Читать бесплатно онлайн книгу  История уязвимости. Как болезни с древнейших времен решали за человека что думать, во что верить и что покупать

автор Сьюзен Уайс Бауэр

Поздняя осень около 4000 лет назад

Вы открываете глаза, видите слабый свет на горизонте и тут же испытываете облегчение: сон, маленькая смерть, снова вас пощадил.

Вы не всегда об этом беспокоитесь, но прошлой ночью вам было тревожно. Вы вспотели, не могли улечься, страдали от жары и в итоге покинули свою спальню без окон, чтобы спать на шерстяном ковре на крыше. Там вас накрыла прохлада от быстрого течения Тигра, проходящего сразу за деревней: вода, словно стрела, неслась мимо берегов, унося с собой жар, исходящий от вашего тела. Сонливость окутала вас туманом, и вы уже не могли ей сопротивляться. Ваша последняя мысль: удастся ли проснуться?

И вот душа благополучно вернулась в тело, и вы чувствуете спиной успокаивающую шершавость ковра.

Однако не все так хорошо. Остатки страшного сна мучают вас. Воспоминания рассеиваются, но вы помните, как стояли на совете богов, готовом объявить вам войну за грех, который вы не можете вспомнить. У вас пересохло во рту, зубы стучат.

Вы подползаете к бочке с водой в углу крыши. Она хранит свежесть ночного воздуха, но когда вы делаете глоток, боль спускается к самому сердцу.

Тело пробивает дрожь, поэтому приходится кутаться в шаль. Вы не бедны, поэтому, вероятно, можете пригласить целителя – асу. В его сумке куча всевозможных снадобий: трав, древесной коры и солей, смешанных с пивом для приема внутрь; пепла, змеиных шкур и речной глины, перемешанных с жиром и втираемых в ту конечность, которая считается причиной страданий.

Однако этот сон служит предупреждением: вам нужен не только целитель, но и жрец – ашипу. Он сможет определить, какой из тысяч докучливых демонов, вечно таящихся в уголках мира, вселился в вас.

И, что самое важное, почему он это сделал. Что вы совершили, чтобы заслужить наказание? Возможно, вы не помните свой проступок, но это не говорит о вашей невиновности. Ашипу расскажет вам обо всех возможных вариантах. Он сможет указать на проблему, произнести нужные заклинания для вашего очищения или, возможно, определить и изгнать блуждающего духа, который просто свернул не туда и поселился не в том земном сосуде.

Однако позавчера вы слышали, что ашипу – он обучался в Исине, столице медицины, и поэтому очень востребован – отправился лечить вспышку лихорадки и нарывов на Севере. Вы оказались без посредника, один на один со жжением в суставах и болью в животе. Наедине со страхом.

У вас есть дела сегодня днем, а на завтра запланирована поездка. Теперь это миражи, нереальные тени жизни, которая может закончиться к полудню. В мире не осталось ничего, кроме вас, боли и недосягаемых богов, способных либо наказать, либо спасти вас.

Поэтому вы отчаянно молитесь, бросая слова в каменные небеса, и вопреки всему надеетесь, что жизнь продолжится и это не конец.

Конец ноября 2020 года

За окном сливочное небо, светлеющее перед рассветом. Вы не закрыли окно прошлой ночью, поскольку осень выдалась необычайно теплой. Однако странная погода не кажется чем-то особенным. В конце концов на дворе 2020 год, оставивший после себя нечто более непривычное – COVID-19.

Вы не заводили будильник, поэтому проснулись чуть позже обычного. Но это неважно: как и ваши коллеги, вы работаете из дома. Главное – покормить детей, прежде чем они подключатся к онлайн-урокам, и расчесаться до видеозвонка, стоящего в 11:00.

Правда, вы чувствуете себя паршиво. Вас знобит, на коже выступил липкий пот, горло дерет, а в груди странная тяжесть. Вы тянетесь за термометром, лежащим на прикроватной тумбочке с марта, и суете его под мышку. Вы с трепетом ожидаете звукового сигнала и надеетесь увидеть температуру 36,6 °C.

Пи-пи-пи. Вы прищурившись, смотрите на дисплей, и вдруг ваше сердцебиение учащается: 38 °C.

Вы лихорадочно вспоминаете события прошлой недели. В супермаркете был тот бородатый парень без маски, бродивший по отделу фруктов и овощей. Вы обошли его, но, возможно, капли уже распространялись по воздуху. Вы пили кофе с сестрой, но на улице. Она заболела? Надо будет ей позвонить. Соседка заходила на бокал вина на прошлой неделе, но вы придерживаетесь одинаковых правил и стараетесь быть осторожными.

«Может, это просто аллергия? – говорит та часть мозга, которая обычно превращает ваши худшие страхи в управляемые возможности. – Из-за аллергии ведь иногда поднимается температура? Или из-за простуды. Или… гриппом все равно можно заболеть, несмотря на вакцинацию, да?» Другой голос начинает перечислять все проблемы: мне нужно держаться подальше от детей? Кто будет контролировать их учебу? Что я скажу начальнику? Но все эти бурлящие мысли медленно вытесняются третьим голосом, строгим и более громким.

Ты можешь умереть.

Вы кладете термометр назад на тумбочку, заползаете под одеяло и закутываетесь в него. Вы все еще слышите биение сердце в ушах и чувствуете, как очередной кашель вырывается из горла. Все, о чем вы можете думать, – это пожалуйста. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пусть этого не случится.

* * *

Наши тела – это перекресток, где наше самое сокровенное «я» встречается с внешним миром. Это матрица, где формируются наши мысли, эмоции и убеждения. Когда наши тела функционируют хорошо – когда мы здоровы, сильны, энергичны и не испытываем боли, – мы не замечаем, как наше физическое существование влияет на эти мысли, эмоции и убеждения. Но стоит песчинке попасть в механизм, и внезапно все меняется.

Древнейшие из известных нам историй говорят об этом. Гильгамеш и его компаньон Энкиду проносятся по просторам Месопотамии, беззаботно сея хаос везде, где бы они ни появились, пока у Энкиду не начинается лихорадка. Закаленный воин Гильгамеш внезапно в мучительном смятении мечется вокруг постели своего друга. Траектория его триумфальной жизни обрывается. Иов наслаждается своими полями, стадами и семьей, пока беда не обрушивается на его скот, детей и тело. Он садится на пепел и соскребает черепком свои язвы. Весь его мир рухнул, а телесная болезнь стала последним и величайшим проявлением краха семьи.

Болезнь – это не «просто» болезнь, а самое интимное проявление наших сложных отношений с реальностью, место, где слаженное функционирование внезапно нарушается и механизм разваливается.

