Читать бесплатно онлайн книгу автора  От крестьянок до цариц: Женщины в истории России

Лиз Грюэль-Апер

 

 

 

 

 

Lise Gruel-Apert

DE LA PAYSANNE À LA TSARINE

 

Published by permission of the Proprietor and literary agents,
Cristina Prepelita Chiarasini (France) via Igor Korzhenevskiy
of Alexander Korzhenevski Agency (Russia)

 

Перевод с французского Екатерины Гусаковой

 

Научный редактор Анна Белова, д.и.н., ведущий научный сотрудник Центра гендерных исследований ИЭА РАН

 

Грюэль-Апер Л.

От крестьянок до цариц : Женщины в истории России / Лиз Грюэль-Апер ; [пер. с фр. Е. Е. Гусаковой]. — М. : КоЛибри, Издательство АЗБУКА, 2026.

 

ISBN 978-5-389-32842-6

 

16+

 

Крестьянки, выдающиеся политики, интеллектуалки, революционерки и нигилистки… Их голоса звучали на протяжении всей истории — тихо или громко, но — всегда уверенно. Они воспевались в народных песнях, о них слагали легенды, в их честь возводились культы, назывались праздники, получали наименования улицы. Так или иначе, женщины навсегда оставили свой след в истории.

В стремлении раскрыть детали коллективного портрета женщин разных эпох — от древнерусской крестьянки до императрицы Екатерины II, от первых княгинь X века до жен декабристов и нигилисток XIX столетия — Лиз Грюэль-Апер предлагает свой уникальный взгляд на быт русской женщины. В этой книге вы узнаете не только о социальном и правовом положении женщин, но также о многочисленных предрассудках и сложностях, с которыми женщины сталкивались на протяжении разных периодов русской истории.

«Половина человечества — это женщины (чуть больше половины), как бы банально это ни звучало. Воссоздать историю женщин, неверно изложенную консервативными историками прошлого, — это огромная и важная задача, об этом следовало бы написать отдельную энциклопедию. Невозможно было рассказать обо всем, упомянуть всех интересных женщин. Наша цель была скромнее: набросать как можно более приближенную к реальности картину и обратить внимание читателя на привилегированное положение русских женщин». (Лиз Грюэль-Апер).

 

© Éditions Imago, 2007

© Гусакова Е. Е., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление.
ООО «Издательство АЗБУКА», 2026
КоЛибри^®

 

Введение

Говоря о традиционной России, мы подразумеваем страну, состоящую из огромной массы крестьян (90 % населения), малочисленной, но обладающей властью знати, а также небольших групп купцов, ремесленников, чиновников, представителей духовенства, — такой Россия была еще в XIX веке, до начала индустриализации. Зачастую эту Россию изображают «патриархальной», хотя один автор обнаружил там матриархат [1]. В действительности, если, с одной стороны, в этой стране жили всемогущие царицы XVIII века, то с другой — несчастные «затворницы терема», которые в XVI веке, по всей видимости, жили взаперти в пределах дома и в ожидании своего хозяина и господина. Итак, Россия — страна властных женщин или женщин угнетенных? Как в этом разобраться? И прежде всего, какой смысл придать этим словам и реальности, которую они отражают? Вот уже много лет мы задаемся этим вопросом и попытаемся ответить на него в этой книге.

Факты, а также библиография, которую нам удалось найти, огромны, и в этой книге собрано их подавляющее большинство. Были обнаружены порой самые противоречивые данные. Мы отказываемся рисовать однозначную и гармоничную картину. Необходимо будет поподробнее остановиться на некоторых определениях, таких как фундаментальное понятие «русский», а также на устаревших, но все еще сбивающих с толку понятиях «матриархат» и особенно «патриархат». Мы будем опираться на самые разнообразные факторы, способные искажать друг друга (географический, этнический, исторический и другие). Многие из них имеют общие точки пересечения.

В данном труде были использованы все доступные нам источники — как устные, так и письменные. Важную роль играет образ Женщины, сформировавшийся в истории, устном народном творчестве и русской литературе. И здесь необходимо отличать образ Женщины, созданный мужчинами (историками или писателями), от образа, созданного самими женщинами (к примеру, в некоторых жанрах устной словесной традиции). Оба образа неизбежно вводят в заблуждение и по разным причинам вызывают недоверие. В противовес этому, если какой-то женский образ присутствует в мировоззрении обоих полов, а значит, в мировоззрении всего общества (например, равнозначность понятий Земля/Мать среди крестьян), мы придаем ему бóльшее значение, ведь он трансформируется в «общее мнение», имеющее более сильное психосоциологическое воздействие, чем текст, сочиненный в кабинетной тиши.

Мы не обходим стороной и фундаментальные письменные источники, например юридические документы («Русская Правда» [2], XI в.) или же нормативные тексты («Домострой», XVI в.), не преувеличивая область их применения, ведь речь идет об эпохе всеобщей безграмотности, когда большая часть населения жила в соответствии с правовым обычаем.

Учитывая вероятность заблуждений, присущих мышлению мужчины из прошлого (историка, монаха или писателя), нужно принимать во внимание, что современный исследователь тоже может заблуждаться, поддаваясь модным веяниям своего времени. И здесь мы подходим к главной проблеме: отсутствию четкой разницы между женскими образами и реальными женщинами, описанными при жизни. Эта разница была выявлена совсем недавно, благодаря вмешательству женщин-исследовательниц. Современные исследования, инициированные женщинами (представительницами феминистских движений), действительно позволили сильно продвинуться в том, что касается женского вопроса. В России данными исследованиями занимается Наталья Пушкарёва, в США аналогичную работу ведет Барбара Альперн Энгель [3], а во Франции — Мишель Перро [4]. Тем не менее могут появиться новые стереотипы мышления, и тогда нам придется поговорить об этом снова.

Вернемся к факторам, на которые мы ссылались и которые мы должны учитывать в нашей работе.

 

• Исторический фактор: в целом, женщины пользовались более широкими правами в сравнении с другими странами, кроме, возможно, конкретного периода — эпохи Московской Руси (XVI–XVII вв.), отмеченной непростым избавлением от монгольского ига, усилением позиций Церкви и авторитарной централизацией Государства.
• Географический фактор: Север более благоприятен для женщин, нежели Юг. Возможно, это связано с иными климатическими и экономическими условиями, то есть с другими условиями жизни, а также с отличиями между этническим окружением русских на Севере и на Юге, а значит, с разной региональной историей.
• Этнический фактор: Россия, даже в узком определении, состоит из множества этносов, которые смешались с так называемыми русскими, оказав на них влияние.
• Классовый фактор: до XX века все женщины и мужчины принадлежали к двум основным классам — крестьянству и дворянству, к которым примыкали некоторые прослойки населения. К крестьянству относились ремесленники, мелкие городские торговцы, иногда мелкое провинциальное дворянство. Что касается знати в больших городах, к ней относились высшие сановники, крупные купцы, торгующие с заграницей.
• Религиозный фактор: вероятно, в эпоху Московской Руси Православная церковь способствовала затворничеству дворянок. В другие периоды истории ее влияние оценивается нами скорее как амбивалентное, нежели негативное; во многих случаях церковь вставала на защиту, если не женщин в целом, то матерей. Но, кроме Православной церкви (официальной или нет, ведь в России существуют и старообрядцы [5]), в этой многоэтнической стране распространены другие религии (из основных — ислам, буддизм, иудаизм), а также пережитки язычества. Тем не менее, именно Православная церковь сыграла объединяющую роль на национальном уровне.
• Юридический фактор зачастую защищал женщин, но, в свою очередь, зависел от социального и этнического. Если крупные города подчинялись писаным законам, то в провинции (в деревнях) действовал правовой обычай. Нужно понимать, идентичны ли друг другу письменный закон и правовой обычай или расходятся.
• Индивидуальный фактор: внутри семейства, как правило, есть угнетатели и угнетенные. Женщины/матери вполне могли, как мы увидим, принадлежать к первой категории.

 

Безусловно, упомянутые нами факторы взаимодействуют, усиливают взаимное влияние, а также противоборствуют друг другу. Случается также, что исследователи пренебрегают остальными факторами, сосредотачивая свое внимание на одном. Аналогичным образом письменные и устные источники, писаный закон и правовой обычай могут вторить друг другу или противоречить.

