Читать бесплатно онлайн книгу автора  Каприччио Черномоора

Федор Булкин

Оглавление

КАПРИЧЧИО ЧЕРНОМООРА

Часть I

о чём книга

История, которая произошла в далёком 1975 году, повествует, как неблагополучный подросток попадает в колонию для несовершеннолетних, которая меняет его мировоззрение. Там он погружается не только в мир озлобленных преступников, он соприкасается с миром музыки, там он сам становится музыкантом. Одновременно с этим в Англии его будущий кумир строит карьеру в группе «Ярко Фиолетовые». В жизни они соприкасаются только через музыку. Какие люди им попадаются на пути, какие события разворачиваются в их нелёгком движении к истине. Рушатся границы, уходят в небытие целые государства. История о том, как несмотря ни на что мечты становятся явью. Тут нет отрицательных героев. Все герои на своём, отведённом только им месте. Почему их пути пересеклись, как сложится их биография дальше? Всё это вы найдёте на страницах романа. Внутренний мир героев, их язык, их поступки погружают в ситуации, с которыми вы вряд ли пересечётесь в жизни. Как выглядит изнанка жизни «оттуда», какой была жизнь за железным занавесом, всё это возвращает дух времени, его суровую суть

Всем, чего я добился в этой жизни,

я обязан своей матери.

Она в меня никогда не верила.

Комиссия по делам

Снаружи здание здание напоминало обычную школу. Я здесь никогда не был. Судя по вывеске перед входом, это был Химико-технологический институт, но никаких студентов и профессоров тут не было. Была вахтёрша на входе. По всему было видно, что сегодня у неё не обычный день. Вернее вечер. Она несколько раз принималась вязать спицами, но что-то ей мешало. Каждый раз откладывая вязание в стол, она обходила холл, поправляла и без того ровные, как на параде стулья, заходила за стойку раздевалки и принималась проверять правильность нумерации номерков на крючках вешалок. Нас было четверо: три пацана и девчонка. Свет горел на входе и в аудитории, а мы сидели в полумраке холла. Каждый раз, проходя мимо вахтёрша окидывала нас взглядом не то из сострадания, не то из подозрения как бы чего не спёрли.

За дверью слышались шаги и равномерный гул голоса докладчика. Слов было не разобрать, а голос по всему читал хорошо заученную мантру. Ничто не выдавало эмоций говорящего. Затем послышались шаги, и женщина из-за приоткрытой двери властным голосом позвала: Крутелёв! Пацан, который сидел рядом с девчонкой, втянул голову в плечи, нехотя встал и направился к двери. Как двоечник, не заглянувший в книгу, но вызванный к доске первым. Девчонка сидела с краю и теперь её можно было разглядеть. Она деланно плюнула, цыкнув через зубы на пол и сверкая злыми глазёнками предъявила: Чё зыришь? Очки поправить? Хотя никаких очков на мне не было и вообще на зрение я не жаловался. Я привычно, на автомате парировал выпад: Да пошла ты, очень надо. Она была с виду обыкновенная, обычная школьная форма, белый передник. Вместо косичек волосы собраны в жиденький хвостик. Единственно что бросалось в глаза на ней не было ни значка, ни пионерского галстука. По ходу её забрали прямо с уроков, раз в форме.

Следующим вызвали меня. Когда я вошёл, мне не разрешили присесть к матери, которая сидела в первом ряду, а просто поставили столбом сбоку, не доходя до стола, лицом к окну. За окном сидела майорша в милицейской форме, Юдина. Какое у неё было имя и отчество, я уже забыл, но помню в деталях её казённое лицо без эмоций, её погоны с двумя полосками и одной звездой, значки щит и меч в красных петлицах, серый казённый галстук на резиночке. Она зачитала как молитву скороговоркой мою характеристику, потом какие-то справки, выписки, очень похожие на доносы и, когда я хотел оправдаться, она, не поворачивая головы, сказала ровно: Тебя не спрашивают. Я повернул голову в сторону матери, а она сидела, потупив глаза в пол, как будто уже отказалась от меня навсегда. Это было потрясением. Я не сразу расслышал команду Юдиной, — Посиди в коридоре, — и только тогда она повернула голову в мою сторону и сказала коротко, — Выйди! Я выбежал, на ходу обоими руками сильно толкнув дверь и не останавливаясь, не взяв шапки со стула, выбежал на улицу мимо вахтёрши, на лице которой подскочили вверх очки.

