Читать бесплатно онлайн книгу  Путь Абая 4 том

автор Мухтар Ауезов

Мир – безбрежный океан, время – неутихающий ветер, первые волны – старшие братья, последующие – младшие. Таков извечный порядок, и у каждого свой черед.

АБАЙ
Тридцать седьмое слово

ВО ТЬМЕ

1

Кучер сидел на козлах, натянув вожжи, далеко откинувшись назад. Пара вороных, казалось, понесла: лошади выкатывали легкую повозку прямо на край высокого яра, за которым тускло блестела река. Через мгновение и кони, и люди сорвутся в бездну. Но лошади оказались хорошо наезжены: круто свернув перед самым обрывом, пара вороных вынесла коляску по немыслимой дуге на дорогу и покатила по-над берегом, привычно перейдя на мелкую рысь. Да и река оказалась не так близка, и за крутым яром неожиданно открылся довольно широкий прибрежный луг.

Только сейчас, когда повозка покатила медленнее вдоль крутояра, путники заметили, как сегодня жарко и душно, — даже вечернюю пору.

Поздний вечер был тихим, безветренным. Казалось, что большая река замерзла своем течении — так твердо стояли в воде отраженные первые звезды…

Вдали, за высоким лесом Полковничьего острова едва заметно мерцали огни Большого Семипалатинска. Лишь лай собак свидетельствовал о том, что на обоих берегах реки, разделявшей город, еще бодрствует человеческая жизнь. Представлялось, что два полчища псов перекликаются, переругиваются через сонную гладь спокойной воды, — собаки то грозно лаяли, то примирительно повизгивали, затем снова поднимали отнюдь не дружественный гвалт. Под эти звуки повозка прокатила по слободке, миновала несколько приземистых домов с плоскими крышами и подъехала к темным воротам небольшого крытого двора.

Кучер проворно спрыгнул с козел, пробежал до ворот и принялся стучать кнутовищем по доскам. Тут с арбы слез и его спутник, человек довольно крупный, массивный. С той стороны послышались легкие шаги, явно женские, затем прозвучал чистый, звонкий голос:

— Е-е, кто тут?

Женщина тщетно пыталась разглядеть приезжих в щель ворот.

Повторила:

— Да кто вы такие?

Она вопрошала все громче, грозя, казалось, перебудить всех в округе, и кучер не замедлил с ответом:

— Открой, это я — Баймагамбет. Приехал Абай-ага!

Абай меж тем направился в сторону яра и, стоя на самом краю, снял легкий просторный чапан и стряхнул с него дорожную пыль, пустив ее по ветру.

— Абай-ага, неужели это вы? — голос женщины звучал уже гораздо приветливее. — Сейчас, сейчас открою!

Лязгнули запоры, быстро отворились ворота. В темноте не различить было лиц, но внушительное телосложение гостя не вызывало у хозяйки сомнений, что перед нею Абай.

— Ты ли это, голубушка Дамежан? — радостно воскликнул он, также узнавая женщину. — Как поживаете, мои дорогие? Как твои чада и домочадцы, все ли живы-здоровы?

Произнеся в ответ несколько подобающих случаю слов, Дамежан в свою очередь принялась обстоятельно расспрашивать Абая о близких его сородичах.

Дамежан всегда радовала своим приятным и мелодическим голосом, который звучал, словно музыка. Вот и сейчас гости с удовольствием выслушали и рассказ ее, и несколько последующих замечаний о том, что на дворе, дескать, ничего не видать, и надо бы немедля принести лампу.

Быстро повернувшись, хозяйка пошла в глубь уже совсем темного двора. Под его деревянной крышей лишь стучали его кебисы [1]. Пока этот звук удалялся во мраке, Баймагамбет говорил, успокаивая то ли Абая, то ли коней, что стояли перед распахнутыми воротами, ударяя копытами оземь, и, потряхивая головой, звенели удилами.

— Сейчас, сейчас… — торопливо повторял он. — Сейчас принесут лампу!

Жилище Дамежан было устроено отнюдь не по-городскому, но ближе к тому, как строят в степи зимники. Теплый дом и крытый двор — под общей кровлей. Суровая снежная зима не страшна такому дому. Под навесом двора, вдоль стены дома устроены входы в комнаты, посередине, в самой лучшей комнате, располагается тор.

Сейчас дом медленно освещался — по мере того как из глубины двора шла, бережно держа масляную лампу, хозяйка Дамежан. Свет показывал пустые углы, закоулки, по очереди выявляя подпорки, на которых держалось крыша двора.

Следом за Дамежан из дальней комнаты вышли ее муж и старший сын. Даже в полутьме было заметно, что мужчина слегка прихрамывает, а у сына тонкая, длинная шея. Сына звали Жумаш, он был высокого роста, статный, но лицо его несколько портили большие выпученные глаза. Абай и Баймагамбет тепло поприветствовали обоих.

Вновь прибывшую повозку завернули на правую сторону двора, а слева уже стояла какая-то распряженная желтая арба. У ворот две тощих лошади, видимо, и притащившие сюда эту арбу степных гостей, с жадностью, которая выражалась в громком фырканье и хрусте, поедали щедрый сноп травы с низких кирпичных яслей. Сами степные гости лежали на своей арбе, похоже, уже почивая. Абай попросил Дамежан посветить на эту самую арбу:

— Подойди-ка поближе, я хочу взглянуть на твоих гостей.

Впрочем, с улыбкой разглядывая лежащих в арбе, Абай успел краем глаза хорошо рассмотреть и саму красавицу Дамежан.

В арбе бок о бок крепко спали двое немолодых бородатых людей. Именно эти задранные кверху большие бороды и привлекли внимание Абая. Обе они были одного окраса, темно-русые, но весьма различались по виду: одна курчавая с густыми завитушками, другая — окладистая. Свет лампы чуть не разбудил третьего жителя желтой арбы, он лежал в ногах у пожилых бородачей, поперек повозки. Когда, тоскливо замычав во сне, он перевалился на другой бок, Абай с удивлением увидел, что и у него такая же большая борода, и точно такой же масти. Он был значительно моложе тех, что лежали вдоль арбы, поэтому, видать, и устроился поперек. Никто из них так и не проснулся от яркого света лампы, которую держала, низко склонившись, Дамежан…

Пока Абай с хозяйкой разглядывали арбу, остальные быстро распрягли вороных. Когда все вместе направились к тору, Абай шел сразу за Дамежан, которая несла свет, и невольно любовался ею.

