ.

И, возможно, нашёл.

Агата схватила телефон. Контакты, поиск. «Даниил». Пальцы зависли над экраном. Она не стирала его номер — просто переименовала в «Д.А.» и спрятала в архив. Теперь он снова горел на дисплее, как обвинение.

Она не нажала «позвонить». Вместо этого открыла браузер и вбила в поиск: «Лаборатория InSense Рихтер».

Страница загрузилась мгновенно. Минималистичный сайт, фотография хай-тек здания в районе Сколково, перечень услуг: диагностика когнитивных нарушений, нейрореабилитация, экспериментальные протоколы. И в самом низу — отдельная вкладка: «Терапия обонятельных расстройств».

Регистрация пациентов — открыта.

Агата выключила телефон и долго сидела в тишине. Внутри неё боролись два голоса. Первый — голос гордости, тот самый, что заставил её выгнать Даниила, — нашёптывал: «Ты сама поставила точку. Не смей возвращаться. Ты будешь жалкой». Второй — голос отчаяния, тот, что просыпался каждое утро в мире без запахов, — кричал: «Если есть хоть один шанс, ты обязана его использовать. Даже если это унизительно. Даже если он тебя ненавидит».

Дождь кончился. Сквозь облака пробился бледный майский луч, и стекло на мгновение вспыхнуло золотом. Агата подняла глаза и встретилась с собственным отражением — бледная женщина с собранными в строгий пучок волосами, с идеальным макияжем и мёртвыми глазами.

Женщина, которая пахнет ничем.

Она встала, расправила плечи и набрала номер, указанный на сайте.

Гудок. Второй. Третий.

— Лаборатория «InSense». Слушаю вас, — ответил спокойный женский голос.

— Здравствуйте. Меня зовут Агата Ветрова. Я бы хотела записаться на консультацию к доктору Рихтеру. По поводу терапии обонятельных расстройств.

Пауза. Пощёлкивание клавиш.

— Ветрова, верно?

— Да.

— Вам назначено на четверг, одиннадцать утра. Пожалуйста, возьмите с собой все медицинские документы, включая МРТ-снимки и заключения неврологов.

— Спасибо.

— Всего доброго.

Короткие гудки. Агата опустила телефон на столик и впервые за день глубоко вдохнула. Воздух всё ещё молчал, но теперь в этом молчании ей слышалось не отчаяние, а ожидание.

Она не знала, что скажет Даниилу. Не знала, захочет ли он вообще её видеть после того, как она с ним обошлась. Не знала, сработает ли его терапия.

Но она знала одно: если она сейчас не сделает этот шаг, то останется в белом шуме навсегда.

До четверга оставалось три дня.

Глава 3. Ледяная встреча

Корпус «InSense» вырастал из земли неожиданно, как мираж. Среди пасторальных перелесков и аккуратных газонов Сколково, где каждый квадратный метр дышал стартаперским оптимизмом, лаборатория Даниила Рихтера выглядела инородным телом: куб из тонированного стекла и антрацитового бетона, лишённый архитектурных излишеств. Никаких вывесок, никаких ярких акцентов. Только серебристая табличка у входа с лаконичным логотипом — стилизованная молекула, расходящаяся синаптическими вспышками.

Агата стояла перед центральным входом уже семь минут.

Четверг выдался солнечным, почти жарким для середины мая. Ветер приносил запахи молодой листвы и нагретой земли — она знала это умозрительно, как знают о существовании далёких галактик. Её собственный мир оставался стерильно беззвучен. Она надела тёмно-синий костюм, слишком строгий для её прежней себя, и собрала волосы в тугой узел. Никакой косметики, кроме тонального крема. Никаких украшений, кроме серебряной цепочки с крошечным кулоном — единственной вещью, которую она не смогла выбросить после аварии.

В руках — папка с медицинскими документами. МРТ-снимки, заключения, анализы. Вся её поломанная жизнь, упакованная в матовый пластик.

— Вы проходите или медитируете? — раздался голос за спиной.

Агата вздрогнула и обернулась. Высокий мужчина в безупречном сером костюме, с планшетом в руке, смотрел на неё с лёгкой иронией. Лет тридцать пять, короткая стрижка, очки в тонкой оправе — типичный менеджер от науки.

— Прохожу, — сухо ответила она. — Просто собиралась с мыслями.

— Понимаю. Доктор Рихтер — не самый простой человек для первой встречи. Я Дмитрий, директор по развитию. Вы, полагаю, Ветрова?

— Да.

— Отлично. Вас ждут. Прошу за мной.

Они миновали турникет, где охранник сверил её паспорт с каким-то списком, и вошли в просторный атриум. Внутри здание оказалось полной противоположностью суровому фасаду: много воздуха, живые растения в огромных кадках, стеклянные перегородки, за которыми угадывались лабораторные боксы. Преобладали оттенки белого, серого и тёплого дубового дерева. Где-то на границе слышимости гудел климат-контроль. Пахло, догадалась Агата, озоном и антисептиком — стандартный больничный коктейль, который она не могла уловить.

Пространство жило своей жизнью. Мимо прошли двое ассистентов в белых халатах, увлечённые каким-то спором о ретикулярной формации. Девушка с пучком рыжих волос несла штатив с пробирками, балансируя им, как копьём. За стеклянной стеной слева кто-то сидел в кресле с электродами, опутывающими голову — шла диагностика.

Всё это было чужим, научным, почти инопланетным. Агата чувствовала себя растением из другой климатической зоны, случайно попавшим в орхидариум.

Дмитрий вёл её длинным коридором, объясняя устройство лаборатории, но слова проходили сквозь неё, не задерживаясь. Она думала только о том, что с каждым шагом приближается к человеку, которого год назад вычеркнула из своей жизни.

— Вам сюда, — Дмитрий остановился у массивной стеклянной двери с матовой гравировкой: «Д. А. Рихтер, отдел нейрокогнитивных исследований». — Он примет вас лично. Удачи.

Дверь скользнула в сторону автоматически.

Агата переступила порог — и замерла.

Кабинет был огромным, но аскетичным до спартанства. Никаких дипломов на стенах, никаких семейных фотографий — только трёхмерная голограмма человеческого мозга, парящая над рабочим столом, да книжные полки, заставленные справочниками и журналами. Окна от пола до потолка выходили на искусс