Читать бесплатно онлайн книгу автора  Один из двухсот

Алишер Таксанов

Оглавление

7. 2. 1
   3. 2
   4. 3
   5. 4
   6. 5
   7. 6
   8. 7
   9. 8
   10. 9
   11. 10
   12. 11
   13. 12
   14. 13
   15. 14
   16. 15
   17. 16
   18. 17
   19. 18
   20. 19
   21. 20
   22. 21
   23. 22
   24. 23
   25. 24
   26. 25
   27. 26
   28. 27
   29. 28
   30. 29
   31. 30

Начало

(Фантастический рассказ)

Огромное здание Labors für Medizinisch-Biologische Forschung — Лаборатории медико-биологических исследований — располагалось в бетонной чаше долины, врезанной в предальпийские холмы под Цюрихом, неподалёку от искусственного водохранилища. Здание, снаружи напоминающее сплюснутый полированный монолит, уходило в землю на пять уровней, а над поверхностью возвышались лишь стеклянные галереи, сверкавшие стальным каркасом и зеркальными панелями. За прозрачными стенами двигались люди в белых халатах, деловито перенося что-то из лаборатории в лабораторию. Над входом — лаконичный логотип с тремя пересекающимися гексагональными структурами и немецкое название, выгравированное на матовой панели.

Внутри здание казалось ещё больше. Бесконечные коридоры с гулкой акустикой, стеклянные двери, комнаты с оборудованием, мерцающие экраны, холодильные камеры, архивы, резервуары, лаборатории молекулярной биологии, палеогенетики, микробиологии. Сотни сотрудников — кто с планшетами, кто с папками, кто в защитных масках — шли по своим делам, переговаривались быстро и непонятно: «интерлейкины», «плазмиды», «рекомбинация» — всё это звучало как заклинания, как чистая абракадабра для постороннего уха.

Именно абракадброй всё это и казалось Марианне Фэсхлер, молодой журналистке из «Ландботе» — регионального издания, которое отчаянно пыталось стать хоть немного серьёзнее. Высокая, с пепельно-русыми волосами, заплетёнными в тугую косу, одетая строго, но стильно — в светло-серый брючный костюм и кремовую рубашку — она сидела на диванчике в лаунж-зоне с пластиковым стаканчиком кофе и пыталась не смотреть на экран, висящий на стене. Телевизор транслировал новостной канал, где сухопарый ведущий рассказывал о новой эскалации конфликта на Ближнем Востоке: авиаудары, захваченные приграничные районы, экстренные заседания Совбеза ООН, колонны беженцев, красный крест на фоне песка. Всё это гудело в фоне, накладываясь на шум лабораторных агрегатов.

Марианна нервничала. Она плохо разбиралась в науке, особенно в естественных дисциплинах — с трудом отличала бактерии от вирусов и не помнила, в каком веке был Мезозой, — но хотела написать интересную, живую статью. Редактор герр Руггер строго предупредил, что будет читать текст лично и без поблажек: «Мы не Bildzeitung, фрау Фэсхлер, но и не Nature. Вы поняли, да?»

И вот, наконец, дверь в конференц-зону открылась, и в помещение вошёл доктор Рашольд Роми — знаменитый палеобиолог, фигура почти легендарная в научных кругах. Высокий, сутулый, в белом лабораторном халате, с застиранной бейдж-картой на груди и седыми волосами, расчесанными назад, он походил скорее на профессора алхимии, чем на учёного. Лицо бледное, под глазами — тени, в руке — кипа распечаток.

Он выглядел немного взволнованным, словно отвлекли его от чего-то важного. Но, увидев журналистку, быстро собрался и сдержанно улыбнулся.

— Доброе утро, фрау Фэсхлер, — сказал он, протягивая руку.

— Спасибо, герр Рашольд, что нашли время для интервью, — ответила она, привстав и пожимая его ладонь.

Они сели за круглый стол, заваленный научными журналами, распечатками статей и пластиковыми чашками с кофе. В углу за стеклом медленно вращалась модель ДНК из цветного стекла.

— У меня заготовлены вопросы, и вы позволите? — спросила Марианна, доставая блокнот и включив диктофон.

— Да-да, конечно, — доктор кивнул и поправил очки, чуть съехавшие на переносицу.

— Первый вопрос… — она прочитала: — Сохранились ли бактерии, вирусы или микроорганизмы с эпохи Мезозоя?

Доктор кашлянул, прикрывая рот кулаком, и начал:

— Некоторые микроорганизмы с Мезозоя действительно существуют до сих пор, но вирусы и большинство бактерий тех времён исчезли, мутировали или эволюционировали. Живые «реликты»… Ну, например, некоторые бактерии, археи и цианобактерии возникли задолго до Мезозоя — в архее или протерозое — и почти не изменились. Возьмём Cyanobacteria, сине-зелёные водоросли — более двух с половиной миллиардов лет эволюции, и они до сих пор живы. Или Thermus aquaticus — бактерия из горячих источников, аналоги которой существовали в Мезозое. Или археи — экстремофильные микроорганизмы, некоторые виды которых с тех времён почти не изменились…

Он снова кашлянул, приглушённо, в руку.

— Есть интересные случаи с янтарём. Иногда учёные находят споры бактерий в янтаре возрастом двадцать, пятьдесят, даже сто миллионов лет. Некоторые из них, по утверждениям, сохраняют жизнеспособность. К примеру, Bacillus sphaericus, который «воскресили» из янтаря возрастом около двадцати пяти миллионов лет. Хотя, конечно, эти данные спорные. А вот с вирусами всё сложнее — они не оставляют окаменелостей в привычном смысле. Но есть эндогенные ретровирусы, встроенные в ДНК животных и человека — можно проследить вирусную активность миллионов лет назад. Некоторые из таких следов — старше ста миллионов лет. ERV, Endogenous Retrovirus, — вот такие «вирусные следы» в нашей генетике.

Марианна кивала, делала заметки в блокноте. Диктофон мягко пульсировал красной лампочкой.

— Есть ещё вечная мерзлота. Из неё извлекали вирусы, замороженные тридцать, пятьдесят тысяч лет назад. Конечно, это не мезозой, но всё равно показательно. Например, Pithovirus sibericum — вирус, извлечённый из сибирской мерзлоты, оказался всё ещё инфекционным… правда, только для амёб. Так что — эволюция. Почти всё изменилось. Мезозой — это 252–66 миллионов лет назад. Геномы микроорганизмов радикально поменялись. Почти все вымерли. Но их потомки живы. Это как спросить: «Живы ли наши предки из мезозоя?» — нет, но мы их эволюционное продолжение. Так и с микроорганизмами. Потомки есть. А в их древней форме — увы. Только тени, только следы.