На торе этого бедного двора были две комнаты: прихожая и жилая. Подойдя к дверям, Дамежан пропустила гостя вперед и он очутился в жилой комнате. На выступе низкой печки Абай увидел большую яркую лампу. Было здесь несколько светлее, чем во дворе, но только в тот момент, когда Дамежан поставила обе лампы на круглый стол посреди комнаты, все, наконец, полностью разглядели лица друг друга. Комнаты теперь смотрелась приветливей.

Дамежан постелила корпе и разложила подушки. Когда гости расположились, она, присев на корточки пониже мужа, принялась расспрашивать, откуда едут гости и почему так припозднились.

У нее были большие глаза, казавшиеся особенно глубокими от ясной чистоты белков — в сочетании с угольно-черными зрачками. Подобная нежность и томление бывают, наверное, только в глазах верблюжонка, который всегда кажется добрым и ласковым существом. Когда звонкоголосая Дамежан говорила, обнажались и блестели ровные белые зубы.

Ее муж был немногословным и замкнутым, а Дамежан умела быстро сходиться с людьми. Она была настолько открытой, словоохотливой, что казалось, будто в этом доме правит именно жена, а не муж. Вот она велела старшему сыну поставить самовар, затем дала поручение и мужу — наколоть дров для очага. Залюбовавшись ее движениями, Абай сказал с улыбкой:

— Не суетись, Дамежан! Нам довольно и чая. Едва добрались до окраины с темнотой, вот и решили отдохнуть в первом же доме. Устали от дороги, поскорее бы прилечь.

— Какая может быть суета, Абай-ага! — тут же ответила Дамежан. — Все, что есть доме, будет на этом дастархане. А я уж сама позабочусь и распоряжусь.

Было ясно, что Дамежан — умудренный человек, способный взять на себя бразды правления. Абай с восхищением глядел на нее.

— А что за бороды громоздятся на желтой арбе? — обратил он в шутку дальнейший разговор. — Уж не собираешься ли ты торговать ими на базаре, набивая шерсть в мешки?

Дамежан рассмеялась, поглядывая на Абая с явным восхищением. Смех ее был, как всегда, звонок, и белые зубы сверкали в свете ламп.

Впрочем, и другие не удержались от веселья: Баймагамбет хохотал, тряся бородой и усами, из прихожей донесся заливистый смех Жумаша, который ставил там самовар. Абай заговорил вновь:

— Эти бороды привели меня в такой восторг, что я даже не смог толком разглядеть их хозяев. Откуда в твоих красивых руках это бородатое богатство, Дамежан? — последние слова Абай произнес с такой игривой нежностью, что сидевшие за дастарханом развеселились пуще прежнего… Впрочем, вскоре все отошли ко сну.

Место, принявшее на ночлег Абая и Баймагамбета, именовалось слободкой Бержак [2], представляя собой окраину Семипалатинска на левобережье Иртыша. Ту часть слободки, где стоял двор Дамежан, называли головным жатаком, поскольку она располагалась выше других по течению реки. Жатаки — это те степные бедолаги, что не могут откочевать и остаются жить на зимовье круглый год. Многие из них перебираются в город. Жатаками и стали называть бедные городские кварталы, где поселились казахи, уже насовсем осевшие в городе. Здесь, в головном жатаке, городская жизнь еще не устоялась: сохранились степной быт и кочевые навыки…

Абай прекрасно выспался в удобной постели, встал рано, хорошо отдохнувший и бодрый. Умывшись, неспешно принялся за утренний чай с Дамежан, тут в комнату гуськом вошли «бороды». Хором поздоровавшись, они сели рядышком вдоль длинной стороны стола.

Дамежан была в свежем, белоснежном и чистом кимешеке. Она сидела у большого самовара, ее лицо отражалось в сверкающей меди, крупные серебряные серьги задорно покачивались, когда женщина разливала чай.

На столе была чаша с блинами и баурсаками: хозяйка специально приготовила их для Абая. Тут бородачи, плотно сидевшие в рядку, стали по очереди запускать руки в чашу, за обе щеки уплетая блины, к коим Абай еще и не успел прикоснуться.

— Абай-ага, угощайтесь! — чуть ли не с отчаяньем воскликнула Дамежан, глядя на этих прожорливых бородачей.

Абай, впрочем, и сам не думал отказываться от еды, с нарастающим любопытством беседуя с гостями. Это были его сородичи — известный среди иргизбаев словоблуд Жуман и горластый спорщик Мака из аула Осер. Старшего сына Жумана, Мухамеджана, они взяли за кучера.

Это был вертлявый человечек с серыми глазами и русой курчавой бородой, такой же болтливый, как и остальные сыновья Жумана, в чем все они, бесспорно, походили на отца. Люди даже изменили их имена, назвав потомков Жумана Кунанкыртом, Доненкыром, Бестикыртом [3].

Этим последним как раз и был Мухамеджан. С самого утра, узнав, что здесь гостит Абай, он мучился одним желанием, которое просто распирало его… И сейчас, проглотив один за другим три-четыре блина, толком и не разжевав, шумно запив густым чаем, Бестикырт заговорил прежде старших, обращаясь через стол к Абаю:

— Е, Абай, ты все говоришь о своем ауле да сородичах. А слыхал ли ты о городских напастях?

Дамежан с укором блеснула на него глазами:

— О чем это ты?

Абай был в недоумении:

— Какие опять напасти?

Мака тут же отозвался своим высоким голосом:

— Неужто никто в степи не знает? Похоже, что в этот город нагрянула большая беда!

Абай недоуменно смотрел то на одного, то на другого:

— Скажите же, наконец, что случилось?

Отец и сын тут же заговорили наперебой:

— В городе страшная болезнь!

— Настоящая зараза!

— Люди мрут, как мухи, и на той, и на этой стороне!

— Как чума какая-то, что ни день — людей косит!

— Жители уже бегут из города!

Высказав все это, они вдруг оба разом приумолкли. Далее, будто последнее слово и должно значиться за ним, степенно заговорил Мака:

— Мы еще утром толковали о тебе, Абай. Для чего он заявился сюда? Что ему надобно в городе, где свирепствует мор? Вот такой разговор мы вели, едва проснулись…

Баймагамбет недоуменно спросил:

— А сами-то вы здесь по каким делам?

— Мы покинем это проклятое место, как только выпьем чай! — воскликнул Мака.

И все трое опять затараторили, перебивая друг друга, что немедля уедут как можно дальше из этого злосчастного города, убегут от этой напасти, черного мора. Мака и Жуман даже начали настоятельно, на правах старших, советовать Абаю скакать побыстрее отсюда, пока не поздно…

Абай посмотрел на Дамежан. Женщина пожала плечами, поведав о том, что в городе и вправду дней десять, как появилась холера, и люди в самом деле умирают… Но говорить о повальном море, делать из мухи слона — вряд ли достойно степенных, взрослых людей.