Болезнь – это великое зеркало, отражающее наши самые насущные вопросы: почему беда приходит без предупреждения? Как это можно объяснить? Как это можно предотвратить? Как нам постоять за себя? Развивающееся понимание того, что делает нас больными и как, – это призма, через которую всегда преломлялось наше восприятие внешнего мира. Исследуя причины и способы лечения болезней внутри нас, мы начинали менять свои взгляды на вселенную снаружи. Когда объяснения болезни не было, мы молились божествам и поклонялись им. Когда считалось, что болезнь вызвана нарушением баланса жидкостей, мы были одержимы равновесием и симметрией[1]. Открытие микробов повлекло за собой создание антисептической культуры. Когда стала актуальна теория заражения от человека к человеку, мы создали одноразовый мир пластиковых контейнеров и полиэтиленовой пленки и установили отдельные питьевые фонтанчики и туалеты для носителей «других» видов микробов. Когда мы считали, что побороли инфекции и окончательно одержали победу над болезнями, преследовавшими человечество испокон веков, мы радостно обратили свой взор вовне, посмотрели в космос и устремились к звездам.

А теперь, поняв, что даже после всех этих открытий вирусы все равно способны взять над нами верх, мы закрываем границы, боясь чужаков, которые могут оказаться переносчиками болезни. Мы не доверяем медицинским рекомендациям (в конце концов мы чувствуем, что медицина нас подвела), поэтому в моду входит отказ от вакцинации, набирают популярность гомеопатия и магнитотерапия и процветает энергетическое целительство.

И в страхе мы предсказываем конец света.

Таковы стадии познания. Однако устаревшие представления о болезнях не исчезают бесследно. Они живут в нас. Диссонанс часто проявляется безобидным и мимолетным образом (например, когда в XXI веке родитель, прекрасно знающий о том, что простуда вызвана вирусом, кричит: «Не ходи на улицу с мокрыми волосами, а то простудишься!»). Иногда он также приводит к сложным ситуациям. Так, девушку-подростка из Канады, уповающую на божественное исцеление, через суд вынудили согласиться на переливание крови, а антипрививочники отворачиваются от микробной теории и полагаются на правильный баланс жизненных сил (йогурт, травы, холодные ванны), чтобы защитить своих детей.

Наши противоречивые перекликающиеся представления о болезнях порождают слои напряжения, грани конфликта и фатальные несоответствия.

* * *

Таковы наши представления о болезнях, но не о травмах. Важно различать эти два понятия, хотя многие историки медицины этого не делают. С древнейших времен люди понимали травмы. Болезнь могла возникнуть из ниоткуда, но источник физической травмы всегда был очевиден: вы могли быть растоптаны мастодонтом, придавлены упавшим блоком египетского известняка, пронзены стрелой средневекового арбалета или сбиты с ног пулей из револьвера «Кольт». Лечение травм может быть сложным, а их последствия непредсказуемыми, но их причина всегда очевидна. Тело оказалось повреждено камнем, мечом, пушечным ядром или бомбой. Нет никакой тайны в том, как или почему это произошло.

В большинстве древних медицинских текстов говорится о травмах. Специалисты по истории медицины восхищаются папирусом Эдвина Смита – египетским трактатом, рекомендации которого, датируемые IV тысячелетием, демонстрируют анахроничное понимание телесных травм. С поразительно острым чувством научного метода врачам советовали внимательно осматривать раны на лбу, переломы костей рук и порезы на шее или щеках. Примечательно, что разумные предписания по обезболиванию и уходу за ранами преобладают над упоминаниями богов и демонов.

Но если копнуть глубже, в самые ранние «научные» монографии, мы обнаружим гораздо менее рациональные вторичные рекомендации. Если рана, несмотря на правильный уход, не заживала как ожидалось, целителям рекомендовалось «изгнать врага из раны», воззвав к Исиде и попросив ее устранить «враждебную силу из крови, противницу Гора». Эта сила была противником человека, и ее враждебное воздействие всегда было направлено против живых душ.

Неожиданное заживление раны, как и появление и исчезновение болезни, оставалось загадкой. И в том и в другом случае все происходило без предупреждения и видимой причины. Фиванский врач знал, что стало причиной травмы лица: обвалившаяся каменная кладка – вечная угроза древнего мира. Но почему у одного пациента рана заживала, а у другого загнивала? И как быть с дрожащим несчастным страдальцем, проснувшимся с больным горлом и кашлем, хотя накануне он лег в постель здоровым и полным сил?

Именно постоянное присутствие болезней, а не травм сформировало наше восприятие себя и мира.

Глава 2

Потерянный рай: мы переехали в города и оказались в точке невозврата

12 000 лет назад

Сколько люди себя помнили, было холодно, сухо и ветрено. А затем, всего за одно поколение, мир изменился.

Ветра начали стихать. Воздух потеплел. Сначала снегов, а затем и дождей стало вдвое больше. Влажная и более спокойная земля больше не кружилась в яростных ослепляющих пыльных бурях. Зеленая пленка окутывала ранее всегда коричневые земли. Побеги вырастали в молодые деревца, а свежие леса появлялись там, где раньше были лишь степи и пустыни. Реки разливались. Моря продолжали выходить из берегов, затапливая ранее сухую землю и больше не отступая.

Ледниковый период отступал. Древние люди видели, как он испускает последний вдох.

Мы бы узнали их, если бы смогли пересечь временную пропасть и встретиться с ними на той стороне. Они достаточно высокие, чтобы смотреть нам прямо в глаза, а еще сильные и стройные. Они постоянно двигаются, преследуя добычу и по пути собирая дикие злаки. У них мускулистые руки и плечи. Один из них поддерживает локоть, потому что суставы из-за постоянного использования рано начинают страдать из-за артрита. Их челюсти чуть массивнее, чем наши, что дает необходимое пространство для зубов мудрости, которые они до сих пор используют.

Мир древних людей меньше нашего, но впечатляет больше. Он заканчивается на горизонте, и эти люди не знают ничего за его пределами. Однако их небо, пустое днем, ночью наполняется необычайным сверкающим светом, который мало кто из нас видел. Это небо – обитель тайн, зеркало того непознаваемого, что их окружает.

Они в реальном времени наблюдают масштабные изменения в базовых моделях человеческой жизни.

Ледниковый период отступал очень долгое время. Почти 3000 лет назад ледниковые температуры, поддерживающиеся на Земле более двух миллионов лет, начали подниматься. Наступила невероятно затяжная весна: на протяжении 1500 лет в каждом веке становилось чуть теплее и влажнее (геологи называют это время бёллинг-аллерёдским потеплением) [2].

Эти изменения были особенно заметны на участке земли, ограниченном Восточным Средиземноморьем, северной частью Персидского залива и южной частью Каспийского моря. На протяжении тысячелетий Homo sapiens кочевал по шести из семи континентам в поисках пищи. Из Африки в Азию, оттуда в Европу, затем по еще сухопутному Берингову перешейку в Северную и Южную Америку и даже каким-то образом в Австралию через неприступный океан мы следовали за дичью и хватали все, что находили по пути. Мы ели газелей и кабанов, уток и ящериц, дикую однозернянку и ячмень, мелкие твердые фрукты и ягоды, травы и листья. Мы охотились и собирали.

