Читать бесплатно онлайн книгу  Свет той двери

автор Наталья Тергуева

Оглавление

Вместо предисловия:
Женский портрет на фоне судьбы

Дорогой читатель!

В твоей руке книга о той, кто держит мир, когда он погружается в хаос. О той, чей голос звучит в каждой истории, даже когда рассказ ведётся от мужского лица. Она — искательница истины, хранительница очага, жертва страсти, мать, готовая на всё, и та, кто зажигает свет в чужих душах.

Этот сборник — о Женщине.

Семь историй. Разные судьбы: от маленькой Дуни, пережившей войну, до актрисы, сгоревшей в огне собственного таланта. За каждым образом стоит великая тайна — тайна женского сердца.

В нём — сила и уязвимость, способность любить беззаветно и мстить отчаянно. И одна невысказанная правда: свет в этом мире держится на женщинах, которые не гасят его внутри себя. Свет, что дарит надежду, и дверь, за которой начинается новая жизнь. Впустите его в свое сердце.

Этот сборник — о Выборе. Именно он определяет всю дальнейшую жизнь. Выбор между долгом и чувством, между прошлым и будущим, между жизнью и смертью. Героини историй постоянно стоят на распутье. И зачастую только женская мудрость и интуиция помогают им сделать единственно верный шаг, даже если он кажется нелогичным или страшным.

Этот сборник — приглашение. Приглашение вам пройти по следу женской судьбы, почувствовать ее пульс, услышать ее безмолвный крик и разделить ее тихую радость.

И пусть книга станет тихим голосом: «Ты не одна. У тебя ещё есть время».

Сухари

Моей бабушке, Евдокии Михайловне, посвящается

Солнечный майский день. По дороге домой Иринка забежала к бабушке: мама велела проведать.

— Привет, ба! — крикнула она с порога.

Бабушка на кухне перебирала гречневую крупу.

— Голодная?

— Немного. В столовке сегодня булки с изюмом давали, не люблю их.

— Булки?! А суп?

— Не-а, суп вообще бурда, бе.., — Иринка передёрнулась, словно увидела что-то слизкое и противное.

— Всё у тебя «бе». Чем кормить тебя?

— Пышки хочу.

— С пышками повозиться придётся. Как в школе дела?

Бабушка стала замешивать тесто, Иринка сидела на табурете и щебетала:

— По истории рассказ задали про героя войны. Придётся тащиться в библиотеку.

— Зачем туда? Ты же через свой компьютер теперь всё делаешь.

— И не всё! Нам про местного героя надо рассказать, в Инете сто пудово нет столько инфы.

— Чего нет? — не поняла бабушка.

— Ну, информации значит. Ба, а давай я про тебя рассказ напишу, как ты маленькой в войну жила. Ведь жила же!

— Нет, обо мне не надо. Нечего про меня рассказывать.

Бабушка начала нервно суетиться.

— Сходи-ка пока в магазин, хлеба купить надо, молока и сухарей.

— Опять сухари! Зачем тебе столько?! И невкусные они, никто же не ест их.

— Пусть будут про запас. Сходи… Вернёшься, пышки к тому времени подойдут, чай станем пить.

Да, будем чай пить….

                                      * * *

— Эй, егоза, иди чай пить, — позвала мама с кухни.

Дуню не надо было звать дважды: уж что-что, а чаёвничать она любила.

В свои семь лет Дуня была девочкой рослой, лоб открытый, плечи широкие, глаза карие, озорные. «Вылитый папаша!» — бурчала иногда мама, пытаясь собрать волосы девочки в хвост. Дуня не могла спокойно долго сидеть на одном месте, поэтому заплетание было пыткой и для неё, и для мамы. Наконец, мама не выдержала и постригла коротко её волосы.

На столе стояла вазочка с сухариками, рядом нарезанный батон и варенье. Дуня принялась щедро намазывать свой кусок. Хлопнула входная дверь. Это с работы вернулась Маруся. Через несколько минут девушка уже сидела за столом с остальными, наливала чай в свою чашку.

— Мы с Эриком решили пожениться, — откусив от батона, сказала Маруся.

— Зачем это? — спросила мама.

— Как это зачем? Чтобы семья была, и я люблю Эрика.