Может это была не отправная точка в моей судьбе, может всё произойдёт позже или было до? Память странная штука. Что-то вылетает из неё на второй день, а что-то врезается как барельеф на гранитную плиту. Через неделю, в выходной, мать, как-то с утра, засуетилась. Нагладила мне рубашку и штаны, заставила помыть ботинки, и долго перебирала в кладовке вещи, но так ничего не подобрав, достала из гардероба болоньевую куртку с меховым воротником и заставила примерить. Она её редко одевала. Куртка была табачного цвета, на молнии и сидела мешковато. Тогда мать порылась на полке и нашла пояс от этой куртки. С поясом было гораздо лучше. Потом мы завтракали, а она мне всё подкладывала котлеты, но с утра есть не хотелось. Тот случай в институте уже начал забываться и жизнь вошла в обычную колею. Утром домашка, обед, школа во вторую смену, а вечером СЮТ — станция юных техников. Там авиамодельный кружок. По средам у нас в школе был фотокружок, и я его тоже иногда посещал. В выходные мы с пацанами вставали на лыжи и по раскатанной лыжне бегали в овраги, где были горки. А невидимые часики тикали, отсчитывая следующую точку в моей судьбе, скомканной как использованная мокрая промокашка.

В дверь не позвонили, а почему-то постучали. Я был в зале, выглянул в коридор. Мать открыла. За дверью стояли два мужика в гражданке и та самая майорша Юдина. — Вы собрались? — спросила она мать. Мать кивнула головой. — Одевайся. «Надо будет съездить в отдел», — сказала она мне, отводя глаза и как-то судорожно стала помогать одевать куртку, принесла из ванны намытые ботинки. Всё это время визитёры стояли за распахнутой дверью, так и не войдя в прихожую. Долгих два года я не переступлю порога нашей квартиры, я тогда об этом не знал. Да и никто об этом не знал. На столе осталась недоделанная домашка, в авиамодельном — не доклеенное крыло таймерной модели, а в фотокружке — высохшие фотки с последней лыжной прогулки.

Пока меня опускали на лифте сотрудники внутренних органов, всё это пронеслось в голове. Мать с нами не пошла, навсегда перерезая пуповину и без того не простых наших с ней отношений.

Ротанговая трость

В школе его частенько били. В Англии телесные наказания для школьников были отменены в конце восьмидесятых. Это ощущение несправедливости, постоянное чувство вины преследовало потом всю жизнь. Свист ротанговой трости часто ему снится, он с ужасом хватает себя за ягодицы, как будто хочет ощутить под пальцами набухшие багровые рубцы. Бас гитарист «Полиции», родившийся на семь лет, позже так описывал экзекуцию: «За раз можно получить шесть ударов, три можно вынести, четвёртый — это мучительно, на пятом ты хочешь убить того, кто делает это с тобой, на шестом ты теряешь всякое уважение к авторитетам. Это было очень жестоко, почти как в Средневековье». Правда, шесть ударов это в поздних классах, первоклашкам полагалось по три удара. А вот сила удара, сила та же. Позже, в начале восьмидесятых в альбоме «Стена» другой группы из Англии прозвучат как выстрел слова: «Нам не нужно такое образование». Рациональный департамент образования королевства установил порядок, по которому на розги должны скидываться сами родители. Ричу казалось, что, если он каким-то образом избежит порки, отец будет им недоволен. Ведь за это уплачены деньги. С тех пор угрюмое выражение лица стало его вторым эго. Действительность располагала.

Занятия на гитаре отвлекали его от мерзостей жизни, а ещё он любил футбол. Да и какой бритт не любит футбол, как русский быструю езду на тройке? Гитара у него появилась в 11 лет. Это была акустика. Следующие пять лет он будет впитывать знания и упражняться. В пятнадцать он будет сносно аккомпанировать, будет состоять в одной из начинающих рок групп, попадёт в команду исполнителя Ларри Скотча, а ещё будет брать уроки игры у другого сессионщика — Биг Джимм Соулмэна. А пока он отбывал срок в школе, потом мчался домой к любимой гитаре. Нельзя сказать, что в школе он о ней забывал. Напротив, он играл в уме. С тех пор как он впервые увидел гитару, она прочно обосновалась в его голове.