— Вот так и рождаются всякие сплетни, — недовольно заключила она.

Ее слова возмутили Мухамеджана:

— Вот они, здешние жатаки! Вечно хотят обелить свою городскую жизнь. Но если смерть можно утаить, то покойника не скроешь, ведь ночью, дескать, черный мор гуляет по очагам. К чему скрывать правду до утра?

Дамежан в ответ усмехнулась, но улыбка сразу слетела с ее красивых губ. Ее лицо одновременно выражало и усмешку, и досаду. Говоря, она бросила быстрые взгляды то на Абая, то на бородатых стариков:

— Вы только посмотрите, как он укоряет меня! Воистину, Аллах сотворил иргизбаев и хорошими, и плохими, но я из числа последних! Неужто я с порога скажу усталым гостям: в городе холера, ночевать здесь опасно! Выходит, гоню их от двора? А что подумает Абай-ага? Будто бы я, на самом деле, просто пожалела кусок мяса, чашку чая, чем угодно отговариваюсь, только бы не пустить его к своему дастархану!

Видя, что Абай слушает с улыбкой, Дамежан также договорила смеясь. Абай, в свою очередь, кивком принял ее шутку и повернулся к Мухамеджану, своему сородичу и сверстнику. Тот, еще не понимая, что только что был осмеян, раскрыл было рот, но Абай перебил его:

— Хватит, не молоти! Разве ты еще не понял, что тебя подшибли, джигит? Будь ты умнее, да болтал бы меньше — не нарекли б тебя люди Бестикыртом!

Абай только сейчас заметил, как красноречива Дамежан, что, по-видимому, было присуще ей всегда. Это и понятно: по бойкости характера она пошла в отца. Бородатые гости были как раз родственниками Дамежан по отцовской линии, она говорила с ними открыто и смело.

Дамежан происходила из аула Абая, была старшей дочерью Изгутты. Случилось так, что она полюбила Жабикена, хромого семипалатинского торговца, который на убогой арбе ездил в степь торговать всякой мелочью — зеркальцами да расческами. Дамежан дала ему слово верности и однажды ночью сбежала с ним в город.

На окраине, где проезжает немало караванов, они построили этот скромный двор. Жили хоть и бедно, но по-своему, родились у них дети. Дамежан никому не позволяла наговаривать на себя лишнего. Это было решительным свойством ее натуры, о чем знали все жители слободки, за что любили и уважали ее. Абай только сейчас понял основную черту Дамежан — она была честолюбива во всем, что касалось ее очага.

Впрочем, замолчав надолго, Абай перешел к иным мыслям… Как поступить ему теперь? Дело, ради которого он так спешил в город, было неотложным и весьма важным. Но Жуман, а за ним и Дамежан предостерегали о заразной болезни…

После чая Абай спросил у хозяйки листок бумаги, быстро написал несколько слов по-русски и вручил бумагу Баймагамбету. Наказал:

— Запрягай сейчас лошадь и отвези это Федору Ивановичу Павлову. Если у него есть время, проси, пусть немедля придет сюда. Постарайся сам и привести его!

Абай остался ждать Павлова, а Мака и Жуман, решившие уехать в полдень, отправились по каким-то своим делам на базар.

Дамежан проводила всех троих детей на промысел, которым они занимались каждый день. У старшего Жумаша, того, что ставил самовар ночью, было еще два брата Салимжан и Алимжан, пятнадцати и двенадцати лет. Жумаш взял их с собой, и все трое ушли. Абай остался наедине с Жабикеном и Дамежан.

Он принялся расспрашивать супругов об их житье-бытье… Дамежан не скрывала истинного положения дел семьи, ведь Абай по отцовской линии был ее близким родственником, она даже считала его своим старшим братом. Нечего ей было скрывать…

Немного они с мужем нажили имущества, если не считать одной-единственной коровы, которая приносила крошечный доход: Дамежан продавала молоко соседям. Эту корову надо было чем-то кормить, о чем заботились дети: косили травы на острове, собирая заодно сухие ветви тугая и плавник для топлива на зиму. Все это они делали, когда выдавалось время, свободное от их главного промысла. А промысел у сыновей был такой: они в прошлом году обзавелись лодкой и перевозят жителей слободы через Иртыш и Карасу. По берегам с утра до ночи шатаются всякие пешие люди, они и дают работу сыновьям.

Дамежан и Жабикен считали большим утешением, что их сыновья работали, и даже гордились этим.

— С нынешней весны, — сказал муж, — и младший сынок учится управлять лодкой. Алимжан пошел на реку с братьями, как только ему исполнилось двенадцать лет и он смог держать в руках весла.

Те гроши, что добывали сыновья, были главным, но не единственным достатком семьи: Дамежан и Жабикен также прирабатывали. Дамежан шила тымаки, борики, такия [4], а Жабикен продавал их на базаре. Иногда Дамежан удавалось получить заказ на другие шитье: камзолы, бешметы, платья для женщин из зажиточных домов головного жатака. Случалось ей также вышивать узоры и плести позументы для дорогой одежды тех, кто мог себе ее позволить. Когда сыновья были еще малы, все пятеро домочадцев кормились лишь рукоделием Дамежан. Ее искусство так же ценилось соседями, как и душевные свойства. Говоря об этом, Жабикен с теплотой смотрел на жену. Абай был столь же восхищен Дамежан, ее искусством, стойкостью и смелостью, что он считал первыми качествами хорошей матери, сколь и расстроен бедственным положением семьи.

— Мы ведь прямо говорим, не лукавим, — продолжала Дамежан. — Клюем, как курица по зернышку, но в итоге хватает на жизнь. На еду да на кое-какую одежду. Крутимся с утра до ночи, чтобы не только поддержать эту жизнь, но и как-то поправить свое положение. Слава Аллаху, не приходится обивать пороги чужих людей, стоять с протянутой рукой… Мы все-таки не самые бедные здесь, есть и такие, кто круглый год живет в холоде и голоде. Говорим себе: эти — и то не умирают!

Дамежан замолчала. Ее лицо было задумчивым, глаза застыли неподвижно…

Абай спросил о городских делах, и Дамежан обстоятельно рассказала ему о действительно тяжелом море, напавшем на город.

— Что творится в других местах, не знаем, — сказала она, — но говорят, на той стороне холера не слишком свирепствует.

— Ходят слухи, — вмешался Жабикен, — что и на той стороне, на окраинах Затона, немало заболевших людей…

Дамежан сердито глянула на мужа:

— Зачем далеко ходить? Скажем только о том, что знаем. В таких делах нет ничего хуже кривотолков!