Как два основных класса, составляющих основу российского общества, вписаны в историю России?

Из века в век верное себе крестьянство подчиняется аграрным обычаям, семейным традициям, правовому обычаю и так далее. Если часть этого общества оказывается эксплуатируемой дворянством или государством, обедневшей, иногда перемещенной, то подавляющее большинство остается до XX века во власти традиций. Леви-Стросс называет такое общество холодным, почти не тронутым историей.

Что касается знати, она теснее связана с общим историческим процессом. Хоть и с отставанием, но на нее оказывал влияние Запад, она стремительно эволюционировала в городах и чуть медленнее в деревнях. Знать эксплуатировала крепостных, путешествовала, бунтовала, эмигрировала, растворялась в других сословиях. Это горячее общество, охваченное историческими процессами. Однако до конца XIX века русской знати удавалось сохранять свои традиции.

В конце XIX века крестьяне массово переезжают в города и становятся рабочими. Появляются новые сословия. Если в деревенской глубинке традиции остаются неизменными, то дворянство, наоборот, переживает глубокие потрясения. Этим фактом объясняется наш выбор: сначала мы рассмотрим жизнь «крестьянок», а затем — «привилегированных сословий». Ввиду численного превосходства крестьянства в XIX веке будет справедливо начать с него.

В каждой части мы попытаемся охарактеризовать ситуацию с женским вопросом, выявить влияние на него основных факторов и составить несколько типичных женских портретов.

Но прежде чем перейти непосредственно к анализу, подробнее рассмотрим некоторые понятия: с одной стороны, нас интересует смысл термина «русский», с другой — «патриархат». Эти понятия будут часто использоваться на протяжении всего исследования.

Термин «русский» часто использовался в истории, чтобы обозначать самые разные нерусские этносы, которые вобрало в себя центральное русское государство. Уже в XV веке Ивана III называли «Собирателем земель русских». Хотя эти многочисленные «русские земли» не были русскими, то есть на них не проживали русские. Напомним, что после покорения Новгорода произошло присоединение Севера России, населенного финно-угорскими племенами; присоединение Казани и земель, населенных татарами; Иван IV начал завоевание Сибири; присоединение Крыма и взятие под протекторат Грузии при Екатерине II; завоевание Центральной Азии в конце XIX века.

Разумеется, мы ограничимся чисто русской территорией. Но даже в рамках ее границ разнообразие удивительное. Приведем два примера, относящихся к XIX веку: изучая Самарский уезд, Евгения Всеволожская [6] отмечает, что он был населен украинцами, поляками, литовцами, немцами, татарами, мордвой, чувашами с их разнообразными верованиями; говоря о Саратовской губернии, Александр Минх [7] выявляет присутствие домохозяйств русских, украинцев, немцев, финно-угров.

В целом, взаимное влияние так называемых русских и других этносов очень важно для нас. На практике, однако, невозможно проанализировать отношения между мужчинами и женщинами в каждом существующем этносе, тем более подобное исследование далеко не исчерпывающее. Проще говоря, мы не исключаем возможности использовать в нашем исследовании те или иные данные о коренных этнических группах, если представится удобный случай.

Более сложной является проблема патриархата. Прежде всего, что подразумевается под этим термином? Использование слов «патриархат»/«патриархальный» ставит, в действительности, серьезную проблему, обусловленную тем, что они используются в двух или трех разных смыслах, а носители языка не всегда осознают эти отличия. Это приводит в большинстве случаев к неразберихе, связанной со значением этих слов, а значит, и с конкретным вопросом, который нас интересует: существует ли в России патриархат в том смысле, в котором это слово используется во французском языке? Приведу примеры. Пьер Паскаль, издавший в 1950 году театральную пьесу Островского «Гроза», пишет в предисловии: «Действие происходит в доме патриархального семейства Кабановых». Вся пьеса построена на отношениях между вдовой свекровью и ее невесткой, причем именно свекровь управляет всем в доме и своим авторитарным, даже тираническим характером подталкивает невестку к самоубийству. Кабанова, которую Паскаль по ошибке называет «старой дурой», — это типичная фигура матриарха, которой все должны уступать (не только невестка, но и сын). В России образ Кабановой вошел в историю. Мы имеем дело с матриархом в патриархальной семье: вот такая дилемма, и все же, о каком патриархате идет речь?

Не только русскоязычные авторы [8], но и англо-американские приходят в замешательство. Так, Ричард Стайтс [9], говоря об эмансипации русских женщин в XIX веке [10] в главах, посвященных традиционной России, выделяет две пословицы Даля: «Курица не птица, а баба не человек» и «Волос долог, а ум короток», — пословицы, которые, как ему кажется, емко выражают отношения мужского и женского (или, если следовать американской терминологии, гендерные отношения) в обществе. Но можно процитировать другие пословицы Даля с противоположным смыслом: «Бил жену денечек, сам плакал годочек», «Не то смешно — жена мужа бьет; а то смешно, что муж плачет». Здесь мы видим, до какой степени опасна предвзятость, выстроенная на якобы «мизогинных» русских пословицах, а также на идее о так называемой патриархальной традиционной России!

Примеров подобной путаницы бесчисленное множество. Все это дает нам вескую причину углубиться в смысл терминов. Хороший способ разрешить это противоречие о ложных друзьях, которые, переходя из одного языка в другой, меняют смысл самым коварным образом, — это, для начала, обратиться к словарям.

Неоднозначность понятий «патриарх»/«патриархат» связана с тем, что в культурном отношении прослеживается два источника происхождения этих слов: латынь и греческий язык. Согласно латинской традиции, восходящей к Античности, смысл такой: «предводитель общины»/«власть отца». Согласно греческой православной традиции, это «глава православной церкви»/«резиденция главы». В основе искажения лежат некорректно воспринимаемые смысловые отличия.

В русском языке прилагательное «патриархальный» является наиболее употребляемым. С одной стороны, это слово наделено приведенными выше смыслами, но с другой — у него имеется более распространенное значение: «соответствующий старинным нравам, чуждый прогрессу цивилизации, ретроградный». Отсюда эта фраза: «В семьях сохранился почти патриархальный уклад: бани по субботам, пироги по воскресеньям, блины на Масленой [11] и кислая капуста в “чистый понедельник”» [12]. Итак, русское прилагательное «патриархальный» чаще понимается как «традиционный», нежели его французский эквивалент [13]. Тогда неудивительно ни то, что матриарх может стоять во главе традиционной семьи, ни то, что традиционный уклад предполагает поедание блинов на Масленицу. Вот где лежит противоречие, которое нас волновало: Кабановы были семейством, соблюдавшим старинные традиции, во главе которого стояла женщина. Это ставит новую проблему, а именно вопрос существования матриархата. Мы попытаемся найти ответ.

Итак, раз уж мы решили обратиться не столько к терминам, сколько к их содержанию, кратко рассмотрим, чем был так называемый патриархат в латинском смысле этого слова на его классической родине — в Древнем Риме. Женщина, будь она дочерью, женой или вдовой, воспринималась как вечная несовершеннолетняя. В браке cum manu [14] она юридически становилась дочерью своего мужа и сестрой собственных детей. Овдовев, она не имела права ни наследовать, ни становиться опекуном своих детей — сама оказывалась под чьей-либо опекой. Наследование ей тоже было недоступно [15]. Мы еще не раз покажем, что в России все обстояло совсем иначе.

Таким образом, чтобы не попасть в ловушку одного слова, мы по возможности будем избегать употребления термина «патриархальный» и использовать его эквиваленты (традиционный, воспевающий прошлое и т. д.).

Априорных установок по женскому вопросу всегда было в избытке. Как правило, это либо редукционистский взгляд, сводящий женщин к объекту — так обстояло дело, в частности, во Франции вплоть до недавнего времени, — либо их идеализация, не всегда обоснованная.

Самый поразительный пример второго случая — Иоганн Бахофен [16] и другие авторы, на которых он оказал влияние. В конце прошлого века некоторые русскоязычные мыслители слепо следовали этой тенденции [17]. Но идеализация так же губительна, как и презрение, по той простой причине, что ни то ни другое не может отобразить реальность.