Он замолчал, откинувшись на спинку стула. Где-то в коридоре проехала тележка, пища сканером.

Марианна посмотрела на следующую строку в блокноте, вздохнула, и спросила:

— Можно ли «воскресить» микроорганизмы из мезозоя?

Доктор Рашольд улыбнулся, словно вспомнил о чём-то далёком, знакомом и странным образом дорогом:

— В теории — возможно, если найдётся сохранившийся образец. Споры бактерий — самая выносливая форма жизни на Земле. В состоянии анабиоза они могут выживать десятки миллионов лет, ну, в идеальных условиях. Уже есть прецеденты: Bacillus permians — якобы около 250 миллионов лет, из кристалла соли, найденного в отложениях Пермского периода. Спорный, но знаменитый случай. Бактерии из янтаря — 25–40 миллионов лет — тоже, в некоторых лабораториях, «оживали», хотя и не всегда удавалось исключить современное загрязнение.

Он развёл руками:

— Но на практике это крайне маловероятно. ДНК — не вечна. Даже в самых лучших условиях она разрушается под действием кислорода, радиации, температурных колебаний. Всё, что старше одного-двух миллионов лет, чаще всего представляет собой фрагменты, обломки, химические следы, но не «живую» клетку. И уж точно не что-то, что можно воскресить простым разогревом в пробирке. Это как пытаться собрать фарфоровую статуэтку из пыли.

— А можно ли синтетически «воссоздать» микроорганизм мезозоя? — уточнила журналистка, блокнот в руке замер над строкой.

— Теоретически — да. Если извлечь достаточно полную ДНК или хотя бы РНК из древнего образца, можно попытаться расшифровать геном. Потом — воссоздать его с помощью современных методов генной сборки, как это уже делали с вирусом оспы или синтетической бактерией Mycoplasma laboratorium. Но проблема всё та же: мезозой — это десятки миллионов лет. Из этого времени ещё ни разу не удалось извлечь по-настоящему полноценную ДНК. Лучшая находка — короткие фрагменты, не пригодные для сборки полноценного генома. Впрочем, технически, если у нас будет хотя бы 70–80% последовательности, можно попытаться её дополнить, смоделировать недостающее — но это уже будет не оригинальный организм, а интерпретация. Научная реконструкция. Или — синтетическая гипотеза.

— Тогда ещё один вопрос: опасны ли микроорганизмы из мезозоя для человека?

Доктор на мгновение задумался, прищурившись. Его взгляд потемнел:

— Теоретическая опасность существует. Такие организмы могли бы содержать белки, которые современная иммунная система попросту не распознаёт. А значит — невозможна быстрая адаптация. Неизвестные ферменты, токсины, чужеродные метаболиты — они могут вызывать аллергии, анафилаксию, даже системные шоки. Вирус, сохранившийся с тех времён, может быть несовместим с современной биологией. И именно это делает его потенциально опасным — если он сможет адаптироваться. Впрочем, вероятность мала. Всё-таки эти сущности были заточены под тогдашние организмы: динозавров, папоротниковые, бактерий того времени. Мы — чуждые им.

Он сделал паузу, глядя в окно.

— Интересный момент. Учёные, работающие с древними вирусами из вечной мерзлоты, сознательно изолируют их в культурах амёб, а не млекопитающих. Потому что вирусы, поражающие одноклеточных, слишком далеки от тех, что инфицируют человека. Это своя форма биологического «изолятора». Но… это страховка, а не гарантия. Возрождение мезозойского микроорганизма возможно, но пока не подтверждено. А если бы получилось — он мог бы оказаться как биологически бесполезен, так и катастрофически опасен. Всё зависит от среды, в которую он попадёт.

Журналистке показалось, что сказанного вполне достаточно. Она поблагодарила доктора, вежливо кивнула и направилась к выходу, довольная материалом. Доктор Рашольд проводил её до двери, подписал пропуск, как и полагалось, и, не говоря ни слова, вернулся в лабораторию. Он сказал многое — но не всё.

Древний вирус мезозойского происхождения — условно названный Tyrannovirus-MZ01 — действительно был синтезирован в лаборатории на базе цепочек, извлечённых из янтарного включения возрастом около 80 миллионов лет. Образец — комар с остатками крови предположительно травоядного динозавра — был найден в бирманском янтаре. Путём сложнейшей работы над фрагментами РНК, моделированием и реконструкцией, вирус был «собран» заново — как бы воссоздан из призрачной памяти доисторического кода.

Сначала — просто как эксперимент. Потом — в секрете.

Однажды ночью лаборантка, аспирантка, по глупости или по усталости, укололась иглой из контейнера с пробой. Она думала, что всё стерильно.

Через двое суток начались судороги. Через трое — кома. Через пять — она проснулась. Но уже не как человек.

…Доктор Рашольд подошёл к стеклянному пуленепробиваемому кубу в глубине изолированной секции лаборатории. Внутри бесновалась женщина. Точнее, то, что от неё осталось.

Она была мертва — в клиническом и биологическом смысле. И в то же время — пугающе жива. Вирус не просто убил носителя. Он использовал тело как носитель, реанимировав базовые двигательные и вегетативные функции. Паразит. Чужой разум, чужая программа.

Женщина, некогда носившая имя Хелена, моталась по кубу, натыкаясь на стены, оставляя пятна пота, слизи и крови. Её кожа стала бледной, восковой. Глаза — сухие, безжизненные, словно пережжённые. Челюсть — сведена. Она рычала, как зверь. Беспорядочно. Без смысла. Без цели. В ней не было ничего человеческого. Только автоматизм. Движение. Инстинкт.

Она стала зомби. Не в кинематографическом смысле, а в буквальном: биологическая машина, сбитая с пути жизни и запущенная снова, но с другой программой.

— Этот вирус… хорошее оружие, — тихо сказал доктор Рашольд, глядя на неё.

Он долго смотрел. Не отводя глаз. В его лице было что-то неуловимое: скорбь, отвращение, гордость. Когда-то Хелена была его любовницей. Умная, страстная, уверенная. Её диплом по биохимии лежал у него на столе. Теперь — она была ключом к Нобелевской премии. Или к контракту на миллиарды от министерства обороны.

