Читать бесплатно онлайн книгу  Симфония космических грёз

автор Кир Неизвестный

Оглавление

Симфония космических грез

Кир Неизвестный

Горизонт событий

Всё не то, чем нам кажется, и увы, это не матрица, которая так ловко предложила Парадокс Ферми. Нет, другой жизни нет только из-за того, что квантовая запутанность, существующая локально, в мире Земли, не допустила бы иной разум. Потому то мы, земляне, никогда не сможем покинуть Солнечную систему. Никогда не сможем преодолеть облако Оорта. И оттого так просто все объяснить:

Мы живем внутри Черной дыры.

— Итак, что мне известно о мире, в котором живу? — Я прикинул с чего бы начать, и выбрав отправную точку, продолжил. — А живу я в, так называемой, Черной дыре, или, если вам так привычнее думать — в Горизонте Событий. И тут, я предполагаю, возникает множество вопросов, а также желающие поспорить и опровергнуть. Впрочем, как и тех уважаемых людей, что согласятся со мной, или просто те, кому моя версия покажется удобной. И чтобы успокоить одних и укрепить в вере вторых, я расскажу свою историю.

Все началось с пресловутых ученых, которые хотели все доказать, а если не доказать, так притянуть «за уши» новую модную теорию создания всего, да так, чтобы эта гипотеза не нарушала стройно выстроенных прежних теорем. Так родилась, если можно переиначить (ведь обратного не было доказано), научная проблема излучения Хокинга. Это я о том эффекте, когда черная дыра со временем испаряется и отдает, вместе с массой, в пространство записанную информацию. А информация может быть любой, в том числе и о всех мирах, непостижимым образом существующих в пределах черной дыры. Антинаучно — скажете вы. Я бы с вами согласился, если бы не одно «НО», доказывающее теорию «на грани», а именно существование нашего с вами мира.

Уже скоро

Сердце оказалось безжалостным: всегда измеряя время точными ровными ударами, не говорило и не предупреждало о том, что эти толчки приближают неизбежное — смерть. Но в мире ничего и никогда не меняется, не рушатся небеса, не тухнет Солнце — ровным счетом ничего не происходит только потому, что кому-то в голову пришла мысль сегодня умереть. Но если это так, если приход и уход человека остается не замеченным, то как понять — для чего есть этот самый человек? А может и нет людей вовсе? Может все мы просто проекция более лучшего мира? Как было у Платона — Вселенная всего лишь голограмма лучшего мира. И все же…

— Если я не хочу умирать? Если в смерти нет смысла? Что тогда? Что будет после того, как я умру? — Профессор Селезнев шел по зеленой аллее, прилегающей к университету, и так думал о том, что вскоре его ждет. А ждало совсем не радостное событие, кардиолог приговорил его профессорское сердце к скорой остановке. Да, конечно, ему предложили операцию, предложили искусственное, механическое сердце. Такое, будто снятое или выращенное в киборге, в андроиде, и теперь, это самое сердце должно биться в его груди. Профессор отказался. Отказался продлевать жизнь, грозившая стать неполноценной. Селезнев вновь создал противоречие — хотел жить, и отказывался от жизни.

— Но ведь моё противоречие не постулат, не аксиома. Не нужно никому ничего доказывать, тем более, все что хотел сказать, я сказал — мне дали времени достаточно. И если попытаться еще его докупить, добрать часы, дни, годы — будут ли они теми самыми, ради которых я продлю свой путь? — Он задумался и посмотрел вверх, туда, где ультрамарин неба приблизился, опуская объемные ватные облака к самой земле. Селезневу нравилось близость неба, нравилась эта легкость, и в противоположность этому профессор сильно переживал из-за мыслей о холодной, влажной и тяжелой земле. И все же его выбор был неизменным. — Вряд ли мне сделают еще один подарок. Мехатронное сердце может и продлит жизнь, но это вовсе не значит, что оно сохранит мой рассудок и остроту ума. Сохранит душу.

В грудь изнутри вонзилось острием кавалерийское копье, пробивая костную твердь, вырываясь сквозь глотку криком боли. Селезнев схватился за место, куда ударили, пытался остановить поток сокрушающего приступа, но было поздно! Не хватало воздуха, в глазах жирные головастики разматывали короткими хвостами, а в голове набат гудел мартеновскими печами. И он мог поклясться, что уже чувствовал обжигающий жар плавилен.

Кровавые головастики заслонили свет, пришла темнота, а потом бескрайний свет, в котором он увидел. Бесконечность в черной точке, на которую, если посмотреть под другим углом, можно понять, что это стержень, протянувшийся в исключительную безграничность. Но, все же предел был. Он там, глубоко «внизу» или где-то еще, выделялся опорой, и если присмотреться, то можно понять, что точка, трансформировавшаяся в стержень, снова перетекала в точку. Но только теперь простого места ей было мало, и потому она сначала была масляным нефтяным пятном, а после лужей. Через минуту — это чернильное море и затем безбрежный океан. От горизонта до горизонта одна сплошная обсидиановая черная точка. Профессор вернулся взглядом на начало, на маленькую точку, из которой вырос стержень. И на ней, в самом её центре, что-то разглядел. Что-то голубое на угольно-черном. Он постарался сфокусироваться — внутри черного блестела и поворачивалась крохотная нежно-голубая планета. Одинокая. Потерянная.

В грудь ударили с новой силой, выбивая остатки воздуха. В воздухе, зависая печатными словами, зазвучала речь могучего существа:

— Профессор! Профессор, дайте мне свою руку! — Он понял, что его подхватили, потянули. Ноги не слушались, отказывались выполнять чужую волю. Но его принудили подчиниться и он послушался. А потом в рот сунули сладковатые шарики.

— Нитроглицерин. — Догадался Селезнев. — Успеют ли?

Лекарство спасло. В этот раз. В следующим может быть не вовремя.

Он открыл глаза, опасаясь увидеть кровавые пятна, но их уже не было. Но было синее море над головой и белые невесомые китообразные облака, парили себе там, недосягаемые. А как же их хотелось потрогать, нырнуть в их нежную сдобу. Почувствовать себя в безопасности, легкомысленным.

Надвинулось лицо: скромная заботливая улыбка, массивные очки и вечный взъерошенный затылок — аспирант Егор Пирогов. Спаситель. То самое могучие существо, звавшее его. Селезнев вымученно улыбнулся, благодаря за подаренное время. Протянул руку, ему помогли подняться, он огляделся — вокруг деловито спешили молодые люди, преподаватели не любили опаздывающих на свои лекции, вот и ему пора бы.