Если подавляющее большинство этих идей оказалось ложным или лишь частично верным, то это потому, что они исходят от очень маскулинистской точки зрения, смешивающей образ Женщины и реальных женщин, и получают развитие в двух одинаково искаженных концепциях: либо женщины-матери, либо женщины-объекты.

С тех пор благодаря феминистским движениям появилось множество инициатив: порвать со всеми стереотипами мышления, поставить женщину-субъект в центр ее интересов и, наконец, продемонстрировать относительность модели мужское/женское в разных обществах. Здесь мы коснемся концепции «гендера», то есть идеи изучить взаимодействие мужского и женского в том или ином обществе и зависимость от целой серии факторов (как те, которые мы упомянули выше). Мы увидим зыбкость и изменчивость этих отношений.

Давайте вернемся к русскоязычным авторам, которые с середины XIX века скорее слепо идеализировали женщину, нежели обесценивали ее. На протяжении всей истории России многие женщины оказывались в центре внимания. Известно, что женская история начинается в X веке с фигуры киевской княжны Ольги, первой законодательницы и первой христианки. Этими титулами ее одарили летопись и Православная церковь. Другая известная женщина, о которой хвалебным образом отзывался петербургский историк Николай Карамзин, была Марфа Борецкая. В начале XIX века Карамзин попытался реабилитировать ее образ, очерненный другими историками.

Раз необходимо подчеркнуть, до какой степени XVI и XVII века были неблагожелательны к знатным дамам (единственные антифеминистские русские тексты датированы этим периодом), то не стоит забывать, что реформы Петра I сделали возможной последовавшую эпоху женской власти. XVIII век стал веком императриц: совершенно оправданно, что у слова «власть» в русском языке женский род. Современные историки (Евгений Анисимов) в своих работах реабилитировали цариц, которые были недооценены сначала царскими историками, затем советскими.

Начиная с третьей четверти XIX века такие авторы, как Даниил Мордовцев, старательно описывали судьбы русских известных женщин. Были опубликованы и другие монографии, специализировавшиеся на конкретном периоде [18] или на той или иной группе женщин [19].

Этнографические исследования правового обычая, семьи и роли женщины в крестьянской семье датированы второй половиной XIX века и началом XX века (Довнар-Запольский [20], Андрей Пономарёв и т. д.) и чаще иллюстрируют юридическое или, как минимум, фактическое равенство между мужчиной и женщиной.

В общих чертах, точка зрения русских историков и этнографов, пишущих о женщинах, зачастую меньше зависела от их анти- или профеминистской личной позиции, чем от идеологии, прогрессистской или реакционной, клерикальной или советизированной. Так, верующие авторы XIX века думали, что быть исключенной из социальной жизни для женщины — благо, так как это позволяет ей полностью реализоваться в жизни семейной. Сторонники «прогрессизма», в свою очередь, пытались продемонстрировать степень эксплуатации женщины, чтобы вызвать возмущение читателей (и особенно читательниц) против царского обскурантизма. И все же они первые [21] создали довольно последовательную периодизацию положения женщины сквозь столетия русской истории и заинтересовались судьбами крестьянок. Советский период мало поощрял подобные исследования, исходя из установки нового режима о том, что он радикально изменил положение женщин — несчастных жертв царизма и капитализма.

Другими словами, идея, в соответствии с которой русскую женщину «рабыню раба» [22] всегда эксплуатировали, частично не соответствует реальности; эту идею продолжали воспроизводить и в ретроградных кругах, которые воспринимали подобное положение дел как неизбежность (ведь такова была судьба женщины), и в «прогрессистской» среде, которая пыталась вызвать возмущение современниц. Например, Николай Добролюбов [23] называл эпоху царской Руси лишь «царством тьмы» для женщин. Оба варианта кажутся нам утрированными и малонаучными.

Прошло много времени, и, наконец, в России, с одной стороны, и в США, с другой стороны, исследователи (среди них большинство женщин) пытаются обратиться к сложной проблеме отношений мужского и женского, пытаясь быть объективными.

Великобритания и США переживают расцвет гендерных исследований. За последние десятилетия о русских женщинах было опубликовано большое количество статей, одна антология и две хорошо документированные книги — Ричарда Стайтса и Барбары Альперн Энгель. Это серьезные исследования, однако же и там присутствует замеченное нами заблуждение, вызванное понятием «патриархальный», что зачастую сводит на нет результаты исследования или делает их непоследовательными.

Даже во Франции были опубликованы работы, освещающие женский вопрос в России, например труды Воле [24] о XIX веке, монографии о той или иной известной женщине (Екатерине II, Софьи Ковалевской и т. д.), несколько сборников и отдельных статей. Всего этого недостаточно. Пора приступить к общему анализу проблемы.

Предложенный вниманию читателя труд охватывает далеко не все аспекты проблематики, тема слишком широка, а женский вопрос касается всего общества. Нужно учесть данные обо всех сословиях, политических, социальных, религиозных движениях, принимая во внимание общую нехватку сведений и большое количество лакун. Итак, будем скромны.

В той части книги, которая посвящена крестьянкам, речь пойдет о XIX — начале XX века: сведений о предыдущей эпохе недостаточно, а изучать советских крестьянок не входило в наши планы. Тем не менее в данном случае разграничение обществ на горячее и холодное вполне обосновано: первое тесно связано с историей, а второе — с традицией. Если конец XIX века — переломный период в истории России, этот перелом не столь очевиден для крестьянства, которое продолжает, особенно в отдаленных регионах, воспроизводить традиционную модель уклада. Датировка некоторых свидетельств и документов может появиться с опозданием. Анализ крестьянского уклада, сделанный на основе статей из этнографических журналов, — новаторская часть нашей работы. До сих пор труды, посвященные русским женщинам, включая англо-американские работы, были посвящены скорее привилегированным сословиям.

В разделе о привилегированных сословиях акцент сделан на письменном праве, а также на менталитете разных эпох, мы попытаемся оживить исторических деятелей, начиная с самых основ российского государства, и очертить проблемы эмансипации соответствующих периодов истории. Повествование в первой части останавливается примерно на 1880 годе — даты, отметившей начало индустриализации и закат традиционной России.

Таким образом, в результате получится масштабная социоисторическая фреска, в которой мы прольем свет на женские судьбы и характеры — от простой крестьянки до Екатерины II, от киевской княгини Ольги в X веке до нигилистки. Опишем как юридическое положение женщин, так и средневековые предрассудки или сложности, с которыми сталкивались женщины, первыми получившие высшее образование. На французском языке нет другой аналогичной работы, предполагающей столь всеобъемлющий подход к изучению данной проблематики.

 

 

I. Уклад крестьянского семейства

В традиционном крестьянском обществе женщина (как и мужчина) не могла существовать вне семьи. Нам предстоит проанализировать значение женщины в этой базовой ячейке. Для начала разберемся, что представляет русская крестьянская семья в XIX и даже в начале XX века.

Многие авторы сходятся во мнении, что нуклеарная семья в том смысле, в котором мы понимаем этот термин (отец, мать, дети, иногда бабушка или дедушка по одной из линий), либо отсутствовала вовсе, либо встречалась крайне редко. Существовало большое патриархальное семейство, а чаще род или «семейная община». Род мог включать до 25, а иногда 40 членов (или больше). Собственность рода была коллективной.

 

I. СТЕРЕОТИПЫ

Крестьянская семья в классической теории

Точку зрения историка Леруа-Больё [25] принято считать классической [26]. По его мнению, а также мнению многих последовавших за ним авторов, крестьянская семья состояла из отца, его женатых сыновей, их жен и детей. Подобную семью он называет патриархальной, она патрилинейная и патрилокальная (совместное проживание с семьей отца). Глава семьи (как правило, отец, но это может быть и старший брат), «большак», руководит другими членами семьи. Ему помогает хозяйка, или «большиха», как правило, его жена, которая руководит женщинами в доме во всех внутренних работах. Глава семьи представляет общину на всех деревенских собраниях, он занимается всеми вопросами, связанными с внешним миром. Он сидит во главе стола на свадьбах. По мнению историка, он обладает почти абсолютной властью над членами семьи, включая право первой ночи с невестками. Согласно высказыванию историка, судьба женщины плачевна: «Женщина лишь рабыня раба» [27]. Леруа-Больё признает, тем не менее, что вдова полноправно участвует в деревенских собраниях, представляя неженатых детей [28].