Ситуация на Ближнем Востоке была ужасной. Конфликт ширился. Обычные боевые вирусы — предсказуемы. Антибиотики, противоядия, вакцины — всё это работало. Но этот вирус… был новым. Он не атаковал клетки — он переписывал их поведение. Он воскрешал. Превращал носителя в переносчика, машину, оружие.

И только в Labors für Medizinisch-Biologische Forschung знали об этом.

Пока что…

(23 июня 2025 года, Винтертур)

Хищники с Триасового периода

(Фантастический рассказ)

Саманта, пятидесятидвухлетняя женщина с прожженными годами глазами и нервами, натянутыми, как струны, сразу почувствовала неладное. Инстинкт, выточенный десятилетием жизни в Петерсвиле, сработал мгновенно. Она выхватила пистолет — черный «Глок 17», привычный, проверенный, как старая перчатка. Резиновая рукоять уверенно легла в ладонь. Обойма была полной — семнадцать патронов калибра 9×19 мм. Этого хватало, чтобы остановить угрозу… обычно.

Оружие уже не раз спасало жителей деревни. В Петерсвиле давно знали — за границей тишины всегда начинается что-то дикое. Первые нападения были редкими, единичными, и долго оставались в рамках мифа. Пока не стало слишком много трупов и слишком мало тех, кто мог говорить.

Снаружи всё казалось по-прежнему. Вечер ложился мягким светом на крыши. Сад, окружавший её дом, был в расцвете лета — старые яблони прогибались под тяжестью налитых плодами ветвей, груши золотились среди листвы, от дикой алычи несло терпким ароматом. Воздух звенел от работы пчёл — они скользили от цветка к цветку, собирая нектар, будто в мире ничего не могло случиться страшного. А в небе над холмами расползались лиловые облака, солнце клонилось к горизонту, окрашивая всё вокруг в медно-оранжевый тон.

Но Саманта знала: слишком тихо.

И она была права.

В зарослях сирени, на границе сада, что-то хрустнуло — как если бы кто-то сломал хребет крупному зверю. Затем из кустов, раздвигая их, как мокрые тряпки, вырвались два цератозавра. Их кожа была покрыта бугристой чешуей грязно-коричневого цвета, с пятнами, словно мазками пепла. На вытянутых мордах, прямо над ноздрями, тянулись костяные рога — короткие, но устрашающие. Глаза сверкали в сгущающемся полумраке — жёлтые, с узкими зрачками, как у змеи.

Цератозавры атаковали стремительно, с той страшной точностью, которую природа формировала миллионы лет. Но Саманта не растерялась.

Первый хищник прыгнул — она выстрелила, даже не целясь. Пуля врезалась ему прямо в глазницу. Рёв оборвался, тело рухнуло боком, сбив ветви молодого персика.

Второй подбирался с фланга, уже в трёх метрах, пасть раскрыта, резцы поблескивают слюной. Саманта перенесла огонь — нажим, выстрел, откат. Пять, шесть, семь пуль вошли в тело. Монстр заревел, замер, и упал как подкошенный у её ног.

Он бился в конвульсиях — мощные задние лапы царапали землю, когти вырывали с корнями траву. Хвост, длинный и мускулистый, бил по земле, как плеть, оставляя выдранные клочья дерна и вмятины в пыльной дорожке сада. Последний рывок — и всё. Глаза помутнели.

— Чёрт… — выдохнула Саманта и огляделась, держа оружие наготове.

Тишина. Только пчёлы по-прежнему жужжали, будто ничего не произошло.

Похоже, их было только двое. И это было невероятной удачей. Цератозавры, как и многие другие позднемеловые тероподы, охотились группами. Два — редкость. Обычно — не меньше пяти. А значит, она могла не успеть.

Сдержанно, без спешки, Саманта нажала кнопку выброса магазина. Пустая обойма упала в траву. Из кобуры на поясе она достала новую — защелкнула, взвела затвор. Металлический щелчок прозвучал как обещание: если придут ещё — она готова.

9-миллиметровые пули спасли ей жизнь. Но всё чаще Саманта задумывалась о чём-то посерьёзнее. «Пустынный орёл». Израильский полуавтоматический монстр,.50 калибра. Отдача такая, что сломает руку, если не держать правильно. Но если держишь — череп динозавра рассыпается, как глиняный горшок под молотом. Пуля пробивает не просто кость — она выносит всё, что за ней. Мозг, череп, воздух за затылком — всё одним взмахом.

И в мире, где за яблонями прячутся ящеры юрского периода, такая вещь — не роскошь. А вопрос выживания.

А всё началось с того, что какой-то гений, профессор физики по имени Эдмунд Вейс, решил поиграть с тем, с чем человечеству лучше было бы не связываться. Он экспериментировал с гравитационными полями, изучая нелокальные искривления пространства и теоретические «мягкие» окна между временными слоями. И однажды, в глубине подземной лаборатории под Цюрихом, он пробил туннель времени.

Это не был стабильный портал, не сверкающий вихрь с эффектами из кино. Это была цепь — энергетический узор, замкнутый на Земле. С одной стороны этой временной петли — 21 век, а с другой — триасовый период мезозойской эры, когда континенты были другими, климат — чужим, а животные — смертельно опасными.

Цепь была односторонней. Всё живое из триаса просачивалось в наше время, но не наоборот. По сути, это был временной водопад, в котором динозавры, ящеры и другие древние существа просто падали в будущее, не зная, где очутились, но неизменно следуя своим инстинктам: жрать, охотиться, выживать.

Когда о нарушении протоколов стало известно, к Вейсу приехала полиция. Но гений, как и любой человек, сыгравший с силами, которые он не до конца понимал, не хотел, чтобы его творение уничтожили. Он оказал сопротивление.

Они штурмовали лабораторию. Завязалась стрельба. Одна пуля попала в блок стабилизации поля. Установка вибрировала, вспыхнули разряды, но вместо того чтобы закрыться, туннель зафиксировался — навсегда.

И началось. Сначала думали — локальное ЧП. Потом — биологическая аномалия. Но когда первые динозавры появились одновременно в Цюрихе, Лос-Анджелесе, Лиме, Сеуле, Найроби, Москве и Саратове — стало ясно: это всемирная катастрофа. В горах, в сельской местности, в джунглях, на архипелагах, в мегаполисах и глухих деревнях — они падали с неба, из трещин реальности, выходили из ничего, ломая границы времени.