— Но сейчас такое время, что…

Маруся перебила сестру:

— Время как время. Женятся же другие. И потом, я не хочу, чтобы мои дети росли без отца, как наша Дуня.

Дуня поглядывала то на мать, то на тётку. Про отца своего она ничего не знала, только однажды услышала, что тот «погиб в пьяной разборке».

Её расспросы о нём мать всегда пресекала. Вот и сейчас, заметив, как Дуня жадно прислушивается к разговору, резко сказала, перейдя на карельский:

— А, sinä midäbo korvat riputiit? Söit, mene pertih. Pihale älä mene: jo on myöhä[1]

Дуня, дожёвывая на ходу батон, поплелась в комнату. Но любопытство скомандовало: «Стой!» И она подчинилась ему, спрятавшись за дверью и продолжая слушать.

— Ты беременна? — спросила мама у Маруси.

— Нет.

— Маруся, идёт война. А вдруг Эрика отправят на фронт. Будешь потом вдОвой в свои двадцать два.

— Эрик сказал, что они постоянно будут здесь охранять бараки. А потом мы поедем с ним в Финляндию, к нему на родину.

— И что Эрику можно на тебе жениться?

— Конечно. Я же карелка. Он сказал, что уже добро получил у своего начальника.

— Успели бы с этим, — недовольно говорила мама.

Больше за столом не разговаривали, и Дуня, несмотря на запрет мамы, решила пойти на улицу.

По дороге она думала о разговоре мамы и Маруси. В общем-то, дядя Эрик ей нравился: молодой, весёлый, добрый. Фамилия только какая-то некрасивая — Куртти. У них в посёлке Ильинский он появился недавно, носил военную форму, иногда приходил в гости. За столом рассказывал забавные истории, от которых Маруся смеялась, а мама сдержанно улыбалась. Речь Эрика Дуне была понятна, его язык напоминал её родной, карельский. Но иногда она путалась в том, что рассказывал мужчина.

На улице девочка встретила свою подругу Зинку. Вместе они сели у забора соседского дома, и в наступающих сумерках Дуня решила открыть подруге секрет:

— Знаешь, наша Маруся замуж пойдёт.

— За Эрика, с которым гуляет?

— Да.

— Моя мамка сказала, что гулящие девки быстро надоедают, их замуж не берут.

— Наша Маруся не гулящая. Она хорошая и добрая. И Эрик её возьмёт замуж. Она сама сказала. И ещё он её любит, раз целует.

— Ты откуда знаешь?

— Я видела, как они целуются.

Дуня вспомнила, как вечером, задёргивая занавески на окне, увидела у калитки Марусю, в сером ситцевом платье и в тёплой вязаной кофте, и Эрика в его форме. Эрик прижал к себе Марусю, потом наклонился к ней и долго целовал. Маруся была такой маленькой рядом с ним.

«Вот не в нашу породу», — смеялась про неё мама. Для Дуни Маруся была настоящей красавицей: невысокого роста, с большими глазами, с тёмно-русыми волосами, убранными всегда в тугую косу. Голос Маруси, звонкий, как хрусталь, когда по нему стучишь вилкой, звенел при её смехе. Она была шустрой и быстрой. «Артуть -девка!» — от кого-то слышала эту фразу Дуня. Правда, не знала, что значат эти слова.

— А если поженятся, то уедут от вас? — вывела из задумчивости Дуню Зинка.

— Не знаю ещё. Но мама точно не хочет.

Услышав крик мамы, Дуня бросила подруге на бегу: «Пока!» — и скрылась за забором.

Через две недели Маруся и Эрик поженились. Стали жить вчетвером.

                                      * * *

Несколько бараков в конце посёлка были обнесены колючей проволокой. Обычные, деревянные, похожие на некоторые постройки в Ильинском, но за колючим забором. Там тоже жили люди, как казалось Дуне, обычные, не страшные, разве что очень усталые. Дуня с Зинкой иногда прибегали сюда и наблюдали за ними. Были за этим забором и дети.

Однажды девочки увидели около него маленького мальчика.

— Ken sinä olet? Midäbo työ sie ruatto? — спросили они.

Мальчик не отвечал.