— Слухам верить, конечно, не стоит! — согласился Абай. — Скажите лучше, что происходит вокруг вас. Правда, что в слободе больные умирают?

— Да! — воскликнула Дамежан. — И с каждым днем все больше.

— Что за люди умерли? — нахмурившись, спросил Абай, и муж с женой перечислили несколько знакомых ему имен.

— Керейбай, — назвала Дамежан. — А первой умерла его старая мать. Затем скончался старик Садык.

— Отца Жылкыбая, жену Жумабека, тещу Семейбая, — сказал Жабикен, — также забрала смерть… И дети тоже мрут! Все трое малышей нашего соседа Жубандыка умерли за две последние недели…

— Очень много детей умирает! — с горечью воскликнула Дамежан. — Во многих семьях погибли их любимые чада: у кого единственное дите, у кого первенец.

Абай задумался, сел, поджав под себя ноги. Выходит, эпидемия была настолько серьезна…

— А взрослые люди, молодые джигиты? Неужто, их тоже косит болезнь? По вашим же словам, болеют одни старики да дети.

— Так оно и есть, верно вы подметили! — подхватил Жабикен.

Но Дамежан несогласно покачала головой.

— А Букпа, Сапар, Кайыр, Исабек? — перечислила она. — Разве не говорили, что им под силу железо гнуть?

— Е, так-то оно так! — возразил Жабикен. — Но эти джигиты работали на разделке шкур, где самая зараза. Да и труд там тяжелый, даже таким богатырям не по плечу.

Дамежан кивала, подтверждая слова мужа. Ее большие черные глаза вдруг сверкнули, словно угли, — скорее, потому, что их переполнили слезы.

— Оно так и есть, Абай-ага, — сказала она. — Я тоже заметила, что холера прежде всего нападает на заморенные голодом очаги. Молодые мужчины и женщины, которые живут в тяжелом труде, сгорают в болезни быстрее. К тому же болезнь-то заразная, передается от одного к другому. Слава Богу, соседних домов еще не коснулась эта напасть. Но мы все равно стараемся никуда не ходить, поменьше разговаривать с людьми. Так и сидим дома.

По эту сторону реки в слободке жили в основном казахи. Среди них было и немало зажиточных людей — купцов байбатча [5]. Пока никто не слышал о болезни и смерти таких людей… Эта холера, похоже, косит прежде всего бедняков.

Когда Дамежан и Жабикен заговорили о том, что делается с больными, их лица выразила страдание.

Люди, на кого нападает болезнь, выглядят страшнее, чем трупы. У них глубоко впадают глаза, заостряется подбородок, нос. Вокруг глаз темнеют синие круги, которые прозвали «пятнами смерти».

— Говорят, у больного холодеет даже дыхание! — воскликнула Дамежан.

— Руки-ноги коченеют! — добавил Жабикен.

— Мучаются, не в силах встать, мочатся и ходят под себя!

— И жажда мучит! — сказала Дамежан, поморщившись от последних слов мужа. — Только и просят, что пить, пить… Вот говорил мулла: придет конец света, и покойники, облачившись в саваны, выйдут из могил… Так они, больные люди, и выглядят!

Абай услышал какой-то стук и оглянулся. В дом вошел Баймагамбет, а с ним — Федор Иванович Павлов.

Абай и сам не ожидал, что, при всей своей дородности, вскочит с места столь проворно: так велика была его радость при виде долгожданного гостя. Федор Иванович раскрыл объятия еще на подходе и горячо обнял Абая. Крепко сжимая его руку, долго молча тряс ее.

Когда расселись и заговорили, Павлов спросил Абая: что за дела привели его в город? Абай был на радостях словоохотлив, а Павлов, в свою очередь, не прочь был его послушать.

Конечно, Абай не мог не приехать в город! Ведь Абиш окончил в этом году учебу в Петербурге, приехал в аул в отпуск, перед тем как отправится к месту службы. Он женился на своей горячо любимой Магыш и вместе с нею собирается отправится из Семипалатинска в крепость Верный — Алматы, в Туркестанский военный округ, куда направлен командованием.

Павлов поздравил его. Абай продолжал говорить, друг слушал внимательно, в дальнейшем ни разу не перебив его.

Сын с невесткой едут далече, и Абай приехал в город, чтобы проводить их. Еще надо было приготовить Абишу деньги на дорогу, для чего и пригнал Абай скот на продажу.

— Помимо прочего, — улыбаясь, продолжал Абай, — соскучился я по городским друзьям. Просто захотелось побыть в городе. Поэтому я и здесь… Федор Иванович, что ж это я все один говорю? Расскажите-ка и вы о себе! Как поживает Александра Яковлевна? Говорят, сейчас какая-то напасть в городе, холера? Она же врач, что говорит по поводу этой болезни? Я совершенно в неведении о здешних делах. Проясните, пролейте свет в мое сознание! — закончил он шутливо, подражая герою какой-то прочитанной им книги.

Первым делом Федор Иванович рассказал о главном событии, как сам понимал его: об эпидемии холеры, захватившей не только этот город. Было уже заражено не менее пятидесяти губерний. Это болезнь за последние шестьдесят-семьдесят лет в третий раз возвращается в Россию. Выйдя откуда-то из глубин Индии, холера обошла Россию, Англию, Китай, Японию и даже перекинулась через океан, в Америку. Эпидемия не выбирала ни страны, ни народа…

Не будучи медиком, Павлов рассказал о событиях в городе, ссылаясь на слова Саши — своей жены Александры Яковлевны, которая, кстати, велела кланяться Абаю. Вот она-то как раз и была настоящим медиком и могла поведать о многом. С началом эпидемии Александру Яковлевну перевели в больницу на Бержак — по эту сторону реки.

Павлов сообщал новости сухо, коротко, было ясно, что у него что-то тревожное на уме. Так и оказалось. Речь шла об одной особенности степняков, что беспокоило и Павлова, и его жену. Это также было связано с холерой.

Дело в том, что у казахов особенное отношение к смерти, к умершему человеку. Похороны многолюдны, после похорон люди сходятся не единожды, но множество раз. Трапезу организуют в том же помещении, где только что был покойник. Вот почему эта заразная болезнь особенно быстро распространяется среди казахов слободки.

— Как бы обратиться людям, предупредить их, но через кого это сделать? И в каком месте — на базаре, в мечети? — спросил Павлов.