Однако к востоку от Средиземного моря во время бёллинг-аллерёдского потепления небольшие группы (максимум 200 человек) стали оседлыми охотниками-собирателями. Они жили в пещерах с очагами и комнатами и строили продолговатые хижины. Они уходили на охоту, но возвращались в свои полупостоянные поселения снова и снова на протяжении десятилетий или даже поколений. Они научились изготавливать и использовать косы для сбора урожая, точильные камни, ступы и песты.

Они экспериментировали с очень ранней формой земледелия: не сеяли и не возделывали, но ухаживали за дикорастущими злаками, чтобы получать больший урожай. Большой урожай означал большее количество зерна для хранения, поэтому эти полуоседлые охотники-собиратели (их обычно называют натуфийцами, что служит обозначением поведения, а не этнической принадлежности) сооружали зернохранилища в своих хижинах и пещерах. В суровом и голодном мире запасы зерна привлекали не только людей. Впервые мелкие птицы и грызуны проникли в человеческие жилища и обосновались там. Эти маленькие безобидные существа смешались с недавно осевшими на одном месте охотниками-собирателями, делили с ними пищу и пространство и стали преобразовываться в новые виды: первых домовых мышей и воробьев 1.

Затем, когда бёллинг-аллерёдское потепление подошло к концу, произошло другое изменение: поздний дриас, 1200-летний возврат к более холодным условиям. Сухой холод положил конец ранним экспериментам в земледелии, и полуоседлый образ жизни не превратился в полностью оседлый, пока поздний дриас не подошел к внезапному и стремительному завершению.

Именно здесь мы встречаем наших предков. В прошлом переход от холода к теплу и снова к холоду происходил постепенно, растягиваясь на многие жизни так медленно, что, хотя прабабушки и прадедушки могли помнить рассказы их предков о более холодных или теплых временах, никто из ныне живущих не помнил разницы.

Теперь все изменилось. Переход к лету был головокружительно резким и породил новые истории: о жизни, возникающей из праха и глины, деревьях и зеленых лозах, прорастающих из хаоса и воды, земле, внезапно ставшей плодородной, где любое семя, даже часть тела бога, прорастало.

В течение всего одной жизни земледелие шагнуло далеко вперед. Дикие земли превращались в сады. Поля диких злаков уступали место возделываемым участкам, засаженным чечевицей, горохом и рожью. Растительная пища стала изобильной. Уровень плодородия резко возрос. «Цивилизация, – пишет биолог Питер Унгар, – была уже не за горами» 2.

Однако в этих садах таились змеи.

Наши кости и зубы начали меняться. Мы стали ниже и слабее. Новые культуры были богаты калориями, но по мере того как наш рацион становился все менее разнообразным, у нас развился дефицит некоторых жизненно важных питательных веществ. Жесткость и шелуха зерен повреждали коренные зубы, а бактерии, когда-то безвредно жившие у нас во рту, стали проникать в образовавшиеся бреши. К 40 годам, оставшись без зубов, мы уже не могли должным образом питаться.

Уровень смертности рос не только в конце жизни, но и в ее начале. Крошечные поселения – Чатал-Хююк к северу от Средиземного моря, Абу-Хурейра на берегу Евфрата, Иерихон, расположенный между восточным побережьем Средиземного моря и тем, что сегодня называется Мертвым морем, – превратились в города. Однако на кладбищах этих древнейших городов детские захоронения стали вытеснять остальные. Примерно треть всех умерших были младше семи лет 3.

Конечно, детей в целом стало больше. У земледельцев семьи были многочисленнее, чем у кочевников. Женщины могли ухаживать за посевами на большом сроке беременности, но преследовать антилопу гну в таком состоянии было гораздо сложнее. Кроме того, детей проще прокормить, не находясь в постоянном движении.

Однако дети, всегда более уязвимые к болезням, чем взрослые, стали индикатором беды – детские захоронения указывали на новую тревожную реальность.

Наше здоровье ухудшилось.

* * *

Охотники-собиратели, конечно, болели.

Малярия, вероятно, была с нами с первых дней нашего существования на Земле (малярийные паразиты, инфицирующие приматов, практически идентичны тем, что заражают людей, и это позволяет предположить, что мы делили их еще до эволюционного расхождения наших генеалогических древ). Вскоре после этого появились столбняк, сонная болезнь, а также отек и паралич, вызванные трихинеллезом.

Правда, эти болезни поражали отдельных людей, а не группы, и возникали в изолированных случаях. Они не вызывали эпидемий, не приводили к групповым вспышкам и не распространялись в небольших кочевых сообществах. Страдания всегда имели неожиданную природу, и внезапная болезнь одного члена сообщества ничего не значила для остальных 4.

В новом, оседлом мире болезни тихо проникали в деревни и начинали в них распространяться. Бактерии процветали, крепли и мутировали в растущих кучах фекалий и пищевых отходов. Анкилостомы, нематоды и другие кишечные паразиты, которых раньше кочующие охотники оставляли позади, вернулись в уязвимые организмы детей, играющих в грязи. Резервуары и водоемы, вырытые для хранения воды для полива посевов, способствовали увеличению численности комаров и питали паразитов: Entamoeba histolytica, вызывающую амебную дизентерию; Aedes aegypti – комара, переносящего лихорадку денге и предпочитающего жить в искусственных водоемах; шистосом, вызывающих улиточную лихорадку и проникающих в кишечник каждого, кто пил воду из загрязненных колодцев, задерживая рост и повреждая печень и почки; брюшной тиф.

Болезни распространялись и из-за недавно вспаханной земли. Кучи отходов, разбросанных по полям в качестве удобрения, покрывали посевы паразитами и спирохетами, вызывавшими фрамбезию, фурункулы, расстройство желудка, лихорадку и диарею. Земледельцы, расчищавшие новые поля, тревожили клещей-переносчиков цуцугамуши, которые вызывали головную боль и кашель, сыпь и диарею, энцефалит и легочную недостаточность.

Крошечные безобидные домовые мыши, снующие под ногами, и воробьи, ночующие под карнизами, размножались, образуя колонии, и распространяли вирусы, грибки и бактерии. Но это лишь начало беды. Рука об руку с сельским хозяйством шло одомашнивание животных, кардинально изменившее ситуацию.

Волки, уже прирученные охотниками во времена ледникового периода, в какой-то момент породили собак – Canis lupus familiaris, ответвление от генеалогического древа C. lupus с меньшим черепом и карими глазами. К концу ледникового периода некоторые из них стали жить вместе с людьми. Самый древний из скелетов Canis lupus familiaris был обнаружен в захоронении времен бёллинг-аллерёдского потепления вместе с останками его хозяев.

Подобно мышам и воробьям, собаки переносили болезни, тянувшие свои руки к Homo sapiens (лептоспироз и бруцеллез, вызывающие лихорадку и недомогание). Однако болезни, изменившие человеческую историю, пришли от более крупных животных. К 8000 году до н. э., спустя два тысячелетия с начала аграрной революции, жители области Загроса на территории современного Ирана первыми приручили, развели и выкормили диких овец и коз. Постепенно эти тощие выносливые животные превратились в более упитанных и спокойных поставщиков молока, шерсти и мяса. Чуть более чем тысячелетие спустя в загонах к ним присоединились дикие коровы и бизоны, а вскоре после этого еще и свиньи.

Эти дикие животные издавна носили в себе более мелкие формы жизни. Теперь же новая численность скота и людей предоставила этим микроорганизмам совершенно новую площадку для развлечений, изменений и распространения. Они перемещались от коровы к корове, от коровы к свинье, от свиньи к овце, от козла к корове, а иногда и попадали от животного в руку, горло, глаз или легкое человека.

Вирус чумы крупного рогатого скота (вызывающий слезотечение, насморк, диарею, кожные поражения и смерть) веками кочевал вместе со стадами, борясь за выживание. Теперь коровы, как и люди, жили на одном месте.

В стоячей воде и тесных загонах вирус распространялся с беспрецедентной легкостью. Ранее вспышка чумы уничтожала только стада, но вирус встретил человека – и тот пришелся ему по вкусу; в его недрах зрела корь.

Нельзя винить в возникновении M. tuberculosis исключительно коров (иногда на человеческих скелетах обнаруживают следы инфекции, предшествовавшей совместному проживанию коров и человека), но увеличенная численность молочного скота в древних поселениях открыла бактериям новые возможности.

Споры сибирской язвы, долгое время переносимые животными, тоже были рады встрече с людьми. Одновременно с одомашниванием скота произошло массовое распространение B. anthracis и именно в этот момент бактерии внезапно разделились на несколько форм. Каждая из них стремилась существовать дольше, выдерживать худшие условия и распространяться быстрее 5.

Другие микробы таились в овчарнях и загонах для коров. Дифтерия, коклюш, свинка, грипп – все они перешли к человеку от домашнего скота. Тогда они еще не распространились среди людей. Для этого мутирующим организмам требовалось больше людей на меньшей площади. Однако мы держали больше животных в меньших помещениях, приводили их свое жилье, обнимали и целовали их детенышей.

Мы подливали масла в невидимый огонь.

* * *

Огонь распространялся небольшим медленным пламенем.

Недавно одомашненных животных продавали к востоку, югу и западу от Месопотамии, где их впервые приручили. К 6500 году до н. э. свиньи, куры и рогатый скот достигли земледельческих поселений, медленно распространявшихся по внутреннему бассейну Хуанхэ. Там земледельцы выращивали просо для себя и скота. Южнее, на теплых влажных полях у Янцзы, жители поселений выращивали рис. Земледелие и скотоводство неуклонно распространялись вниз по территории современных Лаоса, Таиланда и Камбоджи 6.

Торговцы и странники также пробирались по естественных перевалам, пролегавшим через неприступные Гималайские горы, и вели за собой своих животных. Старейшее индийское земледельческое поселение Мехргарх с домами из кирпича-сырца расположено к западу от долины Инда на плодородном участке равнины недалеко от Боланского прохода. Древнейшие скелеты из Мехргарха лежат рядом с разрозненными останками дичи, и, что примечательно, их зубы не поражены кариесом. Как и древнейшие жители Месопотамии, они продолжали заниматься охотой и собирательством и, возможно, возвращались в Мехргарх как на базу. Однако до 6000 года до н. э. жители Мехргарха начали строить загоны для овец и скота, выращивать ячмень и пшеницу, после чего их зубы стали портиться. Местное население, страдавшее от зубной боли, было изобретательно и поразительно выносливо. В ходе раскопок археологи обнаружили первые в мире зубные сверла, изготовленные из местного кремня, а в останках челюстей нашли высверленные моляры с пломбами из битума 7.

К 5000 году до н. э. ячмень и пшеница, а также овцы и козы распространились на Африканский континент. В долине Нила нашли останки скота, выведенного в Месопотамии, а пшеница, ячмень и лен, которые выращивали сельские жители, пришли из Азии.

Вместе с ними возникли болезни людей и животных.

Некоторые из самых ранних магических заклинаний, записанных египетскими иероглифами, предназначены для лечения чумы крупного рогатого скота (животному делали надрезы на носу и хвосте, а затем произносили: «Тот, кому сделали надрез, либо умрет с ним, либо будет жить с ним»). К югу от Нила подсечно-огневое земледелие не только освободило место для полей, засеянных новыми культурами, но и привело к росту заболеваемости малярией. Anopheles gambiae, комар, предпочитающий человеческую кровь любой другой, до сих пор процветает в созданных человеком пространствах.

Полчища малярийных комаров внесли причудливые изменения в продолжающуюся эволюцию человеческого организма. Малярия процветает в нормальных эритроцитах, но не выживает в серповидных, образующихся из-за определенного поврежденного гена. Африканские земледельцы с одним поврежденным геном и несколькими серповидными клетками (серповидноклеточный признак) реже умирали от малярии, имели больше детей и передавали им ген. Только в США 8 % населения африканского происхождения до сих пор остаются носителями серповидноклеточного признака. Но поскольку серповидные эритроциты плохо переносят кислород, дети, унаследовавшие два поврежденных гена (по одному от каждого родителя), имели слишком много серповидных клеток и умирали 8.

Оспа – «самый ужасный из всех служителей смерти» – начала свою долгую медленную эволюцию. Точное время ее появления до сих пор неизвестно. Оспа не оставляет следов ни на костях, ни на зубах. Ее самые ранние видимые признаки можно найти на покрытой оспинами мумии молодого Рамсеса V, правившего и умершего на закате XX династии (II век до н. э.), но это лишь показывает, что вирус уже циркулировал среди людей в течение неустановленного времени. Известно, что вирус берет свое начало от грызунов, распространявших болезнь после бегства из вырубленных африканских лесов в первые деревни 9.

Сначала деревни выросли в маленькие города, а маленькие города – в большие. Крупные города предлагали защиту от диких животных и бандитов, более широкий ассортимент товаров и большее число покупателей, более легкий доступ к кузнецам, плетельщикам корзин, жрецам и врачам. К середине IV тысячелетия до нашей эры пастухи, земледельцы и скотоводы постоянно мигрировали в обнесенные стенами огороженные территории (явление, известное как приток), и города быстро расширялись. В Иерихоне и Мегиддо, расположенных к востоку от Средиземного моря, жило до 3000 человек. В городах Негада и Нехен, стоявших вдоль Нила, проживало не менее 5000.

Учитывая, что стадион «Тайгер» в городе Батон-Руж вмещает 102 231 футбольного болельщика, эти цифры могут показаться не слишком впечатляющими. На самом деле все население Иерихона могло бы комфортно разместиться на большом коммерческом круизном судне. Однако близко расположенные дома создавали совершенно новую человеческую сеть. В течение жизни натуфийский охотник-собиратель мог соприкоснуться, поговорить или обменяться дыханием с сотней других людей. Земледелец, живший в деревне на берегу Хуанхэ или Евфрата, – возможно, с тысячей. А что насчет иерихонского торговца или нехенского гончара? С 10 000–20 000.

Это как если бы еженедельный поход в сельский продуктовый магазин, где несколько местных жителей кашляют на продукты и чихают на ручки тележек, внезапно превратился в ежедневные посещения ресторанов и общественных туалетов Международного аэропорта имени Кеннеди 10.

* * *

Когда IV тысячелетие до нашей эры сменилось третьим, население некоторых городов превысило 50 000 человек и продолжило расти. Туда переселялись сельские жители.

Рождаемость росла. Все больше людей теснились в маленьких темных домах, производили больше мусора, питались менее разнообразно и получали меньше солнечного света – естественного врага микробов. Воздух, выдыхаемый одним человеком при плевании, кашле или чихании, сразу вдыхался кем-то поблизости. Отходы накапливались, загрязняя колодцы и улицы. Недоедание делало каждого человека подходящим хозяином для возбудителя болезни.

Высокая плотность населения в городах давала новорожденному демону в виде заразной болезни простор для процветания и роста. Эпидемическим болезням, преследующим нас на протяжении тысячелетий, для процветания требовалось определенное количество хозяев, а для распространения – постоянный приток новых людей.

Заразившись, больной горожанин либо умирал, лишая вирус дома, либо выздоравливал и вырабатывал иммунитет, поэтому вирус мог выживать, только постоянно распространяясь в новые тела. Города впервые стали домом для массовых заболеваний, которые могут существовать лишь до тех пор, пока они беспрерывно переходят от человека к человеку 11.

Мы не можем точно определить время, когда произошла первая эпидемия кори, возникла старейшая форма простуды, случилась первая эпидемия холеры или распространилась дифтерия. Более того, мы даже точно не знаем, какие болезни поражали городских жителей примерно в 3000 году до н. э. Выжившие не писали о смертях и не гравировали надгробия, способные сохраниться до наших дней, и лишь немногие из смертельно опасных болезней оставляли заметные следы на костях и зубах.

Однако мы можем с уверенностью заявить, что по мере роста городов их жители умирали все чаще. Любая статистика прошлого говорит нам, что горожане раньше уходили из жизни. Вот один из многих примеров: в древнем мегаполисе Риме семь из десяти жителей умирали в возрасте моложе 30 лет. В римской сельской местности обратная статистика: только трое из десяти умирали до 30-летия. Почти 15 % сельских жителей доживали до 80-летнего возраста – рубежа, которого не достигал практически ни один горожанин.

Эта статистика аналогична для каждой эпохи, в которой мы можем проследить разницу между городом и деревней. Как сказал британский биолог Джон Кэрнс, города были кладбищем человечества 12.

И все же люди продолжат стекаться в города и в них умирать.

* * *

Новая пугающая сила вошла в этот мир, как только мы в нем обосновались. Что-то изменилось, и это медленно приходящее к нам понимание находится на самом краю нашего коллективного сознания. Биология говорит: люди умирали всегда. Несмотря на это, наша родовая память, кажется, хранит отголоски далекого прошлого, когда тело выходило из некоего изначально здорового состояния и внезапно становилось уязвимым для смерти.

С древнейших времен мы чувствовали: мы не предназначены для того, чтобы болеть или умирать именно так, и когда-то у нас были иные отношения с землей, окружающими животными и даже грязью. Истории отражают наше недоумение, вызванное этим изменением. Древнейшие записанные сказания приходят из Месопотамии, где впервые были проведены сельскохозяйственные эксперименты и укоренились первые деревни.

Древнейшая шумерская поэма «Энки и Нинхурсаг» говорит нам, что когда-то существовало место, где царили безопасность и мир. Этим местом была чистая и светлая земля Дильмун, еще безлюдная и пасторальная, без оживленных городских площадей, торговцев и толп покупателей. Никакого зла тогда не было. В этом пока не полноценном городе не было рынка, забоя животных и болезней. Дильмун описывается так:

Там лев не бьет.

Волк ягненка не рвет.

Там собака сторожевая, как козлят стерегут, не знает.

…

Там хворь глазная – «я хворь глазная» – не говорит.

Там хворь головная – «я хворь головная» – не говорит[3].

Но есть одно «но»: там нет болезней, но нет и садов или возделанных полей, нет колодцев или каналов для орошения. Рай не может двигаться вперед. Он статичен, нереализован и неустойчив.

Шумерское решение этой проблемы неприкрыто ироничное. Богиня-мать Нинхурсаг, желающая разбить сад, жалуется своему божественному супругу, создателю и богу воды Энки, на нехватку пресной воды. Он немедленно помогает ей, резвясь и радостно совокупляясь во всем, что хотя бы отдаленно имеет женский облик, включая болота вокруг самого Дильмуна (щетинистый тростник, обрамляющий влажную землю, видимо, напомнил ему о чем-то другом).

Колодцы начинают наполняться, соленая вода сменяется пресной, на вспаханных полях вырастают злаки. Нинхурсаг разбивает сад, где растут огурцы, финики и виноград. Прибывают торговцы, привозя драгоценные камни и полированное дерево, рулоны шерсти и горшки специй. Богатства стекаются в Дильмун.

Как и болезни.

Энки, не имеющий представления о личных границах, бродит по саду Нинхурсаг, срывает восемь растений и съедает их, после чего восемь частей его тела начинают болеть. У него появляется головная боль, рот покрывается язвами, сводит бок, саднит горло. Впервые за свою божественную жизнь он испытывает боль, поэтому он растерян и зол.

Вода приносит с собой сады и поля, а сады и поля – пищу и процветание, но вместе с ними приходят болезни и смерть. Эта ассоциация идет красной нитью и через последующие истории. Во-первых, есть время до: момент затаенного дыхания, когда все находится в равновесии. Это сияющий миг перед началом бури. На горизонте уже видна тонкая темная линия, которая служит далеким предупреждением. Катастрофа приближается коварно и медленно, выскальзывая из свежевозделанной земли, спускаясь с фруктовых деревьев, рождаясь из дыхания животных и в итоге обрывая долгую жизнь.

Эта история повторяется везде, где разбивались сады и строились города. Как гласит древнекитайский текст «И-Чжоу-шу», легендарный целитель Шэнь-нун познакомил Китай с земледелием и одновременно столкнулся с болезнями. Вместе с культурами, которые он научил свой народ выращивать, – рисом, просом, пшеницей и бобами – пришла смерть. Шэнь-нун пробовал все растущие культуры, в результате чего отравлялся снова и снова, но чудесным образом выжил, справившись с болезнями, вызванными потреблением продуктов с земли. Он искал лекарства, решение проблем и помощь в борьбе с новыми угрозами и стал богом земледелия и медицины. Сады, зерновые культуры, смерть – все они были сплетены воедино 13.

В африканских сказаниях понимание того, что дикие животные, попавшие в человеческие сообщества, приносят с собой болезни, более очевидно. «Давным-давно, – гласит сказка народа менде с западноафриканского побережья, – смерть жила в кустах и не приходила в деревни. Люди не умирали». Однако в один роковой день охотник наткнулся на Смерть, которая с удовольствием жарила кусок мяса на неразожженном костре. Он принял гостеприимство Смерти, поел с ней и принес немного мяса в деревню для своей семьи. После этого Смерть пришла в деревню, требуя уплаты долга, и забрала ребенка охотника. В Северо-Восточной Африке верили в маленькое быстрое лесное существо, которое прибежало в ближайшую деревню, чтобы сообщить плохую новость недавно появившемуся человечеству: до этого люди были бессмертны, но отныне они будут умирать [14, 15].

Во всех подобных историях приход смерти меняет все окончательно и бесповоротно. Так и случилось с быстрорастущими деревнями и новыми городами. Мы утратили способность повернуть назад. Как выразилась антрополог Анна Бельфер-Коэн, начало земледелия и скотоводства стало точкой невозврата для человеческой экономики. Мы продолжали неумолимо одомашнивать, менять и покорять физический мир, заставляя его существовать на наших условиях, а не наоборот 16.

Во всех этих историях мы обмениваем долгую жизнь на все остальное, что приносит оседлость и жизнь в городе: изобилие еды, душевный комфорт, процветание. Эти изменения воздействовали напрямую на наш рептильный мозг, подобно плитке шоколада или макаронам с сыром: они убеждали нас, что именно здесь безопасность, выживание и долгая жизнь. Однако наше мифическое воображение знало то, что не признавало тело: за все нужно платить. Большее количество калорий, изобильная пища, легкость и безопасность были одновременно неотразимы и смертоносны.

С тех пор мы с тоской оглядываемся на времена до того, как потеряли свое бессмертие.

Глава 3

Рождение вины: мы пытаемся избежать гнева богов

5000 лет назад

Барашку восемь месяцев. Давно разлученный с матерью, он становится буйным и норовит пободать своего хозяина. До этого он видел от людей лишь доброту. Его загон в идеальном состоянии, в поилке всегда есть вода. Каждый день ему приносят свежее сено, а иногда и горстку зерна. У него есть укрытие от частых бурь и прохладное тенистое место, где можно вздремнуть в самые жаркие дни.

Поэтому барашек лишь слегка озадачен, когда его поднимают и несут в странное темное место. Ему в пасть вливают воду, он трясет головой и отплевывается. Наступает пауза, молчаливое затишье. За ним наблюдают.

Он чувствует странную острую боль под челюстью, начинает кашлять и отбиваться от невидимого врага. Это странный кашель: глубокий, влажный и мучительный. А затем – ничего.

Борьба прекращается. Кровь, струящаяся в сосуд под рифленой поверхностью алтаря, замедляется. Жрец проводит кончиком ножа по шерстистому животу, рассекая кожу и осторожно разрезая оболочку, удерживающую внутренние органы. Кишечник выскальзывает на камень. Жрец ждет, а затем, произнеся ритуальные слова, вновь вводит нож в еще теплую полость и отделяет печень и легкие от их окровавленных креплений.

Два послушника уносят неподвижную тушу. Жрец настороженно замер, скользя взглядом по завиткам, полумесяцам и эллипсам разложенных перед ним органов. Ранее он изучал эти узоры, наблюдая за тем, как его наставники интерпретировали знаки.

Здесь заключено божественное послание, совершенно очевидное для всех зрячих.

* * *

На дворе 1770 год до н. э. Шумерский царь Зимри-Лим правит в Мари на берегах Евфрата, и одна из знатных женщин его двора, некая Шаттам-Киязи, тяжело заболела. Ранее она побывала в небольшом городке Сагаратум на территории Мари, и по мере усугубления болезни царь (он был женат, но, возможно, не просто так интересовался здоровьем Шаттам-Киязи) забеспокоился. Он попросил своего жреца Аскудума поставить диагноз.

Аскудум делает это, выпотрошив барашка.

Ритуальное жертвоприношение животного (как правило, овцы) и осмотр его внутренностей – одна из древнейших известных нам форм гадания (возможно, современным читателям она покажется и самой странной). Большинство из нас не разделывают туши животных, мясо уже продается порционно, и зачастую в нем почти нет крови. Мы не прикасаемся к внутренним органам и смутно понимаем (возможно, видели рисунок в старой кулинарной книге), что едим мышцу. Еще мы знаем – хотя большинство предпочитают об этом не думать, – что животными управляет мозг, поэтому на современных скотобойнях коров и свиней оглушают перед убоем.

Древние воспринимали смерть животных иначе.

Они не понимали, как работает мозг, но знали, что животное умирает, когда из него уходит кровь, поэтому они сливали ее и ждали, пока борьба прекратится. Они вскрывали животных и частично понимали, что видели внутри: кости не требовали объяснений, дыхательные пути проводили воздух (опять же, что-то важное), а желудок и кишечник содержали пищу и то, во что она превращалась.

Но, в отличие от других продуктов, например стеблей зерновых или початков кукурузы, тела выглядели жутко. Что-то непостижимое и внеземное как будто оживляло их. Тела были глубокими колодцами тайн, скрытых под кожей.

Только боги могли проникать внутрь живых тел и оставлять под кожей сверхъестественные послания человеку, которые можно было прочитать в течение короткого времени сразу после смерти. Ритуальное жертвоприношение начиналось с заклинания, признающего, что боги обладают этой силой, и просящего их «написать на плоти изнутри». Затем жертвоприношение обнажало это послание 1.

В ходе раскопок были обнаружены шпаргалки, которыми пользовались шумерские жрецы: глиняные модели печени и других органов, аккуратно разделенные на секторы с расшифровкой значения отметины или пятна в каждом из них 2. Жрец Аскудум, изучая трещины на внутренних органах барашка, увидел нечто знакомое: свежие отпечатки пальцев разгневанного божества. «Совершенное мной жертвоприношение[4], – сообщил он своему господину, – указало на руку Иштар-Радан из Экаллатума».

Qāt ili – «рука бога». Это словосочетание повторяется снова и снова в жертвоприношениях, совершаемых для того, чтобы выяснить причину хвори. Рука бога достигла Шаттам-Киязи и вызвала ее болезнь, а также проникла в жертвенное животное и оставила следы, с помощью которых жрец мог найти объяснение болезни 3.

Иштар-Радан была богиней-покровительницей города Экаллатума, находившегося недалеко от царского двора. Оказалось, Шаттам-Киязи обещала посетить Экаллатум, чтобы почтить его божественную покровительницу, но пренебрегла этим долгом ради прогулки по Сагаратуму. В отместку разгневанная Иштар-Радан ткнула в Шаттам-Киязи пальцем.

Однако болезнь не конец истории. Богиня хотела, чтобы ее подданная знала, почему она заболела, и искупила свою вину. Именно поэтому ее божественный перст также проник в барашка и оставил жрецу многозначительное послание.

Шаттам-Киязи совершила ошибку, но после того как жрец прочитал послание богини, больная могла убедить Иштар-Радан убрать от нее болезнетворную руку. Все, что ей оставалось сделать, – это искупить свои грехи. «Богиня призывает [Шаттам-Киязи] отправиться в Экаллатум, – заключил Аскудум. – Пока она не поедет в Экаллатум, болезнь не отступит» 4.

* * *

До этого времени люди молились об условиях своего мира. Однако, судя по имеющимся данным, они молились о том, чтобы узнать, что произойдет, а не о том, как это изменить. Ритуалы проводились для того, чтобы предопределенные события шли по расписанию: солнце вставало, дождь шел, а рыба заплывала в сети. Эти закономерности стали понятны после того, как люди обосновались на одном месте на достаточное количество поколений и захотели обеспечить наилучшие условия для их воспроизведения.

Гадания на органах животных, проводившиеся для получения ответов на вопросы, не связанные с болезнями, ярко это демонстрируют. Один жрец писал своему царю: «Мой господин собирается приехать в Ниппур, и я провел гадание, но знамения неблагоприятны для поездки. Что касается уборки ячменя в низинах, прогноз благоволит на три дня. Поэтому я быстро собрал весь город, вплоть до молодежи, и отправил их собирать ячмень в низинах» 5.

Эти результаты отражали веру в то, что события природного мира в значительной степени предопределены. Они вписаны богами в кости Вселенной и заложены настолько глубоко, что их отражения появлялись в самых сокровенных частях тел живых существ. Умея читать послания во внутренностях животных, мы могли обнаружить божественные закономерности и организовывать поездки, сбор урожая и действия в соответствии с ними.

Жрец, выяснявший лучшее время для сбора ячменя или поездки в Ниппур, совершал картографическую экспедицию по внутренностям овцы. Он не ожидал, что бог, если обратиться к нему надлежащим образом, сможет – если даже живет во вселенной, где это возможно, – изменить время созревания ячменя или условия поездки в Ниппур. Жрец просто хотел наметить курс, который позволит избежать существующих трудностей 6.

Чувство вины перед немилостивым божеством, потребность ублажить его – все это приходит позднее, с ростом заболеваемости. В конце концов рост городов никак не повлиял на созревание ячменя или частоту дождей, однако он изменил состояние нашего здоровья. Мы становились все более больными и умирали чаще.

Именно поэтому шумеры начали вечный поиск ответа на вопрос, чем вызван гнев богов.

* * *

Батахрум потерял всех троих своих сыновей.

Он взял их с собой в поездку в соседний город. Возможно, его жена, снова беременная и измученная потребностями непослушных маленьких мальчишек, нуждалась в отдыхе, поэтому Батахрум взял их в поездку, а вечером уложил в постель.

Утром все трое детей были мертвы.

Городской жрец – единственный беспристрастный летописец катастрофы, унесшей жизнь целой семьи, – написал: «Три сына Батахрума… все они умерли вместе… их оставили на ночь в постели. Утром вынесли и похоронили. И я услышал от окружающих, что у него было серебро Бога». Об убитом горем Батахруме немедленно стали шептаться: он украл сокровище из храма покровителя города, и поэтому его сыновья скончались.

Молодая Аттузар страдала от сыпи. Она казалась верной служанкой своей госпожи из королевской семьи, но очевидно, это было не так; сыпь доказывала, что она – воровка или кто-то еще хуже. «Аттузар, служанка Хушшутум, переполнена карой Божьей, – писал главный евнух. – Я изгнал эту женщину из дворца. Старшие канторы должны прийти и убрать за ней».

Шиматум упала на улице с припадком. «Она сказала оскорбительные слова о моем господине, – самодовольно записал глава города, – и Бог покарал ее» 7.

Пойманные рукой Бога: наше самое раннее чувство вины, вызванное осознанием преступлений против божественного, возникает, когда мы пытаемся справиться с растущей неисправностью наших тел. «Друг мой, – говорит Энкиду своему товарищу Гильгамешу в старейшем из известных письменном эпосе, который предшествует даже самым древним медицинским текстам, – слушай мой сон, что я видел ночью:

Ану, Эллиль и Шамаш меж собой говорили.

И Ану Эллилю вещает:

„Зачем они сразили Быка и Хумбабу?“

Ану сказал: „Умереть подобает

Тому, кто у гор похитил кедры!“ 8»[5]

Двое мужчин были переполнены животной силой и тестостероном до момента расплаты, пока боги наконец не заметили их грехи и не наказали болезнью. Лихорадка сжигает Энкиду, его внутренности кипят, он ложится в постель и больше не встает. Это результат заслуженного гнева богов[6].

Самые ранние истории, объясняющие, как смерть вошла в мир, не возлагают ответственность на человечество. Смерть зловеща, но чужда – она приходит извне. Только в более поздних сказаниях болезнь начинают связывать с моральной виной. Нам на Западе, конечно, наиболее знакома притча из Книги Бытия. Как и в более древних сказаниях, смерть приходит в форме внешнего вторженца, в этом случае сатанинского змея, проскользнувшего в Эдем.

Новое здесь – это чувство вины.

Женщина делает первый шаг, совершая грех сомнения и непослушания Богу-Творцу (и неслучайно, что в древние времена женская смертность, во многом обусловленная опасными родами в кишащих бактериями помещениях, была почти вдвое выше мужской). Однако мужчина тоже был проклят болезнями и болью из-за отсутствия веры. Шумерская версия этого греха появляется в виде истории о потопе: люди с черными головами были слишком шумными, разрушительными, многочисленными и грубыми, поэтому совет богов решает смыть их в пользу мира и покоя.

Эти черты сохраняются на всем обширном ландшафте ранних цивилизаций.

Рост заболеваемости и смертности начинает объясняться простой причиной: заболевший согрешил.

Самые ранние имеющиеся у нас артефакты из Китая династии Шан (многовековая династическая традиция, последовавшая за эпохой Шэнь-нуна и его преемников, Трех властителей) – это надписи на гадальных костях. На фрагментах костей нет упоминаний о мифах, политических движениях или внутренних кризисах – вопросы касаются причин болезней.

Как и в случае с гаданием на внутренних органах, толкование гадальных костей предполагало, что ответы на самые неясные и таинственные вопросы кроются внутри живых тел. Но вместо того чтобы исследовать органы животных, гадатели времен династии Шан очищали и высушивали крупнейшие кости, писали на них вопросы, а затем прикасались к ним нагретым металлом. Узор из трещин, мгновенно появлявшийся на поверхности, давал ответы.