— Как тебя зовут? Что вы там делаете? — повторили свои вопросы уже на русском.

Но мальчик молчал и не смотрел на них. Зинка протянула ему сухарь, который отыскала в кармане длинной юбки. Сухарь был серым, твёрдым, в крошках. Мальчик схватил его своими тоненькими ручками и стал остервенело грызть. Дёсны его кровили; наверно, подумала Дуня, болели, потому что мальчик беззвучно плакал, но продолжал жевать. В глазах мальчика была какая-то злоба, но покорная что ли. Он грыз сухарь, злился, что тот жёсткий и с трудом поддаётся ему, но всё равно впивался в него своими маленькими зубками и ртом, с застывшими капельками крови в уголках губ. Грыз, давился и глотал сквозь слёзы.

Так началась «немая» дружба девочек и мальчика. Они прибегали к забору, где он иногда гулял, и старались принести другу что-нибудь. Чаще всего это были сухари: их было проще стащить из дома.

В один вечер Дуня услышала душераздирающий крик. От него хотелось спрятаться, укрыться где-нибудь с головой, бежать далеко-далеко. Страшно!

Дуня бросилась к маме. Та велела сидеть дома. Когда крики стихли, объяснила, что это выпороли кого-то из лагеря.

— За что? — спросила Дуня.

— Найдётся за что. А вы чтобы туда не смели бегать. Ясно? Поймают — и вас высекут. Поняла?

Дуня молчала.

— А если я узнаю, что бегаете, сама тебя крапивой отхлестаю, запомни!

Дуня запомнила.

Но крапивой мать её всё-таки высекла.

                                      * * *

Шёл 44-ый год. Эрик по-прежнему охранял лагерь, но теперь всё чаще приходил домой хмурый, чем-то озабоченный. В один вечер он сказал, что скоро им придётся вернуться к себе, в Финляндию. Велел Марусе и Шуре собирать вещи.

— Я не поеду никуда. Мы с Дуней останемся здесь, — сказала мама.

— С ума сошла! Что ты здесь будешь делать одна с ребёнком? Целый день в колхозе. Кто за Дунькой присмотрит, меня не будет?!

— Дуня уже большая. Справимся. Не могу я отсюда уехать, всю жизнь здесь ведь. И отец с матерью тут лежат. За могилками нужен уход. Нет, не поеду. А ты собирайся!

Маруся так и не смогла уговорить сестру. Через несколько дней они с Эриком уехали, в доме совсем стало пусто и тоскливо.

Дуня в первый раз после наказания решилась пойти одна в сторону запрещённых бараков. Странно, но теперь их никто не охранял, не было и людей, не было того молчаливого мальчика. Зато в посёлке появились новые солдаты: в другой форме и говорившие по-русски.

Это был 44-ый год.

А в 45-ом Дуня осталась одна: арестовали маму. Арестовали и на пять лет отправили на лесоповал. Теперь по ту сторону, за той «колючей» чертой оказалась она — враг народа, сестра предательницы и изменницы Родине.

Мама — враг народа! А Дуня?

А Дуня — дочь врага народа. Места среди «своих» ей не было. Да, в посёлке Дуню жалели, иногда подкармливали, но брать к себе — не брали: боялись.

Тётя Паша, соседка и подруга мамы, переживала за девочку больше всех. Она научила её топить печь, правда, сделать это было очень трудно: сырые дрова чадили и тепла давали мало. Дуня ворошила угли, обжигала пальцы, дула на еле тлеющие рейки до головокружения.

По вечерам тётя Паша приносила чего-нибудь поесть. В общем, как могла, помогала.

Девочка привыкала к новой жизни. Только ночью было тяжело. Жуткий страх давил на неё: Дуня пугалась теней, иногда пробегающих по окнам, вздрагивал от звуков, которые, как ей казалось, она иногда слышала. Сны её были беспокойны, лихорадочны. В них длинные, корявые, когтистые руки хватали её и тянули; тянули во мрак, в густую и липкую темноту.

А ещё именно ночью больше всего хотелось есть. Она грызла сухарь, если он был на эту ночь, и в тягучей тишине вспоминала того мальчика. Его молчание. Его рот с капельками крови.