Цератозавры рыскали по парковкам торговых центров. Псевдозухии выползали на взлётные полосы аэропортов. Платинозавры топтали виноградники Франции.

Велоцерапторы вгрызались в пассажиров метро. Динозавры были везде.

Того горе-гения расстреляли на месте. Не осталось ни его тела, ни лаборатории. Только шипящие, мерцающие энергетические обломки, которые невозможно было ни демонтировать, ни проанализировать.

Лучшие умы планеты бились над решением. Страны объединились, чтобы найти выход. Сверхкомпьютеры, нейросети, эксперименты с антиматерией — всё впустую. Никто не знал, как закрыть петлю, особенно после смерти единственного человека, который её создал.

Армии мира, спецподразделения, отряды дронов, бронетехника — ничего не хватало. Потому что из триаса каждый день прибывали новые твари, и они плодились в своём времени, из которого всё ещё шёл поток в наше. Убить цератозавра здесь — не проблема. Проблема в том, что через час появится ещё один, а потом — десятки. А потом — группа таких, что уже и снаряды не помогают.

Некоторые города просто опустели. Люди уходили в горы, под землю, в арктические поселения. Динозавры не боялись холода, но перемещались хаотично — где-то было безопаснее, где-то — ад.

Мир больше не принадлежал людям. И, судя по тому, как развивались события, никогда уже не будет прежним.

Саманта облегчённо вздохнула: сегодня ей повезло. Она осталась жива. Но иллюзий не питала — даже после выстрелов, даже после того, как два хищника повалились в траву, ничего хорошего не началось. Два трупа размером с корову теперь валялись у её порога, и это означало только одно: начнётся гниение. Через день, максимум два, рои мух, плотоядные осы, мелкие жуки и прочая мерзость облепят плоть, кожа пойдет пузырями, а затем — смрад, и вместе с ним — новые твари. Трупный запах был магнитом. Его чувствовали не только падальщики, но и те, кто приходил за падальщиками. У Саманты не было никакого желания встречаться с ними.

— Придётся оттащить эти тела, — пробурчала она, глядя на двух исполосованных пулями цератозавров.

Сделать это самой — не вариант. И как встарь, когда приходилось убирать завалы после ураганов, она пошла к соседу Гаррису.

Гаррис был мужиком крепким, под шестьдесят, с ветвистыми руками и глубоко посаженными глазами под серыми бровями. Он не говорил много — предпочитал действовать. В прежние годы работал на ферме, потом на станции техобслуживания. В руках у него всё держалось — и ключ, и ружьё.

С тех пор как началось это вторжение из прошлого, он не сомневался: выживут только те, кто держится вместе. Соседи — это теперь как родные. Каждый день мог стать последним, и глупо было делить границы участка, когда за ними ходят ящеры.

Он не отказал. Кивнул молча и повёл свой трактор — старый, но надёжный «Джон-Дир», ещё довоенного выпуска. Зелёная кабина, потрёпанный кузов, местами заржавевшие петли, но двигатель — как швейцарские часы. Мотор заурчал, низко, с хрипотцой, будто сам трактор уже был живым и знал, что делает. Гаррис зацепил цепь, протянул трос, натянул…

Цератозавр медленно, с отвратительным скрипом шкуры по траве, пополз за трактором, оставляя после себя вмятины, канавы, вытоптанную траву, залитую густой, почти чёрной кровью. Почва мялась под тяжестью туш — земля, напитанная весенними дождями, не выдерживала. Второе тело — тяжелее, массивнее — цеплялось когтями за всё, что попадалось, но Гаррис не сбавил оборотов.

Они добрались до оврага, и два хищных трупа полетели вниз. В полёте перекрутились, а потом с глухим бух разбились о каменные выступы. Один сломал шею (хотя был уже мёртв), другой развалился на два куска, обнажив внутренности. Сегодня кому-то будет пир — и не факт, что только падальщикам.

Саманта поблагодарила Гарриса коротким кивком, тот только махнул рукой и покатил обратно. А женщина пошла в дом.

Телевизор работал тихо. Каналы теперь были другие — не развлекательные, а выживательные. Новости, ориентировка, климатическая сводка и сводка по биоморфам. По экрану бежала строка:

«…новые случаи нападения с участием Tanystropheus hydroides в окрестностях Женевского озера. Подтверждено появление Nothosaurus и Placodus в водах Эгейского моря. Океанические виды занимают устойчивые ниши…»

Комментатор говорил быстро и устало, словно врачи на пике пандемии.

Теперь животные из триасового периода водились в озёрах, в морях, в прибрежных заливах. Среди них — огромные мезозавры, хищные амфибии, способные дышать под водой и нападать из засады. Плезиозавры устраивали засады у берегов, переворачивали лодки и вытягивали шеи, как змеи, из воды, чтобы схватить жертву.

К ним добавились:

— Ихтиозавры — похожие на дельфинов, но с зубастыми пастями и злобным нравом;

— Mixosaurus — средние морские хищники, охотники стайного типа;

— Shastasaurus — гигант, длиной под 20 метров, пока замечен лишь в Тихом океане;

— Placodonts — медленные, но способные раскалывать панцири и кости челюстями;

— Thalattosaurs — полуводные ящеры, преследующие рыбу и иногда — пловцов.

Над экватором, особенно в Африке, летали птерозавры. Их крылья рассекали небо, но летали они тяжело. Плотность воздуха в 21 веке отличалась от той, к которой они были приспособлены. Поэтому поднимались низко, скользили вдоль термальных потоков, редко — выше деревьев, не атакуя с высоты, как хищные птицы, а налетая внезапно, со стороны, из-за угла, из-под крыши. И даже так — становились смертельно опасны.

Саманта выключила телевизор. Она знала одно: завтра будет новый день, и новые твари могут появиться прямо у её забора. Но пока она жива. И пока есть патроны — она не сдастся.

В это время из-за поворота на просёлочной дороге показался знакомый пыльный «Опель», с гулко дребезжащим глушителем. За рулём сидел Маттиас — ещё один сосед, человек с железной выдержкой, бывший военный, ныне — фермер. Его лицо было испещрено глубокими морщинами, глаза щурились даже в пасмурную погоду, а на правой скуле виднелся шрам, оставшийся после схватки с велоцираптором в прошлом году.