Голограмма

Профессор Селезнев вел лекцию по астрофизике, но из-за того, что его личные предпочтения чаще выходили за рамки образовательного процесса, на что, в свою очередь влияло современное научного сообщество Всемирной Академии Наук, членом-корреспондентом которой он являлся, часто любил рассуждать, перекладывая личные тонкие догадки на пытливые молодые умы. И так прохаживаясь вдоль грифельной доски лектория, профессор декламировал по памяти, ранее где то прочитанное и переваренное под свое понимание, знание:

— И в конце лекции я хотел бы порассуждать на темы, вызвавшие явление в научной среде, или так называемое «научная проблема». Как мы знаем, подобное явление возникает при следующих условиях:

— Первое и самое важное — пробел в теории, или когда существующая теоретическая база не способна дать внятный ответ на возникшие вопросы. Да, к сожалению, общая и специальная теории относительности еще не панацеи от всего-всего;

— Второе: хоть это и сложно признать, но методики и подходы, ввиду своих набитых мест, весьма костны и постоянны в научной среде. Видите ли, основная часть профессуры — люди преклонного возраста и весьма надеются на аксиомы и константы, и по этой причине не любят новых идей, а поэтому открытия, чаще всего, объявляются в тех областях знаний, где законы знакомы, доказательны и визуализированы. Оттого, в чем-то новом, главенствуют научные проблемы и недостаток финансирования;

— Ну и третье: традиции. Ух как это мешает передовым компетенциям! Именно раскрытие проблемы зависит от адаптации к уже имеющейся научной базе, а там такие стоики, что один их вид убивает желание доказательства.

— Но! Все же есть те, кто рискует и добивается! И вот один из последних примеров научной проблемы, готовая вырасти в рабочую гипотезу, разрабатываемая группой молодых ученых Российской Академией Наук, и о ней немного позже.

— Человеческое понимание природы довольно скудно, хоть мы и старательно обманываем себя, приписываем несуществующие заслуги. А вот вправду сказать, так и получается, что отвечая себе на один вопрос, человечество задает сразу несколько новых и оттого дальше отодвигая понимание сути всего. К примеру, из насущных — о так называемом парадоксе Ферми, который утверждает, что внеземной жизни нет. Нет доказательств, нет свидетельств. Ничего нет такого, чтобы утвердило ученых в мыслях о существовании внеземного разума. А раз нет доказательств, значит и нет во вселенной никого, кроме нас, землян. Обидно — да, но есть основания так полагать.

— Но тогда для чего мы усердно ищем в огромных пустотах космоса кого-то? — Профессор остановился, подпер голову кулаком, а взглядом уперся в невидимое препятствие, будто пытался разглядеть что-то. — И тут нам приходит на помощь уравнение Дрейка, решение которого утверждает о возможном существовании миллиардов цивилизаций. И это подстегивает нас на новые поиски, хотя само уравнение является неким стимулирующим способом самообмана. Но, все же, — Селезнев остановился у грифельной доски, повернулся лицом к студентам, — возникает логичный вопрос: почему Вселенная существует многие миллиарды лет и это одно допускает существование высокоразвитых форм жизни, но мы так и не вышли на контакт? — Он внимательно посмотрел на свою аудиторию. — Этот вопрос я хотел бы адресовать вам, и потому на следующей лекции жду от вас представлений. Профессор снял очки с переносицы, давая понять, что пара закончилась. Группа из тридцати студентов выдохнула, зашевелилась, отмирая от гипнотического действа внушаемых загадок и секретов, зашуршала одеждой, забубнила о чем-то своем, о нужном. Профессор отложил очки на рядом стоящий стол, помял уставшую переносицу, покрутил шеей, разгоняя застоявшуюся кровь, и вновь водрузил очки на место, осматривая покидающих аудиторию студентов и пытаясь определить их настрой.

И тут, среди молодых людей, Селезнев заметил человека, не принадлежавшего студенческой среде. Это был мужчина средних лет, средним ростом и комплекцией. Имел незнакомец непримечательное лицо, прическу «как у всех», дежурную улыбку. И глаза, которые, как казалось, никогда не встречались взглядом с другими. На человеке был непримечательный костюм, сливающийся неопределенным цветом с людским потоком. Профессор никогда бы не заметил его, если бы не эти его глаза — мужчина все же посмотрел на Селезнева, но так — украдкой, и взгляд его был очень тяжел. Настолько тяжел, что профессор ощущал его как пудовую ладонь большого и сильного мужчины. Селезнев во что бы то ни стало решил выяснить кто это, как сюда попал и что ему нужно.

Профессор пошел навстречу потоку молодых людей, разрезая его, осторожно проталкиваясь в сторону незнакомца. А тот, вроде и не заметил его, не предпринимал никаких действий, не пытался скрыться. Будто только и ждал этой встречи. И вот уже Селезнев, преодолевая последние препятствия в студенческом потоке, видит незнакомца напротив себя, видит ничем не примечательную фигуру, не яркую внешность, спокойную улыбку и глаза. Глаза, которые вдруг тот поднял и ошарашил Селезнева взглядом, будто ледяным потоком остудил горячий порыв, сбил профессора с шага. Селезнев оступился, кинул взгляд под ноги, оценивая досадную помеху, а когда поднял голову — незнакомца не было на месте. Он просто исчез — вроде был привидевшимся фантомом!

— А ведь и вправду сказать, что увидел призрака! — Воскликнул про себя удивленный Селезнев. — А как же иначе, если не призрак! Подумать только, видел его только я, а если и кто другой заметил, так никак не реагировал на непрошенного гостя. Ни один студент не повернул головы в его сторону, пока шла лекция. Пока шла лекция, — профессора осенило, — а когда появился незнакомец? В начале, когда была перекличка, его не было. И потом, в течение всей пары, так же он себя не проявлял — я бы заметил. Появился он в конце, но в каком моменте? — Селезнев задумался, прокручивая время назад и пытаясь остановиться на тех мгновениях, когда понял, что в аудитории чужак. — Точно чужак! Так и стану его звать. — Профессор ухмыльнулся удачному эпитету. — Так когда? Когда чужак появился? — Он остановился, прикидывая последние моменты лекции, и в один момент четко поймал момент, когда понял, что на него смотрит кто-то чужой, имевший «не человеческий» — вдруг пришло это сравнение, взгляд.

«- К примеру из насущных — о так называемом парадоксе Ферми, который утверждает, что внеземной жизни нет. Нет доказательств, нет свидетельств».

Всплыл отрывок в памяти, и вдруг так отчетливо, резко и пронзительно вдруг стало вокруг пусто, темно и холодно. Да, он вышедший вслед за студентами в коридор, не был один — вокруг плыли эфирными тенями люди, смеялись, шутили и делились впечатлениями, видели его стоящим посреди, обтекали, здоровались и уважительно кивали. Но все они не были настоящими, будто их разделила некая грань. Разделила его настоящего, от них, ото всех выдуманных, нарисованных. Или нет, не нарисованных — описанных, с вымышленными характерами и набором функций.