Конечно струнные инструменты не сахар. Пальцы долго набиваются мозолями, а до того он вынужден был откладывать гитару на шкаф. Зато сколько нюансов можно получить в игре дёргая струну по-разному. С клавишами этот номер не пройдёт. Поначалу толстый гриф доставлял массу хлопот. Большой палец быстро уставал при игре аккордов с баррэ. Позже он оценит другое качество толстого как черенок лопаты грифа, его отражающую способность. Щипок всегда характеризуется быстрой атакой звука. Тонкий гриф скрадывает мощность обертонов, а именно они придают звуку окраску и неповторимый тембр. Струна колеблется на двух опорах. Корпус акустической гитары создан для усиления звука колеблющейся струны, но в акустике меньше половины струны колеблется над корпусом. Основная часть колеблется над грифом. Он долго размышлял о природе звука. Это потом пригодилось ему для поиска своего фирменного кранча (хруста). Они начинали карьеру, когда империя гитарного звука только-только зарождалась. Буквально три года назад был открыт эффект перегруженного звука. Простенькие педальки преобразования спектра гитары были несовершенны, вносили много ненужного шума. По сути они тогда использовали два состояния: чистый звук и перегруз. Он потом в качестве преобразователя сигнала будет использовать тракт записи катушечного магнитофона Aiwa. Ленты в бобине хватало на целое отделение концерта. Это предварительное усиление с подъёмом в области высоких частот было той самой грелкой перед кардинальным ограничением сигнала, давшего тот самый звук.

Даниловский спец распределитель

В машине было тесно. Кажется, это была старая Волга ГАЗ-21. Меня усадили на заднее сидение, между двух мужиков, а майорша села вперёд. Привычно развернула зеркало заднего вида на меня, и я теперь постоянно упирался взглядом в отражение её потного лица. В боковые окна из-за мужиков смотреть было неудобно, я мог смотреть только вперёд, через лобовое стекло, но постоянно натыкался на её отражение в зеркале. Они всю дорогу молчали, как будто везли важного шпиона. Я ведь сразу догадался в какой «отдел» меня приняли. Уже в Москве один из попутчиков вполголоса скомандовал водителю: — Саня, тормозни где-нибудь.

Машина свернула с Большой Тульской за круглым Даниловским рынком и остановилась напротив сквера, прижавшись к тротуару. Он вышел и позвал меня. Когда дверь закрылась, он сказал: — Вон в тех кустах, — и показал взглядом, — Только быстро.

Откуда он узнал, что мне давно приспичило, я так и не понял. За сквером через дорогу проглядывалась высокая монастырская стена с пузатыми гранёными башнями по углам.

В другой жизни я частенько бывал недалеко от этого сквера. Там была рыбацкая Мекка магазин «Зорька». Единственный в Москве с богатым ассортиментом. Богаче только «Птичий рынок» на Калитниковке. Сколько таких как я пацанов они сюда свезли, ведает только Бог и «Комиссия по делам несовершеннолетних». Государственная машина работала как хорошо отлаженный смазанный механизм. Она карала и миловала, хотя во втором я сомневаюсь.

В приёмнике-распределителе мне предстояло прожить почти неделю. Потом, через шесть лет, по дороге в армию, на распределительном пункте в г. Железнодорожном, куда свозили всех рекрутов Московской области, я живо вспомнил все события тех пяти дней. И как на третий день заявился мой дядя капитан милиции и меня отпустили с ним на улицу. Мы сидели на скамейке, он задавал дежурные вопросы: — Как кормят, не обижают ли, как самочувствие?

А я тайком надеялся, что он приехал чтобы меня спасти. Говорить было не о чем. Я бы хотел узнать, как там бабушка в деревне, как мои двоюродные сёстры, его дочки, но слова застряли где-то на входе в горло, и я молча рассматривал монастырский двор. На прогулку нас не выводили. Там такая публика, кого в майке привезли, кого в шубе. Поэтому все сидели в классе и рисовали кто что хочет. Школьных занятий как таковых не было. Была стопка каких-то учебников не то за пятый, не то за четвёртый класс. Двух цыганят лет десяти воспитательница учила писать буквы и составлять слова. А занятий не было. Как будто попал в старое кино «Республика ШКИД».

В широком коридоре полы были выложены красивой плиткой. Нам здесь разрешали поиграть в кегли или побуцать мячик. Играли до первого вскрика. Сводчатый потолок хорошо усиливал любой звук и, как только кто-нибудь начинал плакать, воспитательница тут же загоняла всех в класс. Как и куда меня распределили, было ли это заранее спланировано или пристройка начиналась по факту появления подростка в приёмнике, нам не сообщали. Да и меня уже ничто не удивляло, внутри сработала защита. Как будто сначала обмазали жирной глиной, а теперь она высохла. Оглядываясь назад, я потом задавался вопросом: А так ли уж надо было изолировать меня от об