Был у него совет и лично Абаю:

— И последнее, Ибрагим Кунанбаевич! Сашенька передает вам как медик. Надо бы вам принять некоторые меры, чтобы холера, часом, не зацепила и вас. Старайтесь не уставать, берегите силы — ведь заболевает чаще всего ослабленный организм. Да и с едой поосторожнее, не слишком-то наедайтесь. При этой болезни плохо быть и голодным, и чрезмерно прожорливым.

Павлов улыбнулся и добавил:

— Прямо как доктор говорю! Если начну продолжать в том же духе, то, пожалуй, буду выглядеть настоящим шарлатаном от медицины. Остановлюсь-ка, пока не дошел до такого состояния… И еще. Есть у нас с Сашей приказ в отношении вас и Баймагамбета…

— Приказ? — удивился Абай.

— Да-да, приказ! Вы только слушайте, да подчиняйтесь. Вам не следует оставаться в этом доме по той причине, что здесь люди воду пьют с реки. Эта вода — один из источников распространения холеры. Нынче не самое благоприятное время: много больных, часты смерти людей. Самые опасные места — эта сторона реки и нижняя часть слободки. Вы поскорее переезжайте в центр слободки, да в дом, где во дворе имеется колодец. И, наконец, самое главное, о чем я уже начал говорить… Постарайтесь, будет возможность, довести до людей все то, что я сказал вам!

Договорившись напоследок о новой встрече, Павлов встал. Дамежан, бывшая при разговоре, но не понявшая ни слова, все же догадалась, с каким уважением относится к этому русскому Абай. Когда гость уже уходил, она сказала:

— Абай-ага, еда уже готова. Почему бы не попросить остаться на трапезу этого хорошего человека?

Абай перевел Павлову слова Дамежан. Тот с благодарностью посмотрел на хозяйку, улыбнулся и приложил руку к груди, однако на трапезу не остался…

За обеденным дастарханом вновь сидели бородачи и иргизбаи, успевшие изрядно здесь надоесть. Как и во время утреннего чая, они не прекращали потчевать сотрапезников своей болтовней. На сей раз им не терпелось потолковать с Абаем о чем-то «дельном». Когда их желтая арба уже было запряжена, они пригласили его отведать на дорогу мясо. Разговор начал Мака, Жуман продолжил, бесцеремонно перебив сородича, затем и его самого перебил собственный сын Мухамеджан-Бестикырт. В целом смысл всего сказанного сводился к следующему: Абай должен был сейчас же ехать в аул вместе с ними. Мол, он прибыл сюда в неведении о холере. Так пускай же горожане и гибнут, но без него!

— Это общая беда, — серьезно сказал Абай, — всего народа. Я не могу вот так бросить людей и бежать.

— Это о каком народе ты говоришь? — взвился старик Жуман. — Тобыктинцы — вот твой народ, твои сородичи, а они сейчас далеко от этой заразы. Что тебе до чужих людей, до городского жатака, сборища из сорока родов?

Эти слова вывели Абая из себя.

— Я сам знаю, кого называть народом! — сказал он. — Оставьте меня со своими мудрыми советами. Сидят тут, жрут, пьют, вещают, будто от лица самого Всевышнего. Довольно! Ступайте вон, уже запряжены ваши лошади!

Абай встал и вышел из комнаты. Троим иргизбаям ничего не оставалось, как убраться восвояси на своей желтой арбе…

Абай нашел во дворе Дамежан и поговорил с нею. Он больше не может оставаться здесь, ему надо переехать на другую квартиру. Он ждет посетителей из местных горожан, они будут приходить каждый день, что вызовет немалые хлопоты. Вдобавок будут приезжать люди из аулов, их надо размещать вместе с конями, экипажами. Словом, нужно более просторное жилье.

Абай поблагодарил Дамежан за ее доброту и переехал в дом к Кумашу, у которого обычно и стоял, бывая в городе.

Ташкентец Кумаш владел двухэтажным домом в среднем жатаке слободы, возле мечети. Массивный цоколь дома и первый этаж были выстроены из красного кирпича, второй этаж — из добротных бревен, завершаясь зеленой крышей из железного листа, что делало дом Кумаша весьма заметным в городе, значительным, радующим глаз. И само сооружение, и резьба его ворот и наличников на окнах были выдержаны в манере богатых русских домов в Сибири. За высокими воротами открывался обширный двор, по обходу застроенный навесами, лабазами, заездными местами для экипажей. Кумаш жил с двумя-тремя домочадцами и с выгодой сдавал пустующие комнаты приезжим.

Выбирая комнаты для постоя, Абай обычно учитывал, в связи с тем, для чего приехал в город, как часто ему придется выходить из дома. Прошлый раз, ища уединения, он останавливался в верхнем этаже, сегодня решил расположиться внизу, выбрав просторную светлую комнату, смотрящую своими окнами на солнечную улицу.

Средний жатак начинался приблизительно с того места, где стоял дом Кумаша. Здесь строились богатые казахские и ногайские дома, главным образом, принадлежащие зажиточным торговцам. Одноэтажные из темно-красного кирпича, двухэтажные с бревенчатым верхом, крытые железом или тесом — все эти дома были построены в ряду улиц вдоль Иртыша и словно состязались друг с другом по размерам и украшениям, по вычурности резьбы.

На самом высоком месте среднего жатака был разбит базар, стояли многочисленные лавки, а внизу располагалась русская часть слободки. Здесь была больница, пожарная каланча, почта. Контора слободского пристава, которого казахи называли забедейши [6], также находилось здесь.

Ниже и выше по течению реки, вдоль ее левого берега, простирались другие городские районы, как их называли местные жители, — головной жатак и конечный жатак.

Только теперь, перекочевав в дом Кумаша, Абай мог с уверенностью сказать, что вполне устроился в городе. Он тут же послал Баймагамбета с поручением, и вскоре в его просторной комнате уже сидел Сармолла — один из самых сведущих людей слободки.

Сармолла не был ни имамом, ни халфе, кари или муэдзином [7], да и не слишком много толковал с людьми. Но все-таки он знал больше, чем Жабикен и Дамежан, ведь он был наставником, обучавшим группы детей, которые приходили за этим к нему домой, и знал, о чем говорят их родители. Перечисляя людей, умерших от холеры, он назвал цифры гораздо более значительные, чем те, что стали известны Абаю сегодня днем.

