Апельсины в ноябре
**Квартира пахла деревом и чужим кофе.**
Не моим — тем, который остался от прошлых жильцов, впитался в стены, въелся в половицы. Тринадцать квадратов студии в Алту-ду-Бонфим — потолки здесь были такими высокими, что шаг возвращался эхом через секунду, будто кто-то невидимый переспрашивал: «Ты уверена?»
Я не была уверена.
Чемодан у двери, второй у окна, третий, маленький, приткнулся к кровати без спинки. Билет я взяла за три дня до вылета, в ту бессонную ночь, когда на московской кухне вдруг поняла: если не сяду в самолёт, то завтра же отвечу Артёму. А отвечать было нечего. «Как ты?» — через два месяца после того, как разбежались. «Нормально» — это стала бы главная ложь года. Возможно, всей жизни.
Поэтому — Лиссабон.
Я была здесь один раз, восемь лет назад, с Катей, пока та ещё не вышла замуж за своего португальца. Тогда мы пили зелёное вино в Алфаме, и какой-то старик с глазами цвета мокрого гранита сказал: «У вас глаза цвета моря после бури». Я смеялась, мне было двадцать пять, на мне было красное пальто, и казалось, что жизнь — это лестница, которая ведёт только вверх.
Теперь я знала: жизнь — не лестница. Это лифт, который застревает между этажами, и ты сидишь в полутьме, слышишь только своё дыхание и не знаешь, звать на помощь или просто ждать, пока кто-нибудь придёт. Или пока не надоест ждать.
Я ждала.
Первый вечер я провела на полу, обхватив колени. Телефон показывал девять вечера — по московскому, а здесь солнце только начинало золотить крыши, разливая по черепице тёплый, густой мёд. В узкое окно с железными петлями ставен было видно апельсиновое дерево во дворе. Оно росло прямо из трещины в плитке, упрямо, назло, и ветки гнулись до земли от тяжести плодов.
«Им никто не помогает», — подумалось мне. И почему-то это было важно. Будто дерево знало какой-то секрет, до которого мне ещё предстояло добраться.
Ужин я заказала через приложение из местной забегаловки — название не запомнила, что-то с «Casa» и кучей гласных, которые португальцы проглатывают, как будто торопятся дожить до десерта. Через двадцать минут мальчишка лет семнадцати на раздолбанном велосипеде привёз бумажный пакет, перевязанный газетой, и улыбнулся мне как старой знакомой. Наверное, здесь все так улыбаются — сразу, без причины.
Треска. Солёная, сухая, с картошкой и оливками. Я не хотела есть, но открыла контейнер и жевала прямо на полу — стол был, а стул я в темноте не нашла, да и не искала. Рыба оказалась невкусной. Перемороженной, с тем противным запахом, когда продукт размораживают второй раз. Я жевала и плакала. Не от жалости к себе — что-то другое, вроде облегчения: «Наконец-то я никому ничего не должна». Ни мужу, который последний год смотрел сквозь меня, как сквозь стекло. Ни начальнице с её «балластом» на совещаниях. Ни подругам, которые тверд