— Я заболел? — В панике дернулся, но все его движения были медленными, растворенными в киселе. Руки тяжелы, ноги невесомы, не ощущавших твердость гранитных полов. Селезнев обернулся в сторону прохода, и там, куда шли все эти молодые люди, студенты, больше не существовало привычного, одного единственного коридора, но их было сразу несколько, расслаивающихся, наложенных друг на друга, смешивающихся, и оттого приобретавшие темноту глубины и нечеткость, вроде смотришь меж двух зеркал, в своих миллионах отражений, рождавших столь же миров.

— Нет, это не похоже на болезнь, по крайней мере на простую. Вероятно, так выглядит сумасшествие. Так или мое состояние предтеча умственного заболевания! Он забился в окружающем киселе, больно заколотило сердце в грудь, пробивая ребра. Он захотел его схватить, но не мог — руки не слушались, ноги не хотели его вынести из этого места. Селезнев в ужасе закричал, стараясь захватить ртом как можно больше воздуха, дать организму живительной силы.

И тут его отпустило в буквальном смысле. Профессор вывалился в привычное пространство, окруженное световыми пятнами из окон, столбами вездесущей пыли и студентами, заботливо и озадаченно поддерживающие его за руки. И он, жадно хватающий ртом воздух, державшийся за сердце.

— Сердце. Сердце. Все же приступ. — Успокоено думал он. — Не схожу с ума. Просто сердце.

Сквер трех миров

Селезнев вышел из университета и доковыляв до ближайшей лавочки, уютно растворенной в рассеянном тенями свете от близко растущей сирени, уселся, блаженно выдыхая из натруженного организма больным сердцем, страдание истекшего часа. Из кожаного кейса достал сверток в алюминиевой фольге, развернул бутерброд: колбаса, расплавленный полутвердый сыр, желток яичницы и лист салата. Откусил и медленно стал жевать, наполняя рот слюной и вкусами нехитрой еды. Стал думать:

— А кто нам сказал, что мы и есть единственная и настоящая жизнь. Жизнь в самом настоящем её проявлении, жизнь полностью нами контролируемая, всецело? Кто определяет то, что мы живы? Или для того, чтобы утвердить факт жизни нужно просто об этом сказать? Вот так просто — мы живы?

— Но нет, это тоже не доказательство. — Он снова откусил от бутерброда, отложил тот в сторону, и достал из того же кейса, термос. Открыл. Вокруг лавочки, где он сейчас стал центром мини вселенной, поплыло ароматное облако свежесваренного кофе. Отпил, жмурясь от удовольствия. — Недостаточно одного нашего желания и ощущения. А достаточно ли осмысления, понимания того, что мы это мы? Наверное да… — Он покивал свои мыслям, внутренне соглашаясь. — Но вдруг есть что-то, что на самом деле дает нам это, ощущения жизни? Есть что-то, что на самом деле контролирует нас, ведет не осознанно вперед, и потому мы — не мы. Мы не те, за кого себя выдаем. Вдруг, на самом то деле все люди лишь голографии? Весь мир виртуальный? Все планеты, Солнце, звезды? Мы лишь носители информации, чьи-то судьбы, отражения?

— Да, это никого не устраивает — проживать чью-то судьбу. Но кто скажет тогда, не оттого ли рождаются все эти сверхъестественные предощущения, чувства дежа-вю, понимание того, что «всё было»? Отчего порой мы так уверены в чем-то, словно прожили уже эти мгновения раньше? — Селезнев задумался на секунды, подыскивая ответы.

— И я вот не знаю, не могу, не понимаю, как ответить на все эти вопросы. Но. Но, вдруг всё это правда? Вдруг… действительно голограмма? Оттиск чьих-то судеб?

Селезнев наклонил голову вниз и вправо, и так получилось, что он случайно заметил что-то на грани поля зрения. Повернулся, увидел, ахнул. Рядом с ним, на ЕГО лавочке, сидел тот самый Чужак и как-то так, искусственно мило ему улыбался. Да, и если вправду так подумать, то незнакомец очень был похож на синтетика, если бы Селезнев когда-то их мог видеть. Чужак заговорил с ним.

— Профессор, вы невероятно запутались. Впрочем, в этом нет вашей вины — запутались все люди. Хотя, знать подобное не может ни одно живое существо. Да и зачем? Для чего подобное знание людям? Умножать печали? Смириться с неизбежностью. — Чужак пожал плечами, костюм неестественно засеребрился складками на его плечах. — Так же есть вера, она для смирения. А большей боли и не придумать. — Он постоял рядом, шумно выдохнул. — Нет, не тот воздух. — С сожалением покивал головой. — Вы все же правы в одном — вы, ваш мир, все вокруг и Солнце со звездами. — Он покивал, соглашаясь своим словам. — Одним словом всё здесь — голограмма. Но могу обрадовать, так сказать, дать повод, почувствовать себя в некой мере уникальным. — Он улыбнулся Селезневу. — Вы не простая проекция. Вас наполняет информация извне. Из черной дыры. Да, да. — Видя замешательство профессора, продолжил Чужак. — Вы в черной дыре. Хотя, нет, не в самой. Именно ваш мир расположился на грани миров, в горизонте событий. И потому вы чувствуете все миры сразу — свой, точнее наш, потому что вы оттиск с нашего, и внешний, за пределами черной дыры. Потому то в вас столько порывов и стремлений. Жаль, что все настолько ограничено. — Он печально вздохнул. — Действительно жаль, что пропадает столько возможностей. — Чужак замолчал, но через мгновение продолжил. — Кстати, это место есть везде и потому здесь часто бывают подобные мысли, — он посмотрел на профессора, — «Сквер трех миров» — так оно называется.

Финал и Начало

Гудела сирена и красный свет тревожно бился пульсом в коридорах университета. По полу дробилась низкочастотная вибрация, и ей вторило нутро профессора. Селезнев зарыл голову руками, прижав ладони к ушам — обстановка была невыносима. Но ему нужно было дойти… добраться… Куда дойти, к чему добраться? Тревога выбивала память. Единственная мысль билась мотыльком:

— Он сказал — это нападение инопланетян. Инопланетян. Нападение. Он сказал. Нападение… Но почему… Черная дыра. Парадокс не… не верен! Дрейк прав… Инопланетяне… Он сказал это инопланетяне.

А потом вспомнил. Вспомнил, как там, в сквере, незнакомец что-то передал ему. Конверт! Точно, это был конверт! И попросил его поторопиться. Но зачем? К чему спешка? И вновь вспышка памяти:

— Квантовый скачок. — Чужак сидел рядом с ним на лавочке, и говорил. — Скоро он будет здесь, и тогда пришедшая волна гравитации разрушит ваш мир. Но вы можете все изменить. — Он протянул конверт профессору. — Здесь информация, способная спасти вашу вселенную. Вам нужно отнести её в свой кабинет, найти книгу «Мимоиды и симметриады. Способы и проблемы изучения» и вложить этот конверт, — Чужак похлопал по картонке, — в центр этой книги.