Как-то вечером печь совсем заупрямилась, не растапливалась. Рейки не хотели гореть. Дуня вся извелась, пока возилась с ними. Ладошки стали синими, а печь всё дымила. Усталость и страшная ночь одолели девочку: Дуня уснула. ТАМ было хорошо.

Проснулась она от того, что кто-то тряс её за плечи. Открыв глаза, Дуня увидела тётю Пашу. Дым выползал из дома через открытые окно и дверь.

— Ты чего это, а? — причитала тётя Паша. — Vot olet mittuine paha tyttö! Kačo, kai on savus. A, vot typehtyit, sit midäbo?[2]

Дуня плохо соображала. Наконец, поняв, что случилось, заревела. Тётя Паша долго ещё качала головой, потом села рядом и тоже начала всхлипывать. Так они и сидели бок о бок — большая и маленькая — и плакали каждая о своём. Они ревели от горя и боли, от страха и обиды, от несправедливости жизни к ним. Всё это тонуло в женских слезах, а они, как бурная река, уносили прочь накопившуюся боль. Уносили, чтобы измученные женщины продолжали бороться и жить, чтобы не пропустили тот берег, на который им обязательно нужно выбраться.

И он нашёлся.

С этого дня тётя Паша стала забирать Дуню к себе, когда совсем темнело, утром отправляла домой.

В пятнадцать лет девочку удалось пристроить в хлебопекарню. Она мыла посуду, драила котлы, соскребала грязь с полов. Позже её научили замешивать тесто и выпекать хлеб.

Жизнь налаживалась…

В 52-ом вернулась мама, выпавшая из жизни дочери на семь лет вместо присуждённых пяти. Дуне шёл восемнадцатый год: мама уже была чужой для неё — тётя Паша своей. Разговоры с матерью давались Дуне тяжело. Та всё понимала и на них не настаивала.

Спустя год мама стала Чогиной (вышла замуж за инвалида войны, русского, в доме которого стала прибираться по совету тёти Паши, чтобы хоть как-то прокормиться, так как на работу её не брали). Дуня, кстати, стала Чогиной тоже. Со своей прежней фамилией она распрощалась без сожаления и предпочла её забыть.

А потом в жизни девушки появился Евгений, молодой и красивый, приехавший со своим другом на побывку из армии к ним в посёлок. Когда он предложил Дуне расписаться, с удивлением узнал, что в свои девятнадцать она не умеет ни писать, ни читать по-русски. Только говорить, и то временами сбиваясь на карельский.

— Как так? — спрашивал он.

— А вот так, — убегала в слезах Дуня.

Она снова плакала, когда старалась вывести свою фамилию на бумаге — Евгений терпеливо учил её.

Затем началась новая жизнь в городе: сначала с мужем, потом с мужем и дочерьми и просто с дочерьми. Дуня крепко держалась за свой берег, преодолевая рытвины и ямы, что встречались на пути.

                                      * * *

Сработала защёлка на замке — вернулась Иринка.

— Ты как раз к столу! — сказала Дуня. — Иди, будем пить чай.

На столе большой горкой красовались только что испечённые пышки, посыпанные сверху пудрой. А рядом, в вазочке, скромно, словно хотели остаться незамеченными, пристроились сухари.

Бабушка Дуня их очень любила.

Пылающее платье

Огонь!

Что даёт тепло и свет в темноте.

Что появляется из маленькой искры,

Но вырастает в большое пламя.

Что кормит человека и спасает его от холода,

Но сжигает его дома, леса и поля

Огонь!

Что может подчиниться и работать на тебя,

А может убить, если забудешь про него.

Огонь везде!

ОН начался раньше человека

и останется после него.

1848

Она стояла в стороне, пряча свою нерешительность за распахнутым веером. Иногда маленькой рукой в атласной перчатке поправляла чёрный локон, упрямо не желающий возвращаться на прежнее место. Лёгкий румянец просвечивал сквозь её смуглую кожу. Тёмные глаза внимательно следили за летящими в танце парами. Порхающие по паркету быстрые ножки кружили по кругу дам в лёгких воздушных платьях и их кавалеров в чёрных фраках, развевающиеся фалды которых напоминали крылья майских жуков. Подмеченное сравнение немного позабавило юную незнакомку. Ослепительный блеск люстры и канделябров отражался в широких зеркалах, иллюзорно раздвигающих пространство.