Маттиас был крепок, жилист, с руками, больше похожими на деревянные клешни, и походкой человека, привыкшего спать с одним глазом открытым. Он держал стадо коров — самое крупное в округе, но с приходом хищников его поголовье сильно поубавилось. Охранять стадо приходилось и днём, и ночью — особенно по ночам, когда хищники становились смелее. Помогали двое сыновей — Йонас и Марио, мальчишки-подростки с острыми лицами и ружьями наперевес, у которых детство закончилось в тот момент, когда цератозавр сожрал их пса.

Сам «Опель» был ещё довоенный дизель — грузовичок с открытым кузовом. На нём, прямо поверх брезентового тента, был закреплён германский MG-42, пулемёт времён Второй Мировой. Ремонтировался десятки раз, но всё ещё работал как часы. Скорострельность свыше 1200 выстрелов в минуту, и это делало его идеальным инструментом по вышибанию мозгов у терапоидов — особенно мелких и средних. Не так эффективен против крупных ящеров, но и у тех пули оставляли дырки, в которые можно было бы просунуть кулак.

— Саманта! — крикнул Маттиас, открывая дверь и махая рукой.

Женщина вышла на крыльцо, стряхнув пыль с джинсов.

— Мясо нужно? — спросил он хрипло, не тратя слов зря.

— Давай, — кивнула она. — Мне погриллить надо.

Маттиас махнул сыну, и Йонас поднатужился, сбрасывая на землю тяжёлый мешок, в котором лежала свежая мясная вырезка. Запах был тёплый, сырой, едва уловимый — корова ещё вчера ходила по пастбищу.

Саманта вытащила из кармана смятые купюры и протянула мужчине.

— Кто-то разодрал корову? — спросила она, хотя и так знала ответ. Маттиасу часто приходилось защищать стадо, но не всегда успевал. В тех случаях, когда животное погибало, он разделывал тушу сам и развозил мясо по соседям. Чаще бесплатно — по доброте. Но Саманта всегда платила. Её моральный кодекс был прост: если хочешь, чтобы твои соседи выживали, помогай им — но по-честному.

— Да. По-моему, тираннозавр, — хмуро сказал фермер, не глядя ей в глаза. Его лицо стало чуть более жёстким.

Холод пробежал по её спине.

— Тираннозавр-рекс? — переспросила она с тревогой.

В ответ Маттиас кивнул.

— Да. Мои сыновья заметили его ночью — чудовище, метра под пять в холке, пасть — как дверной проём. Они открыли огонь из пулемёта — даже попали, я думаю. Но он ушёл, разорвав быка и корову, — и он кивнул на мешок. — Так что будь внимательна. Эти твари — не цератозавры. С ними не поиграешься.

Йонас провёл рукой по пулемёту, проверяя его, будто это было домашнее животное, а не машина смерти.

Саманта вздохнула и кивнула.

— Понимаю. Спасибо, что предупредил.

Маттиас завёл двигатель. Дизель взревел, и «Опель» медленно тронулся. Сын всё ещё держал руку на рукояти пулемёта, готовый в любой момент дать очередь. Слишком много случаев, когда динозавры сваливались буквально с неба — внутрь домов, внутрь машин, в школы, в гостиницы.

Она вспомнила недавнее сообщение: «Два аллозавра рухнули сквозь крышу в отель «Шератон» в Буэнос-Айресе. Сначала персонал решил, что это землетрясение. Потом — что теракт. Но когда через окна вылетели обглоданные тела, а по лестничным пролетам полетели кишки и кости, стало ясно: динозавры.

За десять минут погибли все. Гости, горничные, повара. Без единого выстрела».

Саманта смотрела вслед пыльному грузовику, и сжала рукоять пистолета.

9 миллиметров — против Ти-рекса это ничто.

Она ещё раз подумала о «Пустынном Орле», и о том, что, возможно, наступил момент его найти.

В этот день Саманта так и не успела погриллить. Мясо она закинула в холодильник, даже не промыв — в этих условиях еда не портилась так быстро, главное, чтобы на неё не залетели мухи. Она уже собиралась заварить крепкий чай, когда рация захрипела, сбив её с мысли.

— Пшш… Саманта, на связи?.. Это Мариам…

Саманта подошла к рации, сняла микрофон и нажала кнопку.

— Да, Мариам, я здесь. Что случилось?

Ответ прозвучал с еле заметной дрожью в голосе, но всё ещё с привычной, учительской чёткостью:

— Саманта, дорогая… мне нужно в город. У Эльзы кончаются лекарства, а ты же знаешь — без них ей совсем тяжко. Я поеду сейчас, пока светло. Вернусь утром. Ты сможешь побыть с ней? Только на ночь. Я быстро.

Эльза… Да, конечно. Её сестра-близнец. Обе женщины были по сорок пять, жили в доме через деревню, неподалёку от старой насосной. Мариам преподавала в школе до самой временной катастрофы. Теперь в деревне школы больше не было, но Мариам всё ещё носила строгие рубашки и косила на выживших подростков так, как будто могла выдать им домашку.

Эльза когда-то работала бухгалтером у Маттиаса. Склад ума был точный, строгий, методичный — пока не случился тот несчастный день, когда из кустов, будто из дыма, выскочил трудон (Troodon). Маленький, быстрый, полтораметровый ящер с глазами, как у жабы, и когтями, как ножи. Он оттяпал Эльзе обе ноги, прежде чем та схватила бейсбольную биту и со всей злостью начала его молотить, визжа как зверь. Трудон не испугался. Только появление Мариам с дробовиком спасло жизнь близняшке.

С тех пор Эльза была прикована к инвалидной коляске. Всё ещё саркастичная, острая на язык, но с тенью страха в глубине глаз. Она больше не ходила. Но держала кальян в спальне, и каждая затяжка помогала ей снимать напряжение, которое не отпускало с того дня.

— Да, конечно, — сказала Саманта в рацию. — Без проблем. Я побуду с ней. И ещё… слушай. Купи мне «Пустынного орла». Полтинник. И патронов — ну, штук пятьсот. Хватит пока.

— Хорошо, поняла, запишу, — отозвалась Мариам. — Вернусь с рассветом. Только берегите себя.

Саманта перекинула через плечо сумку с аптечкой и патронами, заперла свой дом на засов и пошла через деревню. Ветер гнал пыль по узкой дороге. Возле бывшего магазина валялась засохшая туша псевдозухии, вросшая в асфальт, как напоминание: даже здесь, даже среди домов — ты не в безопасности.

Дом Мариам находился на другой стороне деревни, между амбаром и плотиной, укрытый за изгородью из проволоки и старых ворот. Саманта постучала и сразу вошла.

Эльза сидела в зале — в инвалидной коляске с высокими подлокотниками, в тени большого окна. В руке — кальян, на коленях — старое шерстяное одеяло. В комнате пахло табаком с ароматом мяты и розы. Телевизор работал без звука. На экране бежала лента новостей: «Обнаружен птерозавр в пустыне Каракумы. Нападения на рыбаков в Байкале. Случай с атаками Plateosaurus в Коста-Рике подтверждён.»

— Привет, сестра по выживанию, — хрипло проговорила Эльза, затянувшись и выдувая дым кольцом. — Моя охранная смена уволилась. Ты теперь начальник безопасности.

Саманта усмехнулась и подошла ближе, поставила сумку на пол.

— Начальник-то я начальник, только вот зубы у меня маловаты… пока что.

— Мариам опять поехала в город? — Эльза откинулась назад, глядя в потолок. — Не понимаю, как у неё хватает духу. Там всё кишит — как в мышеловке с переростками.

— Знаю. Но лекарства нужны. И «Пустынный орёл» мне нужен не меньше.

— О, серьёзно? — хмыкнула Эльза. — Скоро ты будешь королевой выживания. Патроны в подоле носи.

— Лучше в обойме, — усмехнулась Саманта. — Так надежнее.

В окно закат бросал красный свет. Где-то далеко, внизу, в лесу, завыла сирена — короткая, но резкая. Кто-то кого-то звал на помощь. Или уже поздно.

Саманта взяла табурет, села рядом с Эльзой. Та снова затянулась кальяном. Огонёк угля мигнул в темноте, как глаз чего-то древнего и непонятного.

Ночь начиналась.

Саманта понимала: спать этой ночью не придётся. Где-то неподалёку бродил тираннозавр — не просто крупный хищник, а король древнего ада. Он был высотой с двухэтажный дом, весом под восемь тонн, с челюстями, способными перекусить быка пополам. Несмотря на размер, он двигался удивительно быстро — короткие, мощные ноги могли разогнать тушу до 30 км/ч, а огромные лапы с когтями, хоть и укороченные, служили как балансир и оружие в ближнем бою. Его обоняние улавливало кровь на расстоянии нескольких километров, а зрение было нечеловечески острым.

Ти-рекс не просто убивал — он охотился с хладнокровной решимостью, как биологическая машина.

Саманта смотрела на Эльзу, развалившуюся в кресле, с кальяном и наушниками, и вздохнула: убежать с ней, если что-то случится, будет невозможно. И если тираннозавр действительно появится… её «Глок» — это не более чем металлическая погремушка против такого зверя.

— Будем надеяться, что ти-рекс не явится к нам, — пробормотала она, опуская взгляд. И включила звук на телевизоре.

На экране шла передача с логотипом CNN-International. В студии — глянцевая, насыщенная голограммами и светодиодами — сидел Вернер Маск, внук легендарного Илона. Ему было около тридцати пяти, с ухоженной бородкой, зачёсанными назад белыми волосами, в модном серебристом пиджаке с неоновой отстрочкой. Он говорил взвешенно и уверенно, как человек, знающий цену секунде.

— Я уже отправил на Марс сто десять «Старшипов», — говорил он, глядя прямо в камеру. — Колонисты построили три станции, ещё пять — на завершающем этапе. У нас были грандиозные планы, но из-за всплеска активности динозавров — в частности, нападений на космодромы в Техасе, Индии и Австралии — логистика разрушена.

Он выдержал паузу и добавил с лёгким нажимом:

— На сборку новых кораблей надежды нет. У нас остались ровно пятьдесят готовых «Старшипов». Это примерно пять тысяч мест.

Журналистка с прической, больше похожей на броню, задала вопрос:

— Что вы предлагаете тем, кто не сможет позволить себе билет?

— Выбор прост, — ответил Маск, без тени эмоций. — Либо выживете здесь, либо летите. Цена высокая, но зато вы будете в безопасности. Марс — пустынная планета, там не было жизни по крайней мере более трех миллиардов лет. Но на Марсе динозавров нет. И если никто не повторит ошибку с машиной времени — не появятся.

— Когда вы сами покинете Землю?

— Через два месяца. Все пятьдесят кораблей взлетят до конца сентября. Торопитесь.

Саманта слушала вполуха. И смотрела в окно.

На небе светила Луна, круглая, будто наблюдала сверху за тем, как жалкие люди справляются с адом, который сами же и открыли. Ветер шуршал в садах, качая ветви груш и яблонь. Листва шелестела как шепот призраков, а сухие плоды стучали друг о друга, будто кто-то невидимый крался по веткам.

На высокой вышке в свете прожектора перемещалась чья-то фигура — дежурил Маркус, бывший лесник и снайпер. Он вглядывался в темноту через ночной прицел, то поднимая рацию, то щёлкая затвором винтовки. Если кто-то появится — он поднимет тревогу. Но Саманта не обольщалась. Ти-рекс мог подойти бесшумно, обойти свет, или — что ещё хуже — просто рухнуть с неба, как уже случалось не раз.

А Эльза тем временем сидела в своей коляске, не вникая в тревожные передачи, полностью погружённая в собственный мир. Она дымила кальяном с ароматом черники и жасмина, лениво пуская клубы пара в потолок. Наушники закрывали уши, и из них доносилась музыка — классический джаз, перемежающийся с глубокими электронными битами: Miles Davis, затем плавный переход в Lo-fi, ритмы которых были будто сердцебиение — ровные, тёплые, неотрывные.

Она закрыла глаза. И улыбнулась — коротко, устало.

— Если он придёт — надеюсь, я буду в середине трека, — тихо проговорила она, не открывая глаз.

А Саманта в это время вглядывалась в ночь. С пальцем на предохранителе. И знала: это будет длинная, длинная ночь.

Раздался треск. Глубокий, как грохот дерева, ломающегося пополам. За ним — вибрация в полу, будто под домом ползла гигантская змея. Саманта мгновенно выключила свет и вскочила на ноги, сжимая «Глок».

— Эльза! Глуши кальян, снимай наушники! — шепотом крикнула она, подходя к коляске.

Эльза открыла глаза и убрала мундштук, но не выказала паники. Впрочем, Саманта знала: после того случая с трудоном она будто сломалась внутри. Жить она продолжала, но не боролась.

— Он здесь, — сказала Эльза спокойно. — Ты чувствуешь?

И тут… Бах! — дверь просто взорвалась. Не открылась — а вылетела внутрь, сломанная напополам, как спичка. Снаружи, в проёме, вырисовалась громадная тень — череп шириной больше метра, с клыками, как ножи, ярко отсвечивающими в свете дежурной лампы. Тираннозавр. Он вошёл внутрь, склонив голову, и обрушил стену плечом, превращая часть дома в щепки.

Саманта открыла огонь. Трассеры с грохотом вылетали из ствола, врезаясь в морду зверя. Тот взревел так, что стекло треснуло, и зашаталась коляска. Но пули были как комариные укусы — кровь пошла, но зверь не отступил.

— УБЕГАЙ! — заорала Саманта, но Эльза не сдвинулась с места.

— Мне некуда, — прошептала она. — И я не могу… У меня нет протезов!

Ти-рекс взмахнул мордой, и всё в комнате затряслось. Он ухватил Эльзу челюстями, словно мягкую игрушку, и рванул её тело с коляски. Всплеск крови ударил в потолок. Саманта стреляла и кричала, пока не щёлкнул затвор.

— Эльза!!!

Хищник развернулся, сломав ещё одну стену, и вышел в сад, неся свою добычу. Его хвост снёс забор, деревья гнулись под тяжестью туши. В саду он опустил тело на землю и начал рвать, жуя с хрустом, как будто ел курицу.

Саманта в истерике пыталась вставить новую обойму. Пальцы дрожали. Она вылетела наружу и, не в силах выстрелить, закричала в рацию:

— Код красный! Ти-рекс в деревне! На улице, возле дома Гротт! Приём!!

Ответ был немедленным.

— Приняли! Все — на выезд!

Через четыре минуты она услышала рев моторов. Со всех сторон в деревню начали врываться машины: внедорожники, пикапы, тракторы с бронещитами, у многих на крыше — пулемёты, автоматчики в бронежилетах, даже огнемётчики. Фары резали темноту, кто-то высадился, стреляя в небо, другие — установили прожекторы.

Но было поздно. Сад был пуст. Тираннозавр унёс Эльзу с собой, вероятно, в лес за деревней. Осталась лишь кровавая колея в траве, вмятины от лап и клочья мяса, раскиданные повсюду.

Один из бойцов — парень лет двадцати в каске с надписью «Морган» — посмотрел на Саманту:

— Вы выжили. Повезло.

— Она не захотела бежать, — глухо ответила та. — И я не смогла остановить его.

Один из солдат осматривал вмятины в земле:

— Тут шесть-восемь тонн… не меньше. И вон туда он ушёл, к оврагу. Следы ещё тёплые.

— Надо идти за ним, — бросил кто-то.

— Не сейчас, — отозвался старший. — Ночь. Он нас сам разнесёт. Утром — устроим засаду.

Саманта стояла молча, сжимая бесполезный «Глок». Она осталась одна.

Дом — разрушен. Эльза — мертва. И где-то в темноте, на запах крови, уже могли двигаться новые хищники.

Утро было блеклым и тяжёлым. Над разрушенным домом витал запах дыма, пепла и чего-то безвозвратно утраченного.

Машина Мариам подкатил к остову дома, завизжав тормозами. Женщина выскочила, сжимая аптечку и свёрток с медикаментами. Она увидела, что дома по сути больше нет. Увидела разбитую дверь, обугленные балки, следы от гигантских когтей на стене и клочья ткани, застрявшие на кустах в саду, перевернутая коляска у крыльца.

— Эльза?! — в её голосе уже звенела паника.

Саманта медленно поднялась, лицо усталое, но глаза сухие.

— Он пришёл. — Голос был глухим. — Разнёс дверь. Я стреляла. Пыталась… Но она не могла убежать. Он унёс её.

Мариам молча уронила аптечку на землю. Потом закричала — громко, отчаянно, и рухнула на колени, сжав голову руками. Кричала так, как кричат только один раз в жизни — когда отрывают кусок сердца.

Саманта молча сидела на крыльце, зажав в ладони массивный, только что распакованный «Пустынный Орёл». Он лежал непривычно тяжело — металл был холодным, почти оскорбительно гладким после пластикового Глока, к которому она привыкла. Но теперь всё изменилось.

Саманта подошла к соседке.

— Прости… — прошептала она. — Я не смогла…

Мариам не ответила. Только рыдала, сотрясаясь всем телом, пока слёзы не иссякли, а дыхание не стало хриплым и неровным. Прошло несколько минут, прежде чем она снова смогла говорить.

— Она была всем, что у меня осталось. Всё, Саманта.

Саманта села рядом. Положила руку ей на плечо.

— Мариам… У меня есть деньги.

— Что?.. — Мариам приподняла голову, с опухшими глазами, не понимая, что слышит.

— Мой муж, Джеймс. Он оставил мне два миллиона долларов.

— И?..

Саманта повернула в руке пистолет. Блестящий, с гравировкой. Новый. Смертельно красивый.

— Это два билета на «Старшип».

— Ты серьёзно?..

— Да. — Голос стал твердым. — Это наш шанс. Мы не обязаны умирать здесь. Динозавры захватывают Землю, Мариам. Рано или поздно — они вытеснят нас, и мы ничего не сможем сделать. Люди не способны противостоять всему триасовому периоду. А там, на Марсе, этого не будет. Пока нет.

Мариам сидела, всё ещё не веря.

— Но… как мы уедем?..

— Сегодня. Я отправляюсь в Техас. Космодром Бока-Чика. Запуск — через неделю. Я уже оформила места. Твоё имя — на билете.

— Ты выбрала меня…

— Потому что ты всё ещё можешь жить. Ты потеряла Эльзу, я потеряла Джеймса. Мы обе больше ничего не держим здесь.

Они замолчали.

Во дворе, за обугленным деревом, мужики из деревни обсуждали план: ставили мину на цепи, готовили поилки с отравленным мясом, обсуждали, как заманить ти-рекса в низину у реки и накрыть с трёх сторон пулемётами. Один привёз самодельный огнемёт, другие устанавливали тепловые датчики.

Саманта смотрела на них — и знала: это не конец. Но это не её бой.

Она поднялась.

— Собирайся, Мариам. Мы больше не охотники. Мы — пассажиры.

«Пустынный Орёл» повис у её бедра. Саманта окинула взглядом улицу, разрушенный дом, следы лап в земле, кровавое пятно, что никак не смывалось.