— Но я никогда не видел этого тома! — Воскликнул Селезнев. — Неужели он есть в моей библиотеке?

— Да. Но торопитесь! Перед каждым квантовым скачком приходят «чистильщики», для вас они чудовищные инопланетяне, и постараются вам помещать, остановить. Поэтому поторопитесь!

Человек сидел за столом, на деревянном стуле с высокой спинкой, которые так любила профессура университета, и, казалось, о чем-то задумался, склонив голову набок, перед ним, на полированной столешнице, лежал раскрытый томик. Отсюда, профессору не было видно, что читал пришедший.

По нестриженному и вечно взъерошенному затылку в сидящем Селезнев узнал аспиранта Егора Пирогова. Тот часто засиживался в кабинете профессора, изучая личную библиотеку, в поисках, среди пыли и тлена, плевел знаний, которые, по его мнению, Селезнев мог упустить.

Он подошел к Пирогову и одобрительно положил руку на плечо — Егор сейчас был такой необходимой опорой и надеждой. Голова сидящего запрокинулась, показывая страшное: глаза черны — выжжены, рот открыт от изумления и некой… детской радости!

Но чему мог радоваться аспирант? Тому, что принесло смерть?

— Егор! — Селезнев толкнул аспиранта в плечо, тот уронил голову, и она с треском рвущейся материи, лопнула в шее, обнажая спекшуюся кровь и белые позвонки. Профессор отпрянул, схватился за сердце, ощущая, как оно захлынуло горячей кровью, забилось неровными, через два толчка, ударами, пуская кровь в мозг редкими толчками. Нечем стало дышать.

В кабинет ворвалось существо, похожее на огромного фиолетового льва или пса, со страшными извивающимися щупальцами в пасти, и разглядев профессора, судорожно хватавшего ртом воздух, бросилось в его сторону.

— Книга! Какую книгу ты читал? — Преодолевая боль, Селезнев рывком перевернул книгу, обложка дала себя прочитать: «Мимоиды и симметриады. Способы и проблемы изучения». — Она! — Обрадованно воскликнул он, потянулся перелистнуть. Но тут тварь настигла его!

Фиолетовый пес, схватил его за голову, обвивая лицо шевелящимися щупальцами, и попытался раздавить голову, но поняв, что сразу не получится убить жертву, чудовище размотав человека, отбросило его к противоположной стене. Селезнев влетел спиной в стену и почти потерял сознание. Вспышкой ударило в грудь, раздвигая ребра — сердце грозило лопнуть от нагрузки.

— Нитроглицерин! — Он судорожно, не послушными пальцами, залез в карман пиджака, вытянул фольгу платины, в которой, запаянные красны шарики сверкали спасением. Выдавил один — но пальцы не слушались, не гнулись, и шарик, подскакивая, закатился куда-то под стол и стул, на котором продолжало сидеть обезглавленное тело Пирогова. Селезнев посмотрел на пластину — на ней остался последний шарик, его последний шанс. В грудь вновь ударили изнутри, причиняя отчаянную боль. Хорошо, что фиолетовая тварь, заинтересовавшись аспирантом, на время забыла о профессоре. Селезнев сунул пластинку в рот, надавил на выступающую кочку, шарик попал под язык и почти сразу стал растворятся. В тело пришла обволакивающая тупая легкость, от которой у него непроизвольной вытянулись ноги, шумно двигаясь по паркету пола.

Фиолетовый услышал, дернул головой, отвлекаясь от мертвого аспиранта — щупальца в пасти отвратительно колыхались. Сфокусировался на Селезневе, готовясь к атаке. Прыгнул, и было понятно, что это финальный прыжок, после которого для профессора не будет больше ничего.

Но чудовище пропало, растворилось в воздухе, а вместо него появился колеблющийся проем в раскаленном воздухе, сквозь которой он различил причудливые здания, похожие на космические корабли, машины, парящие в воздухе и зелень. Очень много зеленых деревьев и цветов. И людей, мирно прогуливающихся по скверу. Он узнал его — сам недавно был там. Как его назвал чужак?

— Сквер трех миров.

Профессор, преодолевая боль, поднялся на ноги и спотыкаясь, бросился в сторону проема, но тот уже закрылся. Сзади врезалось в стену тяжелое тело — это фиолетовый попал туда, где минуту назад была его жертва. А Селезнев, более не ощущая себя, тупо воткнулся в то место, где была раскрытая книга.

«Мимоиды и симметриады. Способы и проблемы изучения»

***

— Итак, что мне известно о мире, в котором живу? — Профессор прикинул с чего бы начать, и выбрав отправную точку, продолжил. — А живу я в, так называемой, Черной дыре, или, если вам так привычнее думать — в Горизонте Событий. И тут, я предполагаю, возникает множество вопросов, а также желающие поспорить и опровергнуть. Впрочем, как и тех уважаемых людей, что согласятся со мной, или просто те, кому моя версия покажется удобной. И чтобы успокоить одних и укрепить в вере вторых, я написал свою историю.

2031 год. Земля — кладбище, оставленное расой Рахни-Сары. Война закончилась, но цена победы оказалась непомерной: миллиарды погибших и планета, превращенная в лоскутное одеяло из аномалий: туман Скаб выжигает память и дарит забвение, Антитекстура перекраивает законы физики, а Песочница пожирает тех, кто еще дышит.

Люди, помнящие «старый мир», подобные главному герою, стали живыми артефактами. Корестер Ковач, ветеран 22-го отдела ФСБ, берется за самоубийственную миссию: доставить «Искру» в подземный институт Омега-Гэст. Эта реликвия — свидетель того, кем мы были до того, как небо стало чужим.

Пробираясь сквозь территории, захваченные мутантами синтетмера и механическими кошмарами Рахни, — Ковач внезапно понимает: враг не только снаружи. В подземельях Омеги зреет заговор фанатиков Нуклефизма, готовых принести остатки человечества в жертву своим темным догмам.

В этом месте забвение — единственный закон. Только хранители памяти способны указать путь к спасению, но на них объявлена охота.

Пионер 10

23 января 2003 года пришел последний сигнал от автоматической космической станции «Пионер 10», и на этом официально миссия была закрыта.

Но!

Это был очень странный сигнал. Аппарат, преодолев более двенадцати миллиардов километров, сигнализировал о приближении массивного объекта, в гравитационный захват которого он попал. Ученым осталось лишь теряться в догадках, что же это был за объект. Неизвестная планета? Огромный астероид или комета? Или… Хотя подобного не могло быть — космический корабль?