Говоря о жертвах холеры, Сармолла разделял город на приходы — махаллы [8], в зависимости от количества мечетей в Семипалатинске. По эту сторону, в слободе Бержак, размещались головная махалла и махалла Тинибая — по названию мечети, которую построил богач Тинибай. Подразумевая семь мечетей по обе стороны Иртыша, Сармолла насчитал семь махалл в Семипалатинске. Ни одну из них не миновала болезнь и смерть…

Сармолла не связывал холеру с бедностью или богатством, не ведал, что бедные, голодные, тяжело живущие люди умирают чаще имущих. Поскольку он сам редко принимал участие в жаназе [9], то и не знал о размере садака [10], выделяемого на похороны того или иного умершего. Однако он считал, что имамы, муэдзины, кари, халфе весьма сильно обогащаются вокруг мечетей от холерных смертей. В разговоре он подчеркнул именно это и с нескрываемой завистью назвал некоторых, особенно противных ему служителей Аллаха, и высказал немало нареканий в их сторону.

Вот уже не нарадуются этим похоронам халфе Шарифжан, кари Самат, слепой кари, муэдзин Самурат из головной махаллы. Днем и ночью они извлекают немалую выгоду от отправления заупокойных молитв — фидии и хатыма [11], от семидневных, сорокадневных поминок.

— Не сомневайтесь, Ибрагим-ага! — продолжал Сармолла. — Разве халфе Шарифжан, муэдзин Самурат с горечью воспринимают чужую беду? Наоборот, они все не нарадуются, наживаясь на этом. Подобных доходов муллы не видят даже в праздничные дни айта [12]. Как же им не радоваться? Потому-то я и упрекаю их. Не зря говорится в народе: «Там, где много травы, — жиреет бык, там, где смерть, — богатеет мулла». Досада берет на них, бесчувственных к бедам людей, и даже на самого главного хазрета.

Абай попросил Сармоллу оповестить людей, чтобы те были осторожнее. Пусть зовут на похороны как можно меньше гостей, хоронят быстрее. Казалось, что Сармолла внимательно слушает и все понимает, но, едва начав отвечать, он снова принялся поносить ненавистных ему муэдзинов, халфе. Абай замолчал, рассеянно глядя на него… Заметив, что Абаю что-то не нравится в его словах, Сармолла принялся хвалить сами наставления Абая.

Ну и ну! Трудно разговаривать с иными людьми… Превознося мысль Абая о быстрых похоронах, Сармолла вновь принялся ругать служителей Аллаха, предупреждая, что халфе Шарифжан, кари Самат, муэдзин Самурат будут рьяно противится такому наставлению. Не болит у них душа о народе! Закончив свои речи, Сармолла закрыл глаза, качая головой, цокая языком…

Абай хорошо относился к нему, выделяя этого человека среди других служителей Аллаха. Сармолла знал восточных поэтов, хранил у себя немало книг. Абай частенько брал у него почитать некоторые диваны [13] Сагди, Хафиза, Навои. Абай знал, что городские казахи уважают Сармоллу, стараясь отдать в его наставнические руки своих детей.

Словом, Сармолла казался широким человеком, и Абай был изрядно удивлен, когда ему открылись некоторые его скрытые слабости. Оказывается, и этого просвещенного мусульманина обуревает зависть. «Тот охватил больше от жаназы, а этот — от фидии, я получил мало, остался в стороне…» Вдоволь наслушавшись его причитаний, Абай остановил его резким жестом руки. Заговорил:

— Попридержи язык, Сармолла! Разве не говорил поэт: «Тот, кто хулит при мне другого, стократно охулит меня третьему…» Не стоит думать о вражде-ненависти в такое время, когда вокруг столько скорби!

— Конечно, Ибрагим-ага, у меня нет ни тени сомнения, в этом вы правы, безусловно… — залепетал Сармолла, густо покраснев, низко опустил голову в борике и вдруг воскликнул: — Да, в этом я грешен! Говорите, что желаете поручить, все сделаю!

— Сделайте тогда наставление людям, молдеке, — сказал Абай, уважительно обращаюсь к Сармолле. — Вот, например, когда все соберутся на хутпу [14] в эту пятницу… Постарайтесь втолковать жителям махаллы, что надо теперь по-иному проводить заупокойные молитвы, хатым, трапезы по случаю похорон. Скажите, что правильнее будет приглашать как можно меньше людей.

Теперь, после отповеди Абая, Сармолла чувствовал неловкость, стыд. Очевидно, ему хотелось поскорее уйти.

— Хорошо-хорошо! — воскликнул он, поднимаясь. — Я, пожалуй, пойду, сразу отправлюсь в махаллы, начну проповедовать, причем немедленно!

— Втолкуйте это для начала хотя бы своим ученикам, — сказал Абай, пожимая гостю обе руки. — Пусть они перескажут ваши наставления родителям, соседям. Многие ваши прежние ученики уже выросли, им также передайте послания. Люди разных махалл почитают вас как наставника. Разве не к вам прислушиваются чаще, нежели к другим муллам?

Такие слова несколько смутили Сармоллу: торопливо ступая, он направился к выходу. Абай слышал, как уходя, в дверях комнаты он бормотал:

— Конечно, безусловно! Барекельди, ага!

Абай видел, стоя у окна, как тот бодро идет по улице в сторону мечети.

Темнело. Дважды завернув за угол, Сармолла вошел во двор храма. Сейчас здесь было до тридцати-сорока человек, собравшихся на молитву — ястау. Это были весьма религиозные старцы и муэдзины, учащиеся медресе, халфе мечети. Сармолла вышел на самую середину двора и остановился, оглядывая людей.

В глубоких сумерках он едва различал их: унылые лица, закрытые глаза… Люди сидели на корточках, в большинстве своем молчали, а если кто и говорил, то шепотом. Было видно по их одеждам, что это в основном бедные, простые жители махаллы. Сармолла приметил среди них кое-кого из глав мечети: это были слепой кари и муэдзин Самурат.

Все ждали, когда придет имам, старый хазрет. Вслед за Сармоллой подошли еще десяток людей. Они тоже были городскими жителями — ремесленниками, мелкими лавочниками. Входя во двор, каждый молча опускался на корточки.

Вдруг один из взрослых учеников медресе, сидевший ближе всех к Сармолле, спросил его, на многих ли заупокойных молитвах ему пришлось побывать сегодня. Он явно разумел узнать про ту силу, которую набрала за последнее время смерть от холеры…

Сармолла, немного помедлив и собравшись с мыслями, ответил, да так громко, четко, что все, кто сидел во дворе, услышали и посмотрели в его сторону.

— Сегодня я не был ни на одной жаназе, да и впредь не буду ходить!

Услышав издали такие слова, слепой кари и муэдзин Самурат разом воскликнули:

— Астапыралла! Так не должен говорить верующий мусульманин!

— Покайтесь! Заберите обратно свои грешные слова.