«Зазеркальный мир! Мир обмана даже здесь!» — отметила про себя девушка. Она задумалась и не заметила, как из дальнего угла большой залы за ней пристально наблюдали чьи-то глаза.

1980

Сотни глаз были устремлены на сцену. Девушка в белом платье, низко склонив голову, произносила свой монолог:

— Зачем вы говорите, что целовали землю, по которой я ходила? Меня надо убить. Я так утомилась! Отдохнуть бы… отдохнуть! Я — чайка… Не то. Я — актриса. Ну, да! И он здесь… Ну, да… Ничего… Да… Он не верил в театр, все смеялся над моими мечтами, и мало-помалу я тоже перестала верить и пала духом… А тут заботы любви, ревность, постоянный страх за маленького… Я стала мелочною, ничтожною, играла бессмысленно… Я не знала, что делать с руками, не умела стоять на сцене, не владела голосом. Вы не понимаете этого состояния, когда чувствуешь, что играешь ужасно. Я — чайка. Нет, не то… Помните, вы подстрелили чайку? Случайно пришел человек, увидел и от нечего делать погубил… Сюжет для небольшого рассказа… Это не то… О чем я?.. Я говорю о сцене. Теперь уж я не так… Я уже настоящая актриса, я играю с наслаждением, с восторгом, пьянею на сцене и чувствую себя прекрасной. А теперь, пока живу здесь, я все хожу пешком, все хожу и думаю, думаю и чувствую, как с каждым днем растут мои душевные силы… Я теперь знаю, понимаю, Костя, что в нашем деле — все равно, играем мы на сцене или пишем — главное не слава, не блеск, не то, о чем я мечтала, а уменье терпеть. Умей нести свой крест и веруй. Я верую и мне не так больно, и когда я думаю о своем призвании, то не боюсь жизни[3].

Здесь, на сцене, она играла не Нину Заречную, а саму себя, земную, реальную; играла неистово, на изломе, где для неё стиралась грань между сценой и реальностью.

Произнеся последние слова, актриса скрылась за занавесом.

Отсюда приглушённо слышны реплики других героев. Раздаются аплодисменты. И снова её выход на сцену.

Попрощавшись со своим зрителем, актёры разошлись по гримёркам.

Молодая актриса жадно затянулась сигаретой. Через пару затяжек она расслабилась и обмякла в кресле.

В дверь постучали. В гримёрку вошёл высокий мужчина с ярким букетом.

— Дорогая, ты сегодня блистала. Твоя Нина великолепна.

— Моя Нина и есть я. Обычная женщина, несущая свой крест.

— Что-то ты мрачновата!

— Устала! Ну, да ничего, сдюжим. А теперь переодеваться и домой! Спать! Нет: есть и спать!

1848

— Кто эта юная особа, что стоит поодаль, вон в той стороне? — и молодой человек указал глазами в противоположный угол залы на высокую грациозную девушку.

— Вы не знакомы?! Это же Мари — дочь генерала К. Л. Проживает с отцом, на балах бывает редко. Весь дом и хлопоты по хозяйству на ней.

— Представьте меня ей, сделайте одолжение!

Молодые люди двинулись по направлению к девушке.

— Добрый вечер, Мари! Чудесный бал, не правда ли? — приветствовал девушку один из них. — Но вы что-то скучаете.

— Здравствуйте, Алексей Андреевич! Рада вас видеть. Нет, мне не скучно!

— Позвольте вам представить, — он указал на товарища, — Аффе, мой товарищ, молодое дарование!

— Аффе! — без притворства воскликнула Мари.

— Вы так удивились, услышав моё имя, — вступил в разговор молодой человек.

— Немного! Я знакома с вашими стихотворениями и не ожидала, что буду представлена вам лично!

— В самом деле? И как вы их находите?

— С вашего позволения я вас оставлю, литературные диспуты не для меня, — Алексей Б. откланялся паре, оставив их увлечённо обсуждать такую близкую обоим тему.

Коварно усмехалась в этот вечер Судьба, холодным взглядом следившая за теми, кому подстроила неожиданную встречу и уводила на свой тернистый путь.