12 ноября 2002 год

Прошу, прошу вас! Пропустите меня! — Джеймс Мартинес толкнул перегородившего дорогу охранника, но тот, угрюмый, огромный, с квадратной челюстью, буграми мышц, выступающими сквозь черную же майку с «Атлантистами» «в облипочку» афроамериканец, не пошатнулся, не ответил пониманием его просьбам. Да и откуда бы ему, этому костолому знать о нем? Знать о «Восьмом чуде света», как Мартинеса называли на его родине — городе Слайделл, что на берегу озера Понтчартрейн! И хоть этот городок на две трети маленький, а на одну треть никому не известный, все же этого достаточно для того, что о нем, о Джеймсе узнал весь штат Луизиана. Узнал, как о самом невероятном и неправдоподобным оракуле, существовавшем после Йозефа Менгеле. И чего Джеймс только не предсказывал жителям Луизианы: от наводнения и ураганов, до пришедшей с болот Эйкерса желтой лихорадки. Много-много бед отвел он от жителей штата и потому стал почитаем у местных. К нему даже порой наведывались сильные мира сего, но о том ему запрещено распространяться. И что же теперь такой человек делает на пороге НАСА? Для чего он тут? Лысеющий, с пивным брюшком и в клетчатой рубашке на выпуск, под которой виднелся засаленный воротник серой, а некогда бывшей белой, майки. Что мог интересного и важного сказать пятидесяти восьмилетний никому не известный в этих стенах, да и в научном мире, мужчина?

— Черт побери! — Рассвирепел Мартинес. — Да пусти же меня, наконец! — Но негр был как бронированная черная чугунная дверь в сейф банка на Уолл-Стрит. — Ах, так! — Воскликнул он в изумлении, от того факта, что этот нахал не впускал его. — Я сейчас тебе покажу! — Пригрозил он черному пальцем и отошел на пару метров, и развел рули в стороны, а потом свел их ладонями перед собой, вроде собирал из воздуха невидимые нити. Напрягся, надул важно щеки, подглядывая сквозь прищуренные веки за охранником, и готов уже был взять на испуг древней магией ведьм Луизианы, в которую он и сам не верил, как вдруг из холла штаб-квартиры НАСА выскочил человек, с брелком пропуска на шее и грозно прикрикнул на эту сцену:

— Что тут происходит? — Черная глыба мускулов посторонилась, пропуская явно важного человека и молчаливо предлагаю тому самому разобраться в странной и нелепой ситуации. — Кто вы? — Обратился он к Мартинесу.

— Мартинес. Джеймс. Штат Луизиана. Я к вам по важному делу.

— Мартинес? Вы говорите Мартинес? Тот самый? — Джеймс обрадованно кивнул. Он и не смел думать, что в подобной организации, где все держится на китах науки, могут знать о нем, по своей сути — знахаре. — Нет, не знаю. — Ошарашил его вновь пришедший. — Никого не впускайте, сегодня нет «Дня Открытых Дверей». — Обратился он к охраннику, тот молча кивнул. Незнакомец молча развернулся и довольно энергично стал удалятся, чеканя шаг по граниту пола.

— Постойте! — Окрикнул уходящего Джеймс. — Я знаю кто вы! Вы же Уильям. Это же вы руководитель программы «Спейс Шаттл»! — Мужчина остановился, развернулся, но подходить не стал.

— Это не секрет. — Ответил он.

— Да, да. — Заторопился Мартинес. — Все знают об этом. Но то, что я хочу вам сказать, знаю только я!

— И что же это? — Мы можем поговорить конфиденциально?

— Нет. Но у вас десять секунд, чтобы заинтересовать меня. — Уильям Парсонс посмотрел на часы, засекая время.

— Хорошо, хорошо! — Затараторил Мартинес. Ему во что бы то ни было нужно сказать этому человеку все то, что он недавно узнал, увидел в своих видениях. Увидел страшное и по-настоящему ужасное. Ему нужно рассказать этому человеку всё, что бы тот разъяснил ему, неучу из Луизианы, что все это значит, и стоит ли ему боятся. Стоит ли бояться всем людям, всей планете Земля. — Это о том аппарате. — Джеймс напряг волю, собрал мысли в кулак, сосредотачиваюсь, вспоминая то самое слово, нужное и единственное. — Станцию! Автоматическую станцию. Пионер 10.

— Хорошо. — Протянул Парсонс. — И что с ней не так.

— Она нашла. Нет, не так! Её нашли! Нашли послание людей, ту пластину. И теперь они знают, что мы есть и идут к нам. За нами! Вы понимаете! Нашли пластину!

— Так в этом и была цель миссии — разве нет? — Однако Парсонс заинтересовавшись, стал подходить ближе. И по его походке было удивительно понятно, что именно эта новость пробудила в нем морского пехотинца, растворив управленца и инженера.

— Да, да, все верно. Но «ОНИ» не те, за кого себя выдают. Это «РОЙ», словно голодных ос. Они вовсе не добрые, они придут за нами, как расшифруют символы.

— Хорошо, откуда вам это известно?

— Этого я сказать не могу. — Мартинес прокашлялся. — Пока не могу.

— Ладно. Так вы говорите, когда они нашли наш «Пионер»?

— 23 января 2003 года.

Невидимая звезда

Штаб-квартира на 300 Стрит, Вашингтон была забита до отказа, но в кабинете Парсонса было по-деловому просторно. Полированный черный лак стола отражал мерцание дневных ламп и добавлял служебного духа. Приглашены на заседание комиссии «Планетарной безопасности» всего шесть человек: четверо техников, один системным программист, имевший прямое отношение к программному обеспечению «Пионеров 10 и 11» и руководитель полетов.

— Как уже известно, «Пионер 10» отклонился от курса, замедлился и вскоре готов изменить вектор движения на противоположный, к Солнцу. — Начал Парсонс. — Простым «Эффектом Пионера», или банально асимметричности теплового излучения самого аппарата, этого не объяснить. В апрельской телеметрии, конечно, были аномалии, но не настолько существенные, поэтому то, что сейчас происходит за, более чем двенадцать триллионов километров, нам нужно очень постараться объяснить. Так сказать, сформировать некоторую концепцию понимания всей сложности.

— Думаю, что необходимо начать с того, что полностью закрыть от прессы всю информацию по «Пионерам» — я так понимал, что подобные «Мартинесы» будут чаще появляться со временем и не всем им мы сможем настолько же безболезненно заткнуть рот. — Внес предложение руководитель полетов Купер. — Второе и не менее важное, усилить техническую и идеологическую составляющие по «Эффектам Пионера», доработать профиль в сторону сокращения пояса Койпера с тем посылом, что гравитационная составляющая многократно увеличилась, и потому мы наблюдаем эффекты торможения. Как вариант объявить о математической выкладке существования планеты Х, которая и нарушает все геометрии силовых полей.