Сармолла заговорил быстро и громко, чтобы слышали все:

— Нет больше сил молчать! Смерть хозяйничает в наших махаллах. Имя этой смерти — холера. Эта болезнь заразная, люди получают ее друг от друга. Если мы не изменим наши обряды, не сократим, не уменьшим, то холера скосит нас всех.

Кари и муэдзин всполошились:

— И как же вы представляете себе похороны без жаназы? Как теперь читать хатым?

— Как мусульмане смогут отдать свой долг перед покойным?

Дав служителям высказаться, Сармолла заговорил снова:

— Никто не требует отменить жаназу. Но пусть на нее ходит лишь один религиозный наставник. И хатым пусть читает только один человек. Надо прекратить все лишние хождения по домам умерших, не распространять болезнь. И чтобы не было никакой трапезы.

Муэдзин и кари тотчас вскочили со своих мест. Они едва сдерживались от крика: ругались громким шепотом, сердито бормоча:

— Астапыралла, что он говорит?

— Безбожник! Его надо наказать по законам шариата.

— Вероотступник!

— Его греховность переходит все границы дозволенного.

Никто, однако, не подхватил эти возмущенные голоса, напротив, все смотрели на Сармоллу, ожидая от него новых слов… Вдруг те, что сидели с краю, стали подниматься со своих мест. Это значило, что пришел, наконец, хазрет, глава мечети, и пора приступать к молитве, а не вести общие разговоры…

То был пожилой седобородый человек, уже слабый ногами. Он медленно шел через двор, постукивая длинной палкой. Несмотря на возраст и немощь, хазрет держался прямо, гордо неся на голове большую белую чалму. Люди встретили его стоя.

Слепой кари и муэдзин Самурат тотчас принялись располагаться к молитве, в душе, наверное, изо всех сил пытаясь подавить злобу на Сармоллу. Известно, что с такими напастями, как злоба и ненависть, нельзя входить в мечеть…

Однако не всегда и не каждому это удается. Слепой кари вдруг стал заикаться, читая наизусть Коран сразу после молитвы ястау. Такого с ним никогда не бывало прежде! Приступив к началу суры, он вдруг вспомнил недавние слова Сармоллы и вместо «каумен» (общество) промолвил «калан» (слово). Окружающие беспокойно заерзали, кто-то раскашлялся… Повысив голос, слепой кари затянул чтение дальше, стараясь правильно выговаривать каждую букву.

«Каззап!» [15] — мысленно воскликнул он: ему казалось, что он готов убить этого Сармоллу.

Сармолла в этот миг также произнес про себя словцо в адрес слепого кари.

«Шок! [16] — злорадно подумал он. — Сам Бог покарал этого кари за недобрые помыслы обо мне».

Стычка мулл стала предметом разговоров в семьях людей, которые сидели в тот вечер в мечети. Это были в основном мелкие торговцы из казахов невысокого уровня, чьи дома стояли неподалеку. Они шли к намазу, лишь отдавая дань своему положению, традиции, подражая друг другу.

Основному населению головного жатака, бедному люду, промышлявшему различными ремеслами, было не до собраний. Возвращаясь домой после трудного дня, они еле волочили ноги. Это были люди неблагодарного, собачьего труда, не имели они времени пять раз на дню читать намаз, они даже и раз в неделю не могли прийти к пятничной хутпе.

Эта масса людей едва знала в лицо своих мулл, встречаясь с ними лишь в случае кончины близких. Только теперь, в пору холеры, когда смерть стала частым гостем в их домах, они и мулл, хазретов, имамов стали видеть чаще. Наверное, потому, что появлялись те именно в связи со смертью, народ не жаловал своей любовью человека в длинной белой одежде, в чалме, всегда глубокомысленно теребящего свою бороду.

Недаром говорится: «Там, где много смертей, — жиреет мулла»… Что-то слишком бойкими стали муллы, халфе и хазреты — именно в эти скорбные дни!

Стычка мулл, казалось бы, не должна было получить широкую огласку среди населения махаллы, по крайней мере, так думали сами муллы… В действительности оказалось, что разговоры сорока-пятидесяти прихожан, что были свидетелями происшествия, с быстротой молнии разлетелись по всем трем жатакам.

И не только горожане были озабочены этими слухами… Большинство жителей слободки были казахами, а население головного жатака и вовсе полностью состояло из казахов. Именно в их домах и стояли многочисленные караваны, прибывающие со степи. Слухи быстро облетели приезжих, и сегодня, на пятничный намаз, народу в мечети собралось особенно много.

Люди настолько были перепуганы холерой, так подавлены невидимой опасностью, нависшей над их жизнями, что готовы были ждать спасения откуда угодно — будет то от чудесного снадобья или от всесильного случая, или — хоть от имама, кари, халфе и других ишанов [17].

Старый хазрет был удивлен, увидев на обычном пятничном намазе столь значительное количество народа. В своей сегодняшней худпе он намеревался высказать наставления по поводу бедствия, поразившего город. На такого рода проповедь его надоумила вчерашняя беседа с муэдзином Самуратом и слепым кари, которые ночью, после намаза ястау, под руки проводили его домой, наперебой рассказав «об ужасной крамоле Сармоллы». С обеих сторон поддерживая старика, они торопливо, задыхаясь от возмущения, наговаривали ему, один в правое, другое в левое ухо, трактуя речь Сармоллы как некий злодейский поступок. Говорили по очереди.

— Хазрет, он бесится от того, что люди не приглашают его на жаназу.

— Хазрет, он сгорает от зависти, что другие получают фидию, а он остается ни с чем.

— Своими речами он совращает народ.

— А народ махаллы темен, готов верить всяческим бредням.

— Хазрет, опасайтесь деяний Сармоллы! — вдруг вскричал слепой кари, с поднятым перстом остановившись посреди улицы.

Впрочем, уже дошли, стояли напротив дома хазрета. Тут еще не совсем понял, что хотели ему сказать, как вдруг зычным басом заговорил муэдзин. Если до сих пор голос его звучал вполне нормально для человеческой беседы, то теперь, стремясь влить в тугие уши старца всю свою злость, Самурат использовал и мощь певческих способностей муэдзина.

— Хазрет, слова Сармоллы весьма ядовиты! — звучно прокатилось в ночной тиши узкой улочки. — Не говорите потом, что я не предупреждал. Из-за этого Сармоллы народ и вовсе перестанет жаназу проводить, хатым читать. Хазрет, как бы народ совсем не отвернулся от вас. Субханалла! [18] Как подумаю о всяких надвигающихся напастях, волосы аж дыбом встают. Люди вовсе потеряют интерес к вашим проповедям, а там — и уважение к служителям веры, прекратят давать вознаграждения!