Семейные общины действительно были широко распространены на севере России, в Белоруссии, в южных степях, на Урале и среди русских поселенцев в Сибири. Земельная собственность была не индивидуальной, а коллективной. Напротив, в средней полосе России и на Украине малая семья встречалась чаще, земли там плодороднее, их меньше, они более востребованные. Переход к малой семье происходит чаще всего после Крестьянской реформы 1861 года. Среди причин — зарождение индивидуализма и протест молодых женщин против угнетения. Но чаще всего подобное разделение приводило к обеднению односемейного двора (у которой чаще всего не было ни скотины, ни орудий труда, ни достаточного количества рабочих рук для обработки земли).

Как бы там ни было, исследователи выделяют два типа семьи, большую и малую, и иногда переходный тип общины, состоящий из нескольких малых семей, живущих по соседству. В противовес тому, что думали об этом некоторые русские славянофилы, Леруа-Больё [29] вполне обоснованно утверждает, что семейные общины существовали не только у русских, но и у большинства нерусских народов в Российской империи (карелы, финны, северные ненцы, мордва, чуваши, марийцы в центральной полосе России и т. д.). За пределами Империи семейные общины можно обнаружить в Грузии, на Яве, в Индии и Египте. В прошлом они существовали и в Северном, и в Южном полушарии — Мексике и Перу, Китае и Европе. Есть следы семейных общин и в Западной Европе (Германии, Швейцарии, Скандинавии, Англии и непосредственно Франции).

 

Из крестьянской Франции в избу

А теперь коротко сравним русскую крестьянскую общину с французской. Работы Лавелея (1872), Генриетты Дюссур (1979) и Брюрона (1994) показали, что вся центральная часть Франции, начиная с феодальной эпохи до конца XVIII века и даже в XIX веке, была поделена на общины (называемые товариществами, коттами, сельями, кондоминиумами…). Некоторые просуществовали до 1930 года. Многие топонимы подобных поселений совпадали с семейными фамилиями: «Жолты», «У Трусса»… Объясняя происхождение данных общин, Генриетта Дюссур ссылается на патриархат, но она упоминает также другие причины совместного проживания: борьба против сеньора, бедность и невозможность для маленькой семьи обрабатывать горную местность. Она отмечает существование женитьбы «на зяте», когда девушка оставалась в родительском доме, а зять с приданым приходил жить к ней. Среди примеров, приведенных автором [30], четверо юношей на семь девушек получали свой «удел», то есть часть наследства, чтобы жениться и уйти жить в другое место.

В этих французских общинах был глава, обычно избираемый членами сообщества, так называемыми персоннерами. Он принимал решения о необходимых работах, продаже урожая, организации свадеб. Его знали только внешние люди (из администрации), он избирался на всю жизнь, пользовался большим почетом и его хоронили в церкви.

Существовала также «хозяйка», либо жена главы общины, либо та, которую выбирали женщины. Она занималась всем, что касалось дома, приготовления пищи, одежды. Садовые и огородные работы, свиноводство, овцеводство и птицеводство, некоторые полевые работы (жатва серпом), а также забота о детях были в ее ведении.

Хозяйство было натуральным и изолированным. Во внешнем мире ничего не покупали, кроме соли и изделий из металла. У «пайщиков» была своя специализация, кто-то пас быков, другой занимался ткачеством и т. д. Все ели за одним столом. Это был огромный стол с длинными скамьями, за которыми могли поместиться около 30 человек. Неподалеку стояла печь, в которой запекался хлеб. Свинью или корову закалывали несколько раз в год. Главная комната называлась жаровней, это была общинная комната, она находилась в доме хозяина. По вечерам все собирались у центрального камина, «канту», где допоздна рассказывали сказки.

Изба и образ жизни русских крестьян очень похожи на это описание. Начнем с краткого обзора славянского жилища [31]. Изба — типичное для русского и более широкого славянского мира четырехугольное жилье, построенное из неотесанных стволов деревьев, уложенных горизонтально одно на другое и вставленных на концах. Русское слово «изба» этимологически связано с немецким “stuba” и латинским “extuva” (см. французское “étuve”). В узком смысле это главная комната, отапливаемая печью, где всей семьей едят и проводят вечера. В широком смысле это название всего дома: он включает в себя первый этаж, где хранятся припасы, а также лестницу и крыльцо для входа на жилой этаж. Избы на Руси строили с незапамятных времен. Во время раскопок Великого Новгорода были обнаружены избы, датированные VIII веком.

Основное отличие от западных деревенских домов заключается в наличии печки, настоящем очаге, используемого для обогрева помещения, приготовления пищи, а также для сна. Построенная из огнеупорных кирпичей печка занимает важное место в главной комнате, ведь в других комнатах, если они имеются, собственного отопления нет. Изба, в узком смысле слова, — это помещение, где все едят и спят вместе, как минимум зимой, и где проводят совместное время по вечерам. В широком понимании слова — это весь дом, где находится печка. Существует два способа расширения жилого помещения: «удлинить» дом так, чтобы пристроить неотапливаемые комнаты по длинной стороне под двускатной крышей, а также построить маленькие отдельные домики на территории, принадлежащей семье, «клети», то есть однокомнатные и неотапливаемые домики, где спят супруги. На севере чаще встречаются дома на два-три этажа: каждой нуклеарной семье отведена жилая комната. В таких общинах, живущих под одной крышей или одним хозяйством, есть и хозяин, и хозяйка; к этой теме мы еще вернемся.

Обратимся к описанию общины Антона, составленному этнографом Иваном Краснопёровым [32],  [33]. Деревня, образованная коммуной, состояла из девяти домов, один из которых был просторнее остальных. Там жил хозяин, и там же вся община собиралась во время приемов пищи. По прибытии этнографа вся община (около 25 человек) собралась в общем зале:

«Старушка 80-ти лет сидела во главе (на месте под иконами), далее, в соответствии с рангом, располагались члены общины. На столе стояли две большие деревянные лохани щей: горы ржано-пшеничного хлеба возвышались с двух сторон стола. Вокруг стола (на полу или на полати) сидели дети».

Все вечера, праздники и церемонии, по словам автора, проходили в центральном доме. В остальных восьми домах из убранства висела лишь икона в переднем углу, а также лежала одежда членов нуклеарной семьи, и больше ничего. Все было общим.

 

Противоречия классического описания

Но вернемся к интересующему нас вопросу, а именно к мнению Леруа-Больё о положении женщин в русских крестьянских общинах [34]. По мнению историка, а также других исследователей, интересы женщины не учитывались при разделе хозяйства, если таковой происходил (в случае смерти хозяина, например), в разделе имущества участвовали лишь женатые мужчины. Женщина не могла притязать ни на имущество своей семьи, ни на имущество семьи мужа (но у нее было приданое и небольшое личное имущество, которое хранилось в коробье — к этому вопросу мы вернемся чуть позже).

Отец (глава, большак) семейства был владыкой в своем доме «словно царь всея Руси». Сын подчинялся отцу, независимо от возраста обоих. Леруа-Больё ссылается на «Домострой» [35], в соответствии с которым жила не знать, а основная масса народа. Никакой демократии или выборов главы семейства не существовало. Во всем, что касалось дома, большаку помогала жена. Тем не менее историк признает, что сельская община жила не по писаному закону, что влекло за собой большое разнообразие обычаев от региона к региону.

Патриархальные нравы, по словам Леруа-Больё, предполагали промискуитет и, в частности, право свекра вступать в половую связь с невесткой (так называемое снохачество с невесткой, то есть со снохой). Можно с уверенностью сказать о падении нравов и унижении женщины. Автор ссылается на заметки о Московском княжестве XVI века [36], а также на мнения прогрессистов XIX века, например Белинского, который считал, что мужик ищет в жене прежде всего рабочую силу и может ее купить, похитить и т. д. Среди неопровержимых доказательств этого факта, выдвинутых Леруа-Больё, фигурирует свадебный плач.

При внимательном изучении данного подхода мы обнаружим некоторые противоречия.

— По словам историка, лишь женатые мужчины получали долю при разделе хозяйства [37]. Это ложный вывод: на самом деле лишь пара, то есть мужчина и женщина, состоящие в браке, имеют право на долю при разделе. Брак был обязательным. В браке состояло абсолютное большинство как мужчин, так и женщин. Дети получали юридические права лишь после свадьбы, по словам Довнар-Запольского [38]. Существование холостяка или незамужней является исключением и вызвано, скорее всего, серьезным недугом, являющимся помехой для работы. Принуждение к браку одинаково как среди юношей, так и среди девушек, об этом свидетельствует присказка «без меня меня женили» (глагол «женить» используется только, когда речь идет о мужчине [39]). Значение имеет рабочая сила: инвалид скорее примкнет к попрошайкам. Женщина, ставшая главой семейства вследствие смерти или продолжительного отсутствия мужа, платит налог и имеет право наследования, чего лишен холостяк [40].

Отсылки Леруа-Больё на XVI–XVII века используются без учета контекста. Строго говоря, они относятся к московской привилегированной знати того времени и совсем далеки от крестьян XVI века или более позднего времени [41].

— Свадебный плач более правдоподобный аргумент, так как крестьянки действительно исполняли произведения данного жанра на свадьбе. Однако эти плачи выражают скорее не реальное положение дел, а отношение, продиктованное ритуалом, который в современной этнологической науке называют «культурой плача» [42].

Становится ясно, насколько преждевременно, а точнее, обманчиво, полагаться в своих рассуждениях на недостаточно подкрепленные данные или так называемые доказательства, собранные тут и там без учета контекста и противоречий разного порядка, включая лингвистические. Но Леруа-Больё — далеко не единственный, кто продвигал эти стереотипные представления, они встречаются и среди русскоязычных авторов. В действительности, до недавних пор большинство исследователей не помещали женщину в центр своих интересов, считая эту тему второстепенной, призванной подкрепить ту или иную их теорию. Вместо того чтобы руководствоваться клишированными идеями, нужно найти более обстоятельные источники, более современные и менее тенденциозные.

Однако отметим, что, рискуя вступить в противоречие с самим собой, Леруа-Больё избегает термина «патриархальный» и использует в качестве синонимов: семейный, клановый (или родовой [43]), государственный [44].

Среди других значительных работ на французском языке стоит упомянуть статью Михаила Ковалевского [45], который считает большое семейство неблагоприятной средой для женщин, а чтобы лучше это продемонстрировать, умалчивает о роли «хозяйки» дома. И все же автор дает интересные уточнения об украинской семье, перешедшей к нуклеарному типу быстрее, нежели в России и Белоруссии, благодаря плодородным землям. В более свежей и довольно обстоятельной статье Пьера Шаля [46] о роли «хозяйки» тоже ничего не сказано.

И снова появляется ощущение, что искаженный смысл слова «патриархальный» в совокупности с некоторыми аргументами (например, существование свадебных плачей или мнение западных путешественников XVII века о положении знатных женщин в Московском княжестве) или же андроцентричный взгляд послужили своеобразной ширмой, позволив утверждать об априорном господстве, порой слишком прямолинейном, мужского пола над женским. В результате чего появилась готовая «правда», удобная модель отношений мужского и женского. Реальность гораздо сложнее, мы попытаемся ее продемонстрировать.

 

Этимология и предвзятость

Этимологические данные могут также привести к ангажированным интерпретациям. Некоторые лингвисты [47] подчеркивают, что выражения в русском языке «выйти замуж» и «выдать замуж» свидетельствуют о пассивности женщины, если понимать их дословно. На самом деле эти выражения, исторически появившиеся в XI веке, указывали на вступление юной девушки в касту знати/военных, ведь слово муж некогда обозначало благородного человека, воина. Для 90 % населения брак не существовал [48]. Вместе со смещением смысла слова муж к современному значению и распространением официального и религиозного брака на все более и более значительную часть населения привычный смысл выражения получил широкое распространение без дополнительных значений. В крестьянском языке XIX века выражение означало, что молодая девушка, выходя замуж, уезжает из своей семьи. В противном случае (если она остается в семье) использовалось другое выражение: «принимать мужа». Аналогичным образом, если юноша, женившись, уходил из своей семьи, говорили «выйти за жену» [49]. Эти выражения более эгалитарные, чем может показаться.

Стоит ли удивляться, что Э. Бенвенист [50], склонный искать термины родства, демонстрирующие господство мужского пола над женским, «забыл» о двух больших семьях слов: одной, основанной на корне «род» (с первоначальным значением «роды»), и другой, образованной от слова «жена».

Вернемся к этим двум группам слов.

— Слово «род» (во множественном числе — «роды») первоначально означало физиологический процесс рождения ребенка. Затем понятие «род» приобрело значение «клана» (изначально по материнской линии), а также «пола». Среди многочисленных производных можно отметить глаголы «родить»/«рожать» и «родиться». К этой же семье слов относятся «родина», «народ», «урожай», «Род» и «Рожаницы», божество плодородия и богиня родовспоможения и т. д.

Если у слова «род» появилось значение клана в общем маскулинном смысле, это не носило абсолютный характер. В народе главой клана могла быть женщина [51]. В кланах благородного происхождения (или у их потомков) наследницей могла стать женщина, в отсутствие наследника мужского пола [52]. Подобного порядка придерживалась и царская семья, доказательством тому служит русская история XVIII века. На самом деле понятия «род» или «династия» перевешивали понятие пола: мы увидим это на примерах из истории России.

— Слово «жена» значит «супруга» (греч. gunē,

,; санскр. gnā, «богиня»; ср. английское queen [53]).

Производных от этого слова много, они часто используются. Например, «женить»/«жениться» (для мужчины), «женитьба» (свадьба), «женатый», «жених», «зять».

Другими словами, разные категории мужчин определяются через их отношения к жене или к мужчинам, находящимся под влиянием жены (разных титулов), что подразумевает скорее пассивность с их стороны, чем активность.

Отметим, что выражения «выйти замуж» и «жениться» отличаются в зависимости от пола, и как в первом случае, так и во втором — это говорит о некоторой пассивности индивида. Мы вернемся к этому вопросу.

 

От литературы к свидетельствам

Не стоит игнорировать литературные отсылки, даже если мы должны попытаться выявить коэффициент ошибки, свойственный писателю.

Точка зрения Чехова

Повесть Чехова «Мужики» (1892) долгое время считалась классическим произведением о крестьянской семье. Взгляд Чехова, жителя города, врача и человека с хрупким здоровьем, мрачен и даже пессимистичен.

Однако эта повесть позволяет довольно точно обрисовать устройство типичного крестьянского семейства. Здесь мы видим отца и мать, троих женатых сыновей с невестками и детьми. Мать всем отдает приказы, и ее власть гораздо шире власти отца, к которому она относится как к бездельнику, на что имеются все основания, — признает автор. Что касается трех невесток, судьбе двух из них не позавидуешь: одна, Саша, муж которой болен, после его смерти уходит из дома и просит милостыню [54]; у второй, Марьи, матери шестерых девочек, муж пьет и избивает ее; третья невестка Фекла — солдатка, ее муж ушел служить, и, пытаясь брать от жизни все, она заводит ухажеров на стороне. Две последние невестки, тем не менее, остаются сильными женщинами, которые на своих «широких плечах» способны вынести множество страданий. Что касается мужчин, они не демонстрируют стремления к власти: Кирьяк, супруг Марьи, просит прощения, когда он не пьян. Власть, как и труд, находятся в женских руках, и это особенно правдиво для бабушки, матери трех сыновей. Итак, мы видим вполне патрилинейную и патрилокальную структуру семьи, в которой власть находится в руках женщины: родить сыновей кажется если не необходимым, то крайне желательным условием (у несчастной Марьи, которая терпит побои, только дочери), чтобы стать хозяйкой (большихой).

Этнографические источники подтверждают существование такого семейного уклада, при котором немолодая женщина возглавляла патрилинейную семью. Игорь Фроянов [55] приводит два примера, относящихся к концу XIX века: в Полтавской губернии было имение, где жили вместе три женатых брата, один холостяк и их мачеха. Мачеха вела хозяйство, а старшая невестка отвечала за кухню и продовольствие. Ели все вместе. В Миргородском уезде семья состояла из дяди и двух женатых племянников. Хозяйством опять-таки занималась женщина, жена дяди. Хотя подобный уклад встречался нечасто, он показательный: если после смерти отца семейство сохранялось, пишет Довнар-Запольский [56], то ведение хозяйства переходило к старшему сыну, брату, зятю, реже — к вдове или хозяйке.

Свидетельства о женском труде

Подобных свидетельств много. Пьер Паскаль [57],  [58] описывает рабочий день крестьянки, встававшей с первыми лучами солнца, и ее обязанности: подоить коров и отвести их к деревенскому пастуху, разжечь печку, приготовить корм скотине, еду, сходить за водой, испечь хлеб, присмотреть за детьми, поработать в поле и на огороде, навести порядок в избе, обработать лен. Он уточняет, что женщины работали больше, чем мужчины, и добавляет, что они пользовались всеобщим уважением и могли распоряжаться плодами своих трудов. Фольклорист Александр Гильфердинг [59],  [60] отмечал, что женщины в Северной России вели такую же тяжелую жизнь, как и мужчины: помимо женских обязанностей они гребли, ловили рыбу, сжигали лесной и садовый мусор. Женский труд был незаменим для общества. Он добавляет, что в этом заключается причина глубокого уважения к женщине. Такой же вывод делает Алексей Балов [61],  [62], рассказывая о городе Пошехонье:

 

«Крестьянка практически равна мужчине <…> она даже более незаменима <…>. Когда мужчины уходят на охоту, рыбалку и т. д., большинство женщин берут на себя всю работу, как мужскую, так и женскую. Они заготавливают дрова, убирают сено, некоторые даже пашут. Неудивительно, что женщины, особенно хорошие хозяйки, пользуются большим уважением».

Обратите внимание, как часто используется слово «уважение». Подобный порядок описан и у братьев Бориса и Юрия Соколовых [63]:

«С мая по сентябрь крестьяне заняты в поле. Трудится вся семья — и мужчины, и женщины. Женщина работает столько же, сколько и мужчина; физический труд делает ее голос и осанку мужеподобными. Женщина — прежде всего работница, и это влияет на общие представления об идеальной женской красоте: сила и здоровье — вот самые необходимые качества».

Подобное положение дел справедливо и для современного российского населения в Иркутской области. В рассказе «Василий и Василиса» (1967) Валентин Распутин описывает нескончаемый поток дел героини Василисы:

«Василиса срывается и начинает бегать. Она затапливает русскую печь, лезет в подполье за картошкой, бежит в амбар за мукой, ставит в печь разные чугунки, готовит пойло для теленка, дает корм корове, свинье, курам, доит корову, процеживает сквозь марлю молоко и разливает его по всевозможным банкам и склянкам — она делает тысячу дел и ставит самовар» [64].

Несмотря на то что Василиса рожала семь раз, она в состоянии справиться с пьяным мужем, который может поднять на нее руку:

«Случилось это года за два до войны. Тогда Василий вдруг задурил: через день да каждый день приходил домой пьяный, а как-то раз попытался избить Василису. Он загнал ее на русскую печку, где деваться ей было уж некуда, и полез вслед за ней. В последнюю секунду под руку Василисе попался ухват [65], она схватила его, наставила рогами в приподнявшуюся шею Василия и изо всех сил саданула вперед. Василий упал, а она, не выпуская ухвата, спрыгнула и успела прижать его шею к полу. Он извивался, вытянув шею, как петух на чурке перед тем, как ему отрубят голову, хрипел, матерясь, но вырваться из-под ухвата не смог. Василиса выпустила его только тогда, когда он пообещал не трогать ее» [66].

То же наблюдение мы находим в статье этнографа Александра Мышко за 1914: «Женщины работают так же, как и мужчины. Некоторые летние работы, например сбор урожая, выполняются исключительно женщинами» [67]. «Женщины энергичнее мужчин и командуют ими», — утверждает Наталья Коробка [68] в исследовании о Восточной Волыни.

Свидетельства о женской силе

Посмотрим, о чем говорят этнографические данные. Случаи избиения женщин присутствуют, но они встречаются не так часто, как пытаются представить это некоторые авторы. Процитируем Ольгу Петровну Семёнову-Тян-Шанскую [69]:

 

«Вообще замечено, что более всего бьют жен пьяницы: бьют либо за то, что жена скажет что-нибудь “поперек” (упрекнет, напр., в пьянстве: “опять нализался” или “нажрался кобель”); бьют из ревности. Бьют и палкой, и рогачом (ухватом), сапогами, и ведром, и чем попало — кулаками, пинком. По поводу битья: бьют не только жену, но иногда и старого отца […]. Считают долгом бить свою жену, если она “принесет” чужого ребенка в отсутствие мужа (что чаще всего случается с солдатками) […]. Если муж слабый или болезненный, неспособный к работе, то ему нередко достается от более сильной, чем он, супруги…» [70].

Этнограф Евгений Якушкин приводит следующий пример в исследовании о Волынской губернии: «Жена одного зажиточного крестьянина обращается в губернский суд с жалобой на побои и издевательства мужа». Суд выносит решение о невиновности мужа, ведь «у него есть право избить жену, чтобы она поняла, кто в доме хозяин». Якушкин возмущается подобным постановлением в духе «Домостроя» [71]. Как правило, суд был благосклонен к жертве, а мужа сажали на несколько дней в тюрьму или он подвергался порке. Ф. Покровский [72] отмечает, что, когда женщина подавала жалобу на побои в суд, муж подвергался порке или попадал в тюрьму, иногда даже жена уходила из семьи (Костромская губерния) [73]. Но жертвой не всегда была женщина, мы уже написали об этом выше. Встречались и сильные женщины. Так, Александр Григорьевич Смирнов приводит следующий пример из жизни донских казаков, чьи женщины были физически очень развиты:

«Бывают случаи, когда жена оказывается сильнее мужа, и тогда муж обращается в суд с просьбой о разводе из-за жестокого обращения со стороны жены: “У нас есть одна женщина, — говорит казак, — которую ни один казак не может одолеть, всех без разбора она кладет”» [74].

Это совсем не то представление, которое мы обычно имеем о казаках! Итак, мы видим, что, хотя существуют случаи избиения (или даже убийства) женщин, встречаются и обратные ситуации. Мы еще вернемся к образу сильной женщины в историческом разделе. Как бы то ни было, единой модели отношений между мужчинами и женщинами не существовало. Вот почему выводы Леруа-Больё или Максима Ковалевского о превосходстве мужского пола над женским среди русских крестьян кажутся нам все менее достоверными.

 

II. БЕЗ ПРЕДРАССУДКОВ

Источники и более обширная библиография

Многие русские журналы конца XIX — начала XX века (в частности, «Живая старина», «Этнографический вестник», «Записки Русского географического общества по отделению этнографии») публиковали подробные этнографические отчеты, касающиеся отдельных уездов различных губерний, а иногда и нерусских этнических групп, проживавших в России (например, по Архангельской, Самарской, Минской, Саратовской областям). Там публиковали в основном сырые факты, порой противоречивые, собранные из свидетельств крестьян, протоколов народных судов, опросников самих авторов. Описания и, соответственно, факты варьировались не только от губернии к губернии, но и от района к району. В целом авторы (Балов, Всеволожская, Довнар-Запольский, Ефименко, Матвеев, Минх, Пахман, Покровский, Тесленко, Шеин, Шустиков...) не пытались вписаться в рамки какой-либо заведомо выбранной теории. Есть также несколько важных монографий, например монография Евгения Якушкина [75].

В XX веке два этнографа попытались собрать и систематизировать эти источники, но и они не были абсолютно беспристрастными: речь идет о двух трудах — Марка Косвена [76] и Эвелино Гаспарини [77]. Оба автора, независимо друг от друга, подробно изучили уклад большой семьи и роль женщин в нем. Название книги Гаспарини несколько провокационно, автор бросает вызов избитому термину «патриархат». Тем не менее это очень подробное исследование содержит множество ценных сведений. В свою очередь, Марк Косвен уделяет много внимания понятию «патриархат», чтобы поместить российские реалии в контекст всех европейских и мировых явлений, с одной стороны, и потому, что он верен теории эволюционизма, согласно которой «патриархат» пришел на смену «матриархату», с другой стороны. Что касается Гаспарини, он акцентирует внимание читателя на «матриархате», чтобы вычленить русско-славянский феномен из европейских и поместить его в азиатские рамки — он приверженец такого подхода. Несмотря на то что обе эти концепции несколько устарели, в этих двух книгах приведено множество аналогий и сведений, представляющих большой интерес и дополняющих друг друга. В последние годы были опубликованы и другие исследования, но чаще всего они сделаны на старом материале и не представляют подлинно нового вклада в науку.

Отметим, что на протяжении всего интересующего нас периода (XIX — начало XX века) существовали народные суды. Некоторые авторы, в том числе Довнар-Запольский, работали в основном с судебными протоколами. Социокультурная и семейная жизнь крестьянства сложна, она регулировалась многочисленными законами, большинство из которых были основаны на обычном праве. В исполнении законов участвовали различные органы: семейные советы (в больших семействах), деревенские советы и народные суды. Каждый, кто считал себя пострадавшим, мог обратиться к ним. Брачные контракты и завещания тоже составлялись, но не всегда. Нельзя назвать реалии той эпохи полным беззаконием.

На основании всех этих источников мы можем выделить несколько типов семьи, а также общин, основанных на соседстве.

 

Некоторые типы семьи

Большое семейство, или Cемейная община

Первый тип семьи, самый древний, если не самый распространенный, — это семейная община, живущая по принципу совместной собственности на землю и сельхозпродукцию. Этот принцип выражен в самом названии общины: «дом», «изба», «двор». Есть также термины, обозначающие экономическую единицу: «очаг», «единый хлеб» («дым», «огнище», «в едином хлебе»). Наконец, есть термины, обозначающие единство по крови: «род», «братство», «племя».

Большое семейство состоит из трех, а то и четырех поколений родственников, как правило, по мужской линии, с женами и детьми [78], что в древние времена или в отдаленных регионах могло составлять до двух-трех сотен человек, позднее — от 30 до 50. Хозяйственной деятельностью и личной жизнью членов общины (особенно в вопросах брака) управлял семейный совет, состоявший из одного представителя от каждой супружеской пары, обычно мужа, но в случае его отсутствия или смерти представлять семью могла и жена. Глава семьи — Хозяин, Старший, даже если он не самый старый. Он руководит работой членов семьи, но трудится и сам, подавая пример остальным (“primus inter pares” [79]). Его власть не безгранична. Он учитывает мнение семьи, и самые важные вопросы решает не он, а семейный совет. Он обладает некоторой дисциплинарной властью, но не абсолютной [80]. В случае конфликта он обращается к семейному совету и приводит в исполнение принятое решение. Он сидит во главе стола и пользуется большим уважением. После его смерти его заменяет брат или сын, как правило, в результате выборов.

Во главе женской части домохозяйства (а иногда и всей общины) стояла Хозяйка, или Старшая. Она вела домашнее хозяйство и руководила женским трудом (работа по дому, огород, коровы, мелкий скот, жатва серпом, обработка льна, ткачество и т. д.). Хозяйка распоряжалась предметами и продуктами этого производства. Она также имела влияние в частной жизни, особенно во всем, что касалось женщин (и брака). Без ее согласия хозяин не мог распоряжаться ни женскими руками, ни плодами их труда. В авторитете хозяйки и в оказываемом к ней уважении можно обнаружить несомненные следы женской власти: в некоторых случаях она является настоящей главой семьи. «Воля отца, матери [81] или старшего дяди, старейшины — священна для всей семьи», — пишет Довнар-Запольский [82]. Обычно это старшая из женщин, но не всегда. Случалось так, что, когда хозяин умирал, хозяйка становилась единственной главой семьи, даже если у нее были взрослые, женатые сыновья. В Архангельской губернии после смерти хозяина женщина, которая ранее занимала должность хозяйки, оставалась при власти, сохранив свой авторитет и влияние на нового хозяина [83].

Положение главы семьи — будь то мужчина или женщина — считалось пожизненным. Однако в случае длительного отсутствия или очевидной неспособности к управлению (что, по-видимому, относилось лишь к мужчинам) глава мог быть смещен по решению семейного совета. По мнению Гаспарини, отстранить от власти можно было только главу семьи мужского пола [84].

У власти были черты демократии. Могущество главы семьи превосходило влияние родного отца. Власть мужа в отношении жены и детей была неполной [85]. Как правило, в семье не было ни мужской ревности, ни мужского деспотизма. Кроме того, узы моногамного брака были не так уж прочны — разводы происходили сравнительно легко, по инициативе как мужа, так и жены. Невестка сохраняла связь с родной семьей.

Эвелино Гаспарини [86] уточняет этот момент: брак не был окончательным и мог быть легко расторгнут. В таком случае молодая женщина без затруднений возвращалась в родную семью. Гаспарини подчеркивает важность родного клана для молодой женщины: она никогда не рвала отношений с родными, те могли потребовать ее возвращения, если с мужем ей жилось плохо. Свадьбу могли сыграть в доме родителей девушки, роды тоже могли принять там. Если муж отсутствовал долгое время, брак аннулировался и для девушки подыскивали другого мужа. То же самое относилось и к молодой вдове. Законность потомства не оспаривалась, не было и дискриминации по отношению к незаконнорожденным детям [87]. Мужчины и женщины имели равные права на брак, раздельное проживание и развод. Этнографы Александра Ефименко [88] и Митрофан Довнар-Запольский [89] подтверждают этот тезис, отмечая, что, хотя юридически разводов не существовало, фактическое раздельное проживание было довольно обычным явлением. Эвелино Гаспарини [90] приходит к тем же выводам относительно финно-угорских народов Российской империи. В частности, среди остяков [91] брак считался официально вступившим в силу только после рождения первого, а иногда и второго ребенка. Таким образом, чтобы узаконить союз, люди ждали либо рождения первого ребенка, чтобы удостовериться в репродуктивных способностях пары, либо рождения второго, поскольку первый ребенок мог быть незаконнорожденным.

На основании этого анализа можно сделать вывод, что существовала большая разница в отношении к осиротевшей молодой женщине, не имевшей семьи, способной ее поддержать, и к той, за которую могли заступиться родственники.

Семья промежуточного типа

Существовал и второй тип семьи — менее многочисленный, но отличающийся от нуклеарной. Михаил Алексеевич Матвеев [92] назвал ее «семьей промежуточного типа». Марк Осипович Косвен [93],  [94] рассматривал ее как вырожденную форму большой семьи, превращающейся в так называемую отцовскую (отцовская семья), где устанавливается тирания главы семьи. Эвелино Гаспарини со своей стороны подчеркивает, что главой семьи могла быть и женщина; он описывает случаи тирании вдовы — матери сыновей — по отношению к остальным членам семьи [95]. В обоих случаях коллективная собственность постепенно превращалась в личную собственность главы семьи. В частности, овдовевшая мать могла кого угодно лишить своей доли в наследстве. Чаще всего суды вставали на сторону матерей [96]. Мы еще рассмотрим причины этого явления [97].

В связи с этим будет уместно привести здесь рассказ Семена Пономарёва о семейных общинах Урала с их крайне суровыми обычаями, но идущими вразрез с идеей систематического угнетения женщин [98]. На Урале, в частности, встречаются фамилии вроде «Вдовкины» (то есть сыновья или дочери вдовы [99]), что само по себе свидетельствует о существовании семей, где главой рода была вдова-матриарх. Уточним, что Урал и Сибирь — это регионы, где у маленькой семьи не было шансов выжить в одиночку, поэтому общины русских поселенцев сохранялись там дольше, чем в других регионах. Вот пример:

«Во главе одной из таких общин — старуха. Она изводит одну из невесток, а та жалуется на нее мужу. Муж советует жене не обращать внимания на оскорбления свекрови, потому что “та стара”. Свекровь слышит их разговор. Как глава семьи, она созывает деревенское собрание и требует публичного избиения сына. По ее приказу на него надевают саван и забивают до смерти, несмотря на протесты собрания, которое не осмеливается нарушить приказ старухи: “Я его породила и буду делать с ним все, что хочу”» [100].

Автор приходит к следующему заключению: сила традиции была столь велика, что члены сельского собрания не осмелились прервать наказание. Конечно, можно было бы, подобно Пьеру Паскалю, счесть, что речь идет о «старухе, лишенной рассудка», — но главное здесь то, что этот чрезвычайно серьезный акт происходит на глазах у всей деревни, и никто не решается вмешаться. Традиция (автор называет ее «патриархальной»!) оказывается сильнее и наделяет главу семьи — будь то мужчина или женщина — абсолютной властью.

Тиранические наклонности нередко приписывались главам провинциальных мещанских и купеческих семейств, если верить литературным описаниям этих социальных слоев. О подобных семьях осталось мало этнографических сведений, зато художественных произведений предостаточно (в основном Островского, Лескова, Мельникова-Печерского, Горького и т. д.). Во многих отношениях такие семьи можно отнести к типу традиционной русской семьи (как мы указали во Введении). Для них характерна фигура невестки, угнетенной деспотичной свекровью: например, несчастная Катя в упомянутой выше «Грозе»: жестокость свекрови и слабохарактерность мужа доводят ее до самоубийства. Похоже, что лишенная родной семьи, которая могла бы оказать ей поддержку, Катя попадает в семью второго типа. Этот сюжет также часто встречается в народных песнях. Заметим, что в этих случаях драму провоцирует не столько невестка, пытающаяся бунтовать, но и ее муж, который перед лицом матери ведет себя, словно маленький мальчик.

А вот пример столкновения между сестрами в пьесе «На дне» Горького (1903): Костылев — хозяин ночлежки для нищих. Его жена Василиса — настоящая хозяйка, хоть и младше мужа, но держит всех в узде. Она насмехается над мужем, которому пытается изменить с другим. Когда Василиса понимает, что другой предпочитает ей ее младшую сестру Наташу, она решает погубить соперницу, вылив на ее ноги ведро кипятка. При анализе женской преступности, когда одна наделенная властью женщина убивает другую, молодую и беззащитную, внимание обычно заостряется на несчастной жертве, и мы забываем, что в конечном счете тираном была тоже женщина, а значит, речь идет не об угнетении мужским полом женского, а об угнетении младшего поколения старшим, наделенным властью. Это относится и к рассмотренному выше случаю, когда пожилая женщина убила молодого мужчину. Поэтому отметим здесь, что случаи тирании и даже женской преступности действительно существовали.

Договорная семья

Третий тип большого семейства — договорная семья. Довнар-Запольский подчеркивает, что многие общины Минской губернии [101] были скреплены в основном общим трудом и натуральным, самодостаточным хозяйством, при котором семья производила все необходимое самостоятельно [102]. Хотя в основе таких общин, как правило, лежал союз отца и женатых сыновей, нередко встречались семьи, основанные на других типах связей. В частности, в состав подобных домохозяйств входили сдольники (семьянин), переселявшиеся в дом на основании соглашения, заключенного с главой семьи. Это происходило в случае нехватки мужской рабочей силы по тем или иным причинам. Сдольник мог, если это предусматривалось договором, стать хозяином после смерти главы семьи или унаследовать имущество наравне с другими сыновьями [103]. Автор рассказывает об одной вдове, унаследовавшей землю мужа. У нее был маленький сын. Она заключила соглашение со сдольником: он должен был заниматься хозяйством, уважать хозяйку, воспитывать ее сына, а в случае ее смерти он унаследовал бы имущество в равных долях с сыном. Если одна из сторон не была бы удовлетворена, договор подлежал расторжению [104].

Односемейные и многосемейные дворы

Односемейные дворы (или нуклеарные семьи) встречались в основном в богатых регионах и стали чаще появляться после крестьянской реформы 1861 года. Они были типичны для Украины. В других регионах они быстро разорялись из-за нехватки рабочей силы и переформировывались в другие типы общин.

Наконец, в регионах, где приходилось распахивать целину, общины возникали по соседству, через усыновление, к общине мог примкнуть любой приезжий, ему давали фамилию и называли сыном/дочерью. В отдаленных районах (Урал, Сибирь, Север России) жизнь в общинах была обязательной, и такие объединения скреплялись либо кровным родством, либо договором. Как отмечает Пономарёв [105], каждый, кто был способен трудиться, принимался в общину и становился ее полноправным членом. Все носили одну фамилию. Любой приемный ребенок становился сыном или дочерью. Земля же, не принадлежащая никому, переходила в пользование тому, кто ее обрабатывал. В менее отдаленных регионах, где землю трудно обрабатывать, небольшая, в нашем понимании этого слова, семья тоже не могла справиться своими силами. Семья как экономическая единица нуждалась в большом количестве рабочих рук, как мужских, так и женских. Это не только экономический, но и политический императив, это было требованием правительства и землевладельцев. Большие семьи богаче, в них больше пар, несущих повинность, что выгодно как самой семье, так и властям [106]. Экономический фактор был определяющим в формировании такого семейства.

 

Связи и обязанности в зависимости от пола

Таким образом, в русских крестьянских семьях существовало множество других связей, помимо системы отношений «отец — сын», не столь фундаментальной, как могло показаться на первый взгляд.

Зятья, невестки и сдольники

Речь пойдет не о зяте, оставшемся жить в отцовском доме (то есть женатом сыне), а о зяте, примкнувшем к семье жены, то есть о примаке. Само существование этого феномена доказывает, что дочери могли остаться жить в доме родителей. Эта деталь упомянута в работе Довнар-Запольского [107]. Такие зятья могли наследовать одновременно с дочерями и могли стать хозяевами, как и сдольники [108]. Обычно они происходили из бедных семей или из семей с избытком сыновей и, как правило, приносили с собой в семью приданое — скот. Были также приемные сыновья (и дочери) («приемыши»), которых принимали в новую семью на тех же условиях, но зачастую без имущества [109]. Известный пример — знаменитый сказитель былин Трофим Рябинин, который, осиротев в раннем возрасте, поступил на службу к дяде, затем к будущему тестю и благодаря трудолюбию и упорству занял завидное положение главы семьи [110]. Здесь невольно вспоминается библейский Иаков. Зеленин [111], в свою очередь, упоминает сказителя Ломтева, у которого была единственная дочь и зять, живший в его доме [112]. Зятья или сдольники чаще всего жили в семьях, где отсутствовал мужчина-работник, то есть это была относительно обеспеченная семья, в которой не было сыновей, либо семья, состоящая из вдовы, одиноко живущей на участке земли с маленькими детьми, либо дочери, оставшиеся на родительской земле после смерти родителей. Довнар-Запольский приводит пример семьи, состоявшей из вдовы и ее дочери. Обе вышли замуж и пригласили в дом по примаку, которые переехали к ним жить. Когда между женщинами возник спор за имущество, дело дошло до суда — так эта история и стала нам известна [113].

Отметим, что подобное явление встречалось и в купеческих семьях. Писатели Лесков и Мельников-Печерский описывают такую семью относительно обеспеченных купцов, где дочери — наследницы, а зятья переезжают жить к жене. В рассказе Лескова «Маленькая ошибка» (1883) у купца и его жены три дочери. Первая из них замужем, зять живет с родителями жены. Сюжет строится вокруг замужества двух других дочерей. В центре романа Мельникова-Печерского «В лесах» (1881) купец Потап Максимыч и две его дочери: преждевременная смерть первой делает вторую наследницей отца, и он женит ее, решив оставить ее мужа в качестве партнера.

По наблюдениям этнографа Павла Семеновича Ефименко, такие зятья, овдовев, могли — как и невестки — либо покинуть семью супруги, либо остаться и унаследовать имущество как родные сыновья, а порой даже стать главой семьи. При условии хороших отношений в семье, наличии детей и выполненной работы. Пришлые зятья обычно брали фамилию новой семьи. То же самое относилось и к сдольникам. Таким образом, фамилия передавалась не только от отца