— Что еще сказал этот странный тип? Что еще он знает о миссии «Пионера»? Откуда вообще такие познания? Он, что, имеет или имел отношение к НАСА? — Вдруг задался вопросом один из четверых техников.

— Нет. — Ответил Парсонс. — Он из Луизианы, там все такие Мартинесы.

— А это вообще законно? — Высказался еще один техник. — Его не стоит привлечь за распространение секретной информации?

— Вряд ли. — Парсонс оттянул тугой узел галстука, сегодня было ощущение, что ему не хватало воздуха. — Помните — у нас демократия.

— Что говорят в «Сети Глубоко космоса»?

— У них нет данных. Но зато у советов есть интересное представление.

— Да откуда у русских такое оборудование, что лучше, чем у НАСА? Да и Советов уже давно нет.

— Советов нет, а вот РАТАН — 600 и система РТ-70 еще есть. Эти системы, как минимум, мощнее наших, а по-хорошему во многом опережают. Поэтому мы к ним прислушиваемся.

— И что они говорят? — Говорят, что огромный планетоид, или даже планета, предположительно размерами от 0.5 до 1.5 земных. В видимом спектре не отображается, поэтому никем не замеченная до сих пор.

— И когда же они узнали о ней? — Возмутился Купер.

— Давно. Достаточно давно. — Пожал плечами Парсонс, в комнате стало шумно.

— Но на то они и русские, мы тоже не все им говорим, особенно про «Артемиду».

— И что это за планета?

— Русские думают, что это «Фаэтон». — Парсонс всем видом показывал, что не согласен с этим представлением.

— А что мы думаем? — Задумчиво глядя в лакированную столешницу, спросил Купер.

— Особо ничего. Официальной версии еще нет. Но есть частное мнение Мартинеса, хотя оно абсолютно антинаучно, но пока другого нет. — Парсонс прикусил губу, сомневаясь говорить ли подобное, но решился. — Мартинес считает, что это «шершни», «Улей» или бог его знает, что еще. Одним словом, какие-то космические Жнецы.

— Так может быть Нибиру? — Осторожно предположил программист со сложным именем Ярослав. Он был русским эмигрантом во втором поколении и потому старался осторожничать с личными высказываниями. А тут не побоялся, на него все удивленно уставились. — Захария Ситчин упоминал Нибиру в своих работах и жителей этой планеты — ануннаков. Весьма популярная теория, кстати никем не признанная в научных трудах. Так вот я и подумал, почему бы и нет?

— И правильно, что не признанна — абсолютно из области, даже не фантастики, а домыслов. — Парсонс разочарованно выдохнул — работа комиссии предстояла долгой.

А тем временем, за полторы тысячи миль от Диснейленда Мартинес закатив глаза и обнажив бельма ехал за рулем своего бьюика в ночь, на восход новой невидимой звезды.

31 декабря 2002 год. Сент-Дэвидс город-собор, графство Пембрукшир, Уэльс. Великобритания

— А теперь давайте ближе познакомимся с монастырем Сент-Дэвидс и его исключительной историей. Хочу начать с того, что очевидное преимущество заключалось в том, что повторное его посещение, автоматически приравнивалось к посещению святой земли в Риме. — Женщина-экскурсовод, урождённая англичанка, что отпечаталось на её лице непробиваемой чопорностью, задрав нос и прикрыв веки, нараспев читала по памяти зазубренный текст. Ей было «до фонаря» слушал ли её кто-то из этих «дикарей с арабских пустынь» не разумеющих по-французски. Себя она точно считала лучше этого отребья, и не считала обязанной метать «бисер перед свиньями». Ей, сорока семилетней незамужней феминистке, незачем утруждать себя разъяснениями людям, воспринимающие культуру её древней и великой страны, как чуждую, отталкивающую. Этим мигрантам нужно просто сдать экзамен на вид на жительство, а потом перетащить сюда свою семью. Но ей до этого нет дела, скольких из «ЭТИХ» правительство возьмет за взятки. Она отрабатывала свои часы и пару десятков фунтов — копейки по местным меркам. — Согласно легенде, монастырь на месте будущего собора был основан самим святым Давидом в шестом веке. И потому… — Ей не дали договорить.

— Всех завалю! Хоть одна сука сделает движение, зарежу! — В среднем ряду их автобуса образовалась брешь и из нее то и выскочил этот злобный бородатый злодей с блестевшими злобой глазами. В одной руке нервно дрожал нож длинной не меньше сорока сантиметров, в другой пульт дистанционного подрыва, на нем самом расстёгнута болоньевая серая куртка, под которой на ремне прикреплен динамит. В автобусе выдохнули, склонили головы, подчиняясь, и только англичанка все также стояла, горда задрав нос, отказываясь покориться чужой воле. Или просто не понимала, что происходит — в ЕЁ стране к такому не привыкли. Не обучены.

— Оливия, мать твою, живо на пол! — Заорал на неё водитель автобуса, бывший морской пехотинец, вышедший на пенсию по ранению и теперь вынужденно подрабатывающий водителем автобуса на экскурсиях.

Но и в этот раз англичанка, будто не расслышав, отказалась, не отреагировала на окрик. И тогда бородатый злодей, более не церемонясь, бросился вперед размахивая чудовищным тесаком, врезался в экскурсовода, пробивая той грудь, пах, не целясь, ударяя и ударяя. Он обезумел, предчувствуя вид крови. Но её не было. Крови совсем не было, и Оливия продолжала стоять, возвышаясь над ним, презрительно рассматривая того, будто ничтожество сквозь приспущенные веки.

— В 1996 году королевским указом всему поселению Сент-Дейвидс был присвоен статус города. — Продолжила англичанка вести экскурсию, будто ничего не случилось. И тут, видя, что не происходит ничего и подозревая розыгрыш, начали поднимать головы сидящие в автобусе люди.

— Я взорву себя и этот чёртов автобус! — Заистерил бородач, и недолго думая, нажал кнопку подрыва. — Аллаху Акбар!

Но ничего не случилось — взрыва не произошло, но вместо этого, пропало все то, что было снаружи автобуса. Наступила абсолютная, непроницаемая тьма и ничто не способно было её пробить, разорвать. Ни свет, ни звук.

— В городе сохранились также городские ворота XIII века, руины епископской резиденции XIV века и древний каменный кельтский крест. — Продолжала вести экскурсию Оливия. Она протянула руку в бок, что-то показывая в абсолютной темноте, одной ей видимое. Теперь и остальные, ошарашенные, опешившие смотрели туда, куда указывал экскурсовод, а там, в глубине черноты, сверкали первые беззвучные молнии, озаряя нечто, растущее из земли.