Хазрет слушал молча, испуганными глазами посматривая то на одного, то на другого, но в конце зычной речи муэдзина у него почему-то стала подрагивать борода. Вместо ответа он начал читать молитву Лаухынама, которая, как он думал, должна была оградить от всяких напастей.

В то же самое время в другой части головного жатака шел домой и Сармолла. Он не собирался отказываться от своих слов, в душе был рад, что высказал все. В его ушах до сих пор стояли одобрительные возгласы стариков, которые окружили его после молитвы и какое-то время шли по улице вместе с ним, будто сопровождая пророка. «Баракалла! [19] Спасибо! Мудрость и правда в ваших словах!» — слышалось из толпы в темноте.

Сармолла был весьма доволен собой, и отзывы людей подтверждали это. Он был умен и даровит от природы, восприимчив к чему-нибудь новому, а таким людям иногда требуется чья-то посторонняя поддержка, похвала. Теперь, когда совершенно ясно, как все уважают и слушают его, он непременно накажет и муэдзина Самурата, и слепого кари — своих многолетних врагов! Они давно вставляли ему палки в колеса, не пускали к важным делам мечети-медресе. Вот, похоже, теперь он нашел их самое уязвимое место!

И каких только козней они ему не строили! Договорились меж собой, чтобы не звать его на жаназу, фидию, хатым. Вот уже второй год, как обездолили его в годовом зекете — подати баев махаллы! Милостыню, подношения прихожан в пользу мечети — тоже делили без него!

Как они могли так обойтись с ним — ведь он был гораздо ученее из всех, вместе взятых! Был выше всех мулл семи мечетей, не говоря уже о здешних имамах и халфе. Он обучался в медресе «Бухарай Шариф», «Миргарап». Затем в городе Казани, занимаясь у наставника, который целых двадцать лет провел в Каире. Он освоил премудрости писания «Шарх Габдолла». Именно его, Сармоллу, надо было ставить имамом махаллы. В крайнем случае должны были назначить на должность старшего халфе, держать как одного из уважаемых наставников, чтобы потом, когда старый ишан умрет, посадить на его место не кого иного, как Сармоллу… Не тут-то было! Его соперники к которым присоединился и халфе Шарифжан, сговорившись, отдали эту должность полуграмотному мулле Самату, такому же плуту и проходимцу, как они сами.

Эти мысли не давали Сармолле покоя, от подобных мыслей его подчас даже трясло, а теперь, в пору холеры, он не мог уже думать ни о чем ином. Халфе, кари и другие служители главной мечети ни разу не удосужились отдать Сармолле читку какой-либо доходной жаназы. Они умышленно не приглашали его на хатым, фидию. Его подсиживали, оставляли в стороне злейшие враги — слепой кари и жирный муэдзин Самурат.

Сами же они за последние две недели изрядно обогатились, причем и не скрывали своего довольства от внезапного дохода, каковой им принесла холера. Слепой кари крыл железом свой дом, вскорости он станет хозяином, как говорят казахи, «дома под зеленым железным шатром». Жирный муэдзин Самурат, всегда ходивший пешком, теперь купил упитанного рыжего коня и выезжал в новой черной таратайке. Сармолла же ничего не заработал на холере — все так же, как и прежде, набрасывал на свою тощую жилистую клячу старое потертое седло. И сбруя была старая, подвязанная, едва держалась на лошади…

Все же сегодня Сармолла был доволен собой. Своей речью во дворе мечети он нанес ненавистным врагам первый удар. Придя домой, он все не переставал ухмыляться, шевеля бровями от удовольствия. «Злосчастные черноликие, я еще не то покажу вам! Разоблачу вас, нечестивцев черноликих, перед честным людом!» — говорил он сам с собой. Сармолла еще долго вертелся в постели, строя новые планы отмщения…

2

Небольшое здание мечети не смогло вместить всех, кто пришел сегодня на пятничный намаз. Многим пришлось стоять во дворе: люди молились, окружив мечеть с обеих сторон. Сармолла стоял на пороге, передавая прихожанам слова имама, который в глубине мечети читал намаз. Красивый голос Сармоллы завораживал своей глубиной и силой, да и выглядел Сармолла сегодня по-особому: на нем была бухарская зеленая чалма, повязанная изящно и тщательно, а длинная борода в вечернем свете казалась золотой. Люди, собравшиеся во дворе плотной толпой, хорошо видели его, высокого и стройного, ясно слышали, как громко и четко произносит он: «Аллах акбар! … Самиголлаху лиман хамиди! … Ассаламугалайкум уарахметолла».

Когда намаз завершился, из мечети во двор вышел жирный муэдзин Самурат с высоко поднятой рукой.

— Люди добрые! Не расходитесь, — произнес он звонким голосом. — В довершение нашего пятничного намаза хазретом будет прочитана хутпа.

Прихожане, до сих пор стоявшие рядами, поспешили опуститься на корточки. Вот, в окружении пожилых послушников, халфе и кариев в чалмах во двор из мечети вышел старый ишан. Он тяжело поднялся на минбер [20], выпрямился во весь рост, видный всем отовсюду, и начал читать своим хриплым, трескучим голосом.

Вот уже пятьдесят лет он читал здесь эту хутпу. Сегодня она не дошла до слуха многих прихожан, впрочем, так бывало и раньше, в зависимости от настроения ишана: иногда он говорил не очень — то внятно, порой бормотал, опустив голову на грудь…

Дело было не только в искусстве красноречия этого человека: хутпа по большей части состояла из арабских слов вперемешку с фарси. Многие люди махаллы были необразованными, полуграмотными казахами, если и знали намаз, то где-то наполовину. Однако это обстоятельство ничуть не смущало ни имама, ни других наставников. Они и не задавались вопросом о том, что говорят с жителями махаллы на совершенно непонятном им языке.

Правда, по традиции к обычной хутпе, читаемой в тысячный раз, было добавлено несколько казахских речений, мысли о насущных делах сегодняшнего дня. Так, холера была названа «напастью, ниспосланной Аллахом своим грешным чадам».

Всемогущий Создатель посылает подобное наказание в каждую эпоху, каждому обществу, когда это общество теряет свои нравственные устои, безмерно богохульствует, не зная предела своим грехам. Именно так написано в книге судеб «Лаухальмахфуз».

Человеку такая беда неподвластна: он не в силах ни вызвать, ни прекратить ее. Она пришла по велению самого Создателя и исчезнет в тот час, когда Он сочтет это нужным. Вот почему разумный мусульманин должен подходить к этой напасти спокойно. Пусть чаще молится, более искренне соблюдает обряды. