Глава первая. Шрам
Боль пришла первой. Она была старой знакомой, поселившейся в теле с того самого момента, когда металл скрипел и рвался, а стекло сыпалось бриллиантовой пылью, обещавшей не сверкание, вечную тьму. Боль была якорем, который не давал Алисе уплыть в забытье, когда сознание мигало, как испорченная лампочка. Она возвращала ее в тело, искромсанное, переломанное, но — выжившее.
Сейчас боль была иной. Не острой, не режущей, как тогда. Тупой, глубокой, тянущей. Она пульсировала где-то в самом низу живота, странным эхом отзываясь в сросшихся костях таза. Алиса лежала с открытыми глазами, уставившись в потолок, где предрассветный свет лепил из теней неясные силуэты. Она не спала. Сны были хуже.
Врачи говорили, что фантомные боли — это нормально. Нервы восстанавливаются, память тела — вещь упрямая. Она помнила каждый удар, каждый осколок. Но эта боль… она была не фантомной. Она была живой. Плотской. В ней была тяжесть и некое странное, смутное движение, будто под кожей, глубоко в мышцах, перекатывалась тяжелая капля ртути.
С трудом перевернувшись на бок, она потянулась к ночному столику, к будильнику. Четыре утра. Царство безмолвия и призраков. Именно в этот час к ней приходили самые яркие воспоминания. Не сам момент аварии — он был вырван, стерт, превращен в калейдоскоп обрывочных ощущений: запах гари, вкус крови, леденящий холод ноябрьского асфальта. Ей являлся Марк.
Он сидел на краю ее кровати, вот так же, в сером свете зари, и смотрел на нее. Не призрак в классическом понимании — не прозрачный, не струящийся. Просто Марк. В своем старом потертом халате, с утренней щетиной и усталыми, добрыми глазами.
— Опять не спишь? — спрашивал он, и его голос был настолько реальным, что Алиса сначала отвечала.
Потом протягивала руку, чтобы коснуться его, и пальцы встречали пустоту, холодную простыню. И он растворялся, оставляя после себя лишь горькое послевкусие реальности. Его не было. Не было уже три месяца. Ее вытащили из исковерканного металла. Его — нет.
Она закрыла глаза, пытаясь прогнать образ. Боль в низу живота настойчиво напомнила о себе. Тянуще, ноюще. Как перед месячными. Только месячные не приходили. Врачи, занятые спасением ее жизни, сращением костей и восстановлением кожи, отмахивались: «Стресс, посттравматический синдром, гормональный сбой. Восстановится».
Алиса медленно поднялась с кровати, опираясь на трость. Ее тело, когда-то сильное, послушное, инструмент балерины (пусть и не первой сцены, но все же), теперь было набором шифров и кодов, которые она разучилась читать. Шрамы — багровые, грубые — вились по ногам, животу, спине, словно некие древние руны, рассказывающие историю ее боли. Она ненавидела их. Ненавидела это тело-предатель, которое выжило, когда он умер.
Она дошла до ванной, щелкнула выключателем. Яркий свет люминесцентной лампы заставил ее зажмуриться. В зеркале на нее смотрело чужое лицо. Бледное, исхудавшее, с синяками под глазами, глубокими, как колодцы. Волосы, некогда густые и блестящие, висели безжизненными прядями. Но самое главное — глаза. В них не было ни надежды, ни страха. Лишь пустота. Пустота и тень.
Она поставила трость, уперлась руками в раковину. Холодный фарфор проникал в костяшки пальцев. Боль в животе снова заныла, на этот раз с легким, едва уловимым спазмом. Что-то внутри нее сжалось, а пото