г. Москва, Центральный федеральный округ. ФСБ, отдел 22

— У нас снова началось. — Полковник не стучался, рывком открыл дверь, генерал был на месте, перекладывал пожелтевшие листы в простой картонной папке. Полковник хорошо знал генерала, знал как свои руки, прошли многое вместе. Поэтому мог себе позволить так бесцеремонно вломиться.

— Что началось. — Генерал оторвался от документа. — Системы дальнего радиообнаружения засекли вновь этот объект, под кодовым названием «Родина». Исходя из сигнатуры это черная звезда, и она активно воздействует на дальних подступах к Солнечной системе. Некоторые девиации проявляются у нас, на Земле. К тому же она захватила автоматическую станцию «Пионер 10». — А что американцы? — Они делали у нас запрос, очень настаивали. Мы им подкинули идею с Нибиру. — Хорошо, пускай так и думают. Наш план без изменений? Он не требует коррекций? — Пока нет, все идет, как мы и предсказывали. — Хорошо, жду оперативных докладов. И перенесите штаб в это здание. Да, и еще, — окликнул его генерал, — позовите в штаб профессора Селезнева.

Начало конца

Джеймс Мартинес понимал, что ему не поверили. Он и сам бы не поверил в то, что рассказал тому мужчине из НАСА, Уильяму Парсонсу. Во всякие не реальные, выдуманные, будто больным шизофренией, факты. О «РОЙ», об инопланетянах похожих на насекомых, фиолетовых псах со щупальцами в пасти. О «Черной звезде», о которой даже нет еще теории, кроме псевдонаучной догадки. Он вспомнил, как с издевкой отвечал ему Парсонс, — «Это не научно, я бы даже сказал — антинаучно. И кто вам сказал, что НАСА станет это интересно? Планета, говорите, Черная звезда! Да что это вообще такое? Вы в своем уме? Приходите, говорите мне тут всякое. Вы надеялись, что я поверю? А дальше? Что дальше? Каков план? Вы намереваетесь стать знаменитым? Тогда вам на телевиденье — здесь люди работают не за этим, не для того! Вы понимаете, что вообще в мире происходит? Отдаете себе отчет? — Мартинес активно затряс головой, соглашаясь, он очень боялся, что этот мужчина уйдет, так и не поверив ему. — Да будет вам известно, что программа „Пионер 10“ была закрыта в девяносто седьмом. И все-е-е! Вы слышите! Больше ничего. Его больше нет. А теперь уходите!» — Но он не ушел, так же, как и Парсонс. Не ушел, потому что Джеймс рассказал Уильяму о таких вещах, о которых не мог знать посторонний, а после и вовсе ошарашил новостями об умерших родственниках. И он остался. Остался, чтобы рассказать еще о Черной Звезде и о русских, которым все известно, но которые не стали делится с НАСА.

А потом на пути в Луизиану, ему было вновь видение, в котором аппарат миссии «Пионер 10» падает на планету, скрытую от наблюдателей с Земли Черной Звездой, пробивает защитные металлические облака, и попадает в руки тех самых насекомоподобных страшил. И как те разбирают его, находят те самые пластины, с золотым анодированным алюминием, и как возбужденно верещат, тыкая суставными пальцами в черное железное небо. Джеймс понимал, что с этого момента начался отсчет, и теперь осталось одно — достучатся до президента, убедить его в скорой опасности.

Мартинес развернул бьюик, и поехал в сторону Диснейленда, президент с семьей был там. Он нагнулся к рулю, рассматривая звезды и вновь удивляясь красоте и безграничной глубине космоса. Он еще не знал, что это последнее, что он видел. Видел, как человек планеты Земля.

Странная история из прошлого

— Многое, если не все, не имеет абсолютно никакого смысла, если не имеет обратного опровержения. Но действительно, если подумать — просто фонарь, который моргает в ночи, привлекая одинокое двукрылое существо, возможно болотного комара. Для нас, для стороннего наблюдателя, это просто еще одна причина для существования этой бессмысленной твари на горизонтах Вселенной.

— Этой крупицы, плоть от плоти целого, ничтожной, мелкой песчинки, не видимой глазу, обосновывая всё существование жизни. Ни для кого не оправданной, не подконтрольной, такой случайной, выросшие в насекомое из амебы.

— Это вроде того фонаря, что моргает в весеннем тумане одиноким пятном, у аптеки. А может он тот самый луч света, что так изменчиво и непостоянно привлекает внимание случайного путника, вроде того мифического бога? Вдруг везде катастрофа, везде ужас непостоянства, изменчивости, а здесь, возле воды, возле этого тумана, так регулярно мигает надеждой свет. И возле этого источника света те, кто способен объяснить, помочь, поддержать. Не обязательно люди, главное, чтобы поняли. Вошли в то настроение, что прямо сейчас, в этой аудитории, между нами.

— Но, сколько мы не призываем, всегда и везде тишина. Никто не отзывается, не идет на встречу. А может так и надо? Может единственно правильный путь тот, что в мечтах себе видим? Как было у майя?

— Лишь тот, что умеет мечтать, приходит к мудрости.

— К мудрости. Как это пафосно. О какой мудрости здесь говорят? О той, что позволяет свести концы с концами. О житейской? Но нет.

— Лишь те, что мечтают. — А о чем вы мечтаете? Миллион долларов? Счастья детям и здоровья близким? В этом ваша высшая цель? Или как у классиков, — «Счастья всем, и пусть никто нет уйдет обиженным».

— Но профессор — без обделенных нет и счастливых. — Выступил студент, прерывая стройное мышление Селезнева. — Счастье обязательно строится на несчастье других, и пусть, порой, мы об этом не знаем. Но должна ли нас мучать совесть после этого? Жизнь, сама Фортуна, выбрала другого, нашла более сладкий зад, чтобы вставить серебряную ложку.

— Вот и я про это! Именно в этом бездонье, абсолютный моральный абиссаль — обезличивание! Всегда находится место тому смачному плевку, после которого, приходит понимание, что это было в душу. Мы терпим, или и меняем профессию, где так же, но, другими словами, и типа все «НОРМ». Всё — точка. У подобной психологии, будто у древний профессии, нет границы, нет «Рубикона», где следует остановиться. Но, впрочем, — Селезнев задумался, потом отвлекся, его взгляд сфокусировался на газетной заметке, что желтым пятном выделялась на столешнице, — вот о чем я хотел вам рассказать. — Он взял желтые страницы в руку, поднял над собой. — Вот самое очевидное подтверждение моим словам, заметка в газете «Труд» от сегодняшнего числа. Читаю:

«986 год нашей эры, графство Пембрукшир, Уэльс, монастырь Сент-Дейвидс, Англия. Нашествие норманн грозило очередным великим разграблением юго-запада страны. Но Англию спасло чудо — при наступление диких племен варваров, буквально из воздуха материализовалась «металлическая повозка красного цвета, у которой было два этажа и свалилась на головы викингам. Из повозки выскочили обезумившие бородатые люди, странно, не по погоде одетые и напали на опешивших воинов. Потом прогремел оглушающий врыв, окончательно рассеявший захватчиков. Бородачи, вслед за отступающими ордами варваров, рассеялись на местности. В повозке обнаружили одинокую женщину, впоследствии за её деяния, признанной Святой Оливией»

— Я хочу спросить у вас, ничего не напоминает?