Саманта была настроена решительно. Назад дороги нет.

(21 июля 2025 года, Винтертур)

Солнечный парус

(Фантастический рассказ)

Меня разбудил сигнал тревоги. Точнее, не звук, а сработавшая автоматика вывела из криосна: в теле разом вспыхнули импульсы, похожие на ожог изнутри, и я открыл глаза. Первые секунды сознание напоминало мутную воду в болоте — вязкую, тягучую, с обломками воспоминаний и рвотным позывом в горле. Тошнило. Мысли путались, словно переломанные провода, а тело дрожало так, будто я вылез из ледяного озера. Судороги пробегали от шеи до пяток, сердце работало через силу, в висках пульсировали тупые удары. Руки подрагивали, пальцы были онемевшими, как будто их заковали в стекло.

Зрение постепенно стабилизировалось, размытые блики превратились в четкие образы. Перед глазами зависли голографические строки, сочащиеся тревожным красным: «ТРЕВОГА! ОШИБКА ПОЛЕТА! МИССИЯ В ОПАСНОСТИ!»

Колпак гибернационной камеры с шипением отодвинулся. Потянуло густым, техническим запахом: смесь смазки, озона, пластика, и чего-то горько-химического, словно пролитый электролит с душком выжженного тефлона. Воздух был сухим, металлическим, с легким привкусом медной пыли — как будто находишься не в корабле, а внутри огромного трансформатора.

Тут же в вену вонзилась капельная игла — тонкая, почти незаметная. Автоматика влила в меня коктейль стимуляторов, нейроактиваторов, витаминов и растворённого белка. С каждой секундой сознание становилось яснее, сердце входило в ритм, мышцы наполнялись тонусом. Я глубоко вдохнул, и впервые с пробуждения почувствовал, что могу дышать — грудная клетка больше не казалась бетонной плитой. Пульс пришёл в норму, дыхание выровнялось.

Минут через десять я, осторожно, как человек после инсульта, спустил ноги с камеры. Они подогнулись подо мной — дрожали, как гуттаперчевые, едва удерживали вес. Мышцы были атрофированы, высушены годами неподвижности, но больно реагировали на первый контакт с реальностью. Я вцепился в металлический край камеры, сделал шаг — и удивился: не упал. Ещё один. И ещё. Колени ныли, но слушались. Оглядевшись, я увидел знакомый отсек гибернации.

Здесь стояло семь десятков капсул, в каждой — человек. Без движения, в позах, неестественно застывших. Лица спокойные, лишённые эмоций, почти безжизненные. Больше всего они напоминали восковые фигуры или муляжи из морга. Никто не проснулся. Только я. Только инженер.

Это были люди, которых невозможно было бы собрать в одном месте, пока Земля была ещё Землёй. Миллиардеры, короли, нефтяные монархи и гениальные спекулянты. Некоторые — с семьями, другие — в одиночку. Все они купили билет на спасение, оплатили свою эвакуацию с гибнущей планеты. Корабль, на котором мы находились, не имел имени. Только номер — 2111. Последний из флота. Последний шанс. Последняя строчка в списке. Всего человечество успело построить две тысячи сто одиннадцать космических кораблей, каждый из которых вмещал от семидесяти до сотни человек. Это был ничтожный процент, пылинка на фоне восьми миллиардов.

К 2089 году стало ясно: Солнце сбилось с графика. Спектроскопия и данные гравитационных обсерваторий подтвердили: оно прожигает водород с безумной скоростью, минуя этапы. Не будет красного гиганта. Не будет тихого угасания. Солнце, словно псих, сорвавшийся с цепи, уже в течение пары десятилетий перейдёт в фазу нестабильности, сбросит внешние оболочки, вспыхнет сверхновой и рухнет в белый карлик. Это означало конец. Земля, Марс, Юпитер — всё, что находилось до Плутона, превратится в выжженное стекло.

Человечеству дали 40 лет. За это время была разработана и внедрена тройная технологическая революция:

Первое — солнечный парус: гигантское ультратонкое зеркальное полотно площадью в 69,8 квадратных километров, которое использует давление фотонов для разгона корабля до скорости в 1000 км/с за десять лет. Это 0,33% от скорости света. Мало? Нет — достаточно, чтобы добраться до ближайших звёздных систем за несколько столетий.

Второе — гибернация: технология искусственного анабиоза, в котором человеческое тело может существовать в состоянии сна от десяти лет до вечности. Жизнь замедляется, органы «засыпают», процессы старения прекращаются. Это был не сон, а почти смерть.

Третье — атомный автономный реактор мощностью в несколько мегаватт с рабочим сроком до 10 000 лет. Реактор снабжал энергией все системы: от поддержки жизни до бортовой автоматики.

Корабль — это труба. Длина 70 метров, ширина 10, масса около 200 тонн. Цилиндр из нержавеющего титана с внешним теплозащитным покрытием и внутренними отсеками. В нём не было двигателей в обычном смысле — только корректирующие модули ориентации. Основная тяга — это солнечный парус. Внутри — ничего лишнего: гибернационные камеры, баллоны с кислородом, баки с водой, консервы, аптека, оружие на случай непредвиденного, и панель ручного управления, если автоматика даст сбой.

Когда корабль выводили на орбиту, парус медленно раскрывался, словно гигантский серебристый цветок. Отражённые фотоны солнца давили на него с ничтожной силой, но эта сила была постоянной. Миллионы тончайших частиц света били в ткань паруса, толкая корабль, как ветер — парусник. И он плыл. Медленно, почти незаметно, но неотвратимо — прочь от гибнущего мира, к дальним мирам.

Я не купил себе билет. Я не был избранным. Я был нанят. Инженер. Работяга. Один из тех, кто должен был следить за системами, чтобы все эти сливки общества — банкиры, актрисы, диктаторы и миллиардеры — могли спокойно спать и мечтать о новой Земле. Нас было трое на борту: я, капитан и навигатор. Остальные — спящие вложения. У них были мечты. У нас — инструкции.

Мы летели к ближайшим потенциально обитаемым звёздам.

Тау Кита — 11,9 световых лет, спектральный класс G8, старше Солнца, но стабильна.

Эпсилон Эридана — 10,5 световых лет, молодая и активная, возможны экзопланеты.

Люйтен 726—8B — 8,7 световых лет, двойная система, есть кандидаты на планеты в зоне обитаемости.