Практически всегда ответ крылся в вине – больной ранее оскорбил некую высшую силу и теперь несет наказание.

Для людей династии Шан этой силой обычно был не демон или бог, а предок, вознесшийся в царство духов и передающий послания пациентам на земле. Однако диагноз был все тот же: виноват пациент. Он неправильно выполнил обряды в честь умершего или не почтил предка должным образом. За этим следовали рекомендации: принести жертвоприношения в качестве извинения и искупить вину посредством исполнения долга, которым человек ранее пренебрег 9.

Династию Шан сменила династия Чжоу, и вместо костей стали использовать черепах. Их не приносили в жертву: с живой черепахи срывали панцирь, после чего к нему прижимали нагретый металл. На панцире мгновенно появлялись десятки крошечных трещин, каждая из которых указывала на скрытую реальность.

За важностью этих маленьких предзнаменований стояла философия Вселенной. Трещинки были метафорами почти незаметных изменений, запускающих масштабные сдвиги: небольшое повышение температуры, вызывающее засуху, одинокий протестующий голос, раздающийся прямо перед масштабным народным восстанием, боль в животе, превращающаяся в предсмертную агонию.

Маленькие изменения указывали на более масштабные, причем не одним способом. Болезнь одного человека могла иметь гораздо более глобальные последствия. Если кто-то из людей совершал проступок и недовольные предки насылали болезнь, проклятье могло быстро и незаметно распространиться на других – так обычно и случалось. Нужно было быстро искупить вину, чтобы избежать более масштабной катастрофы. В противном случае Чжоу могли бы пережить цзи нянь, год, когда из-за недовольства духов болезни распространялись бы беспрепятственно 10.

От загадок человеческого тела гадание по черепашьему панцирю перешло ко всевозможным более глобальным вопросам: наиболее благоприятное место для новой крепости на Хуанхэ, вероятность успеха нападения на захватчиков с севера, разумность назначения некоего аристократа на должность министра. Однако все эти вопросы начались с попытки выяснить, почему болезнь пришла и может ли она распространиться.

* * *

Чтобы понять, почему чувство вины лежит в основе болезни, нам нужно проанализировать древнее представление о заболеваниях в целом.

Как и мы, древнейшие народы считали болезнь чем-то внешним, что атакует организм и разрушает его. Болезнь не исходила изнутри. Она была захватчиком, и потому ее можно было изгнать, найдя брешь в стене, слабое место, через которое проник враг 11.

Самый очевидный ответ на вопрос о том, почему мы заболели – тот, что дает нам иллюзию наибольшего контроля, – связан с нашими недостатками: грехами и проступками. С ними мы можем что-то сделать. Вина вселяет в нас силу. Она дает нам возможность улучшить ситуацию, раскаявшись и искупив грехи.

Вина также успокаивает нас, когда заболевает кто-то другой: он разгневал богов, мы – нет. Он грешник, мы праведники. Мы не будем страдать и умирать – по крайней мере не в этот раз.

Эта мысль живет в нас и сегодня. Мы, конечно, знаем, что некоторые наши решения повышают риск заболеть, например раком, поэтому можем возлагать вину на заболевших и гордиться своей добродетелью, пока сами остаемся здоровыми. Здоровый образ жизни, органическая пища, йога – все это хорошо, потому что эти факторы предотвращают болезни. Если диагностируют серьезное заболевание, например рак или боковой амиотрофический склероз (БАС), от нас ждут, что мы будем бороться, проявлять твердость духа и выбирать свою судьбу.

Если мы все же заболели, вероятно, сами же в этом и виноваты.

Это убеждение преследовало нас последние 200 лет, несмотря на то что мы пришли к более четкому представлению о протекании болезни. В 1945 году Американская медицинская ассоциация строго предупредила женщин, что они сами ответственны за поиск ранних симптомов рака груди:

«Если женщина не обращает внимания на эти признаки или после их обнаружения не обращается за квалифицированной медицинской помощью до тех пор, пока не минует ранняя, наиболее излечимая стадия рака, ей некого винить в последствиях, кроме самой себя» 12.

Те, кто не «не обращает внимания» на симптомы или продолжает следовать нездоровым привычкам, сами виноваты в своих болезнях, лаконично подытожил Мик Малвейни, директор Административно-бюджетного управления администрации Трампа. Он настаивал на том, что американские налогоплательщики не должны нести ответственности за «человека, который сидит дома, плохо питается и страдает от диабета».

Как сказано в январской редакционной статье в New York Times, эта непоколебимая убежденность привела к некоторым сомнительным решениям в области государственной политики:

«В 2007 году Западная Виргиния попросила лиц, имеющих право на Medicaid[7] подписать соглашение о личной ответственности для получения расширенных льгот. Соглашение требовало от людей приходить на приемы к врачам, принимать лекарства, избегать ненужных посещений отделения неотложной помощи и проходить медицинские осмотры. Тем, кто не подписал соглашение или не смог выполнить обязательства, сократили льготы. Их перевели на базовый план, который ограничивал покрытие стоимости рецептурных препаратов, затруднял доступ к психиатрической помощи и помощи в борьбе со злоупотреблением веществами, а также исключал программы контроля веса и обучения правильному питанию» 13.

Эксперимент провалился, и соглашение о личной ответственности было отменено три года спустя.

Чувство вины зародилось в древности, когда мы столкнулись с тайной болезни. Сначала оно возникло в отношении наших тел, а затем распространилось на внешний мир: на дожди, эпидемии и другие факторы, влияющие на наше существование в физической вселенной. Чувство вины остается частью нашей реакции не только на болезнь, но и на всевозможные несчастья и катастрофы. «Я потеряла ребенка из-за питания, недостатка физической активности или своего неверного отношения к беременности». «Аварии бы не произошло, если бы мы просто вышли из дома на 15 минут раньше. Он был бы жив, если бы я не попросила его сбегать в магазин на углу за ночным перекусом». «Будь я чуть более осознанным, чуть более бдительным, чуть более внимательным, все было бы в порядке».

Спустя столько веков мы до сих пор пытаемся умилостивить богов.

Глава 4

Жрецы и врачи: естественное и сверхъестественное разделились, но не полностью

Давайте перенесемся на два с половиной тысячелетия назад. Мы очень долго жили на одних и тех же местах. На территориях древнейших городов возникали и распадались царства. Сотни поколений рождались и умирали. Теперь мы пишем. Храним записи. У нас есть история. И на протяжении сотен лет мы страдаем от эпидемий.

Мы живем достаточно концентрированно, чтобы серьезные инфекционные заболевания могли распространяться и сосуществовать с человеком: оспа, холера, брюшной тиф. Из-за все более частых волн заболеваемости и недостатка питательных веществ, вызванного преобладанием зерновых в рационе (древние кладбища полны чахлых анемичных скелетов), продолжительность жизни составляет около 20 с небольшим лет. Это мир, полный молодых людей, борющихся за выживание 1.

Выживание и понимание.