В дубовые двери настойчиво постучали, не стали ждать, сами вломились. На черных спинах три буквы «ФСБ». Учтиво обратились к профессору, предложили пройти.

«ФСБ» не принято отказывать, Селезнев добровольно-принудительно согласился. Попрощался с группой.

— Что случилось? — Обратился профессор Селезнев к старшему группы.

— Ничего серьезного. Вас вызвали в 22 отдел. На месте все узнаете. — И его, в окружении людей в черной, сопроводили по лестнице вниз.

Вышедшие преподаватели, активно обсуждали появление силовиков в университете.

— Мы знали, что с Селезневым что-то не так! — Зашептались в дверях. — Мы говорили.

Чудовище

Мартинеса рвало. Он остановился на обочине покрытой известняковой пылью, черт-знает-где. Хотя за тридцать минут до того, как ему стало плохо, он видел указатель «Сьера-Бланка», а это уже имеет координаты. Вон она, укрытая верхушка снегом блестит в ночи, под звездами. И кто знал, как его сюда занесло, почему он сбился с маршрута, прочерченной черной ручкой по карте на восточное побережье?

Его рвало безбожно зеленой жижей, до бессилия, до синевы на лице и не хватки воздуха. Выходило струей и комками, которые застревали в глотке наподобие пластичной глине, давя, словно пробка на то, что еще оставалось в нем, не пуская хода воздуху в легкие.

— Боже! — Взмолился Джеймс. — За что! Что я сделал не так? За что ты меня мучаешь? — Он задохнулся новым позывом, рвота прошла через нос, её отвратительная горечь резала слизистую. Но он не мог сопротивляться, будучи простым наблюдателем, и даже представлял себя со стороны, вернее сверху, как он, перегнувшись в три погибели, скрученный и выжимаемый будто тюбик кетчупа, выблевывает из себя… А что, собственно, это было? Неужели его отравили в НАСА? Но чем? Он ничего не ел. И это не мог быть газ, вокруг было полно людей, сотрудников агентства. Тогда что? Может это то бурито, что он купил в придорожном кафе. То-то тортилья показалась ему странной. Но, нет. От бурито не бывает такой реакции. Тогда что?

Сверху пошел дождь и был он не просто водой с неба. Мартинес мучительно поднял голову кверху, туда, где должно было быть небо, где звезды бесстрастно сверкали булавочными головками. Где должна быть Луна, но где не было ничего! Только черное непрозрачное, шевелящееся отростками пятно. И из него-то и лилось. Джеймс оторвал руку от теплого, нагретого еще днем, асфальта, подставил раскрытой ладонью под тяжелые черные капли — жидкость не растекалась пятном, оставалась каплей и маслянисто скатывалась вниз. Это точно не было водой!

Он попытался встать — нужно выйти из потока, чтобы это ни было! В груди зашевелилось, защекотало по ребрам — что-то искало путь в нем, что-то внезапно ожившее, загадочное, не понятно как попавшее в него. Он вновь почувствовал приступ рвоты. Пришло видение, какие были ему обычно — вещее, внезапное, им неконтролируемое:

«Черная лохматая звезда, невидимая, а рядом с ней такая же черная планета, не вращается вокруг, будто зависшая в точке Лагранжа. Но не было второго массивного тела, чтобы уравновесить систему. Хотя было. Оно было, Мартинес знал, что это. Им было Солнце — Черная Звезда заходила в Солнечную систему, и потому было это равновесие. А еще на черной планете иногда вспыхивали разряды молний и тогда было видно тени, они шевелились отростками, будто щупальца гигантского спрута».

Мартинеса вырвало, щекочущее ощущение поднялось выше, в глотку, через рот и ноздри. Вывалилось наружу. Зашевелилось щупальцами. Он хотел закричать, хотел сбежать, но было поздно. Теперь навсегда поздно. Мартинес почувствовал, как горячая струя потекла по ногам, но ему было плевать. Он хотел бы умереть, но теперь не умрет никогда, если его не убьют. Он посмотрел назад, там, где был указатель «Сьера-Бланка», развернулся и пошел, хотя не пошел, а опустился на четыре конечности, вывернутые, исковерканные, фиолетовые и поплелся в сторону снежной шапки. Ему было видение, что там кто-то его ждет с фонарем в руке, кто-то, кто укажет ему новый путь.

Ждем сигнал от «Пионер 10»

— Что ж вам сказать? Да, есть такая гипотеза о Черной Звезде. Это не совсем классическая физика, и потому предсказать ее поведение весьма сложно. Однако, что будет ясно в ближайшее время — возможно ли формирование у неё Горизонта Событий, и соответственно превращение Черной Звезды в Черную Дыру. — Полковник пытался объяснить генералу то, что недавно вдалбливал ему профессор Селезнев.

— Пригласите Селезнева. Он здесь?

— Да. — Полковник рванулся в коридор, облегченно выдыхая — космическая физика была не его сильная сторона. Обратно он уже вошел с профессором.

— Скажите, профессор, что вы думаете об этом. — Генерал, не здороваясь, сразу перешел к делу, подтолкнул простой картон папки в сторону Селезнева. Та проскользила по полированной столешнице и остановилась ровно воле профессора — чувствовалось, что генерал оттачивал это движение. Профессор ознакомился, полистал для верности еще раз листки с напечатанным текстом, посмотрел фотографии, покивал головой, ответил:

— Черная звезда, без возможности выродится в черную дыру. Формирует в себе странное состояние пространство-времени, влияние которого мы вскоре ощутим на себе, если уже не ощущаем. Рекомендую начать реагировать на эту новость прямо сейчас.

— Американцы ничего не знают о Черной звезде, но утверждают, что якобы их «Пионер 10» столкнулся черной планетой. Они вывод такой сделали из последней сигнатуры. А еще они утверждают, что вскоре, а точнее 23 февраля, нам будет послан сигнал от инопланетян. Как вы относитесь к такому? Чушь? А ведь это заявляет агентство НАСА.

— Осталось двенадцать дней. — Селезнев для чего-то посмотрел на часы. — Успеем ли мы? Все начнется с сигнала «Пионера 10».

Наследники Оумуамуа. Тайна кометы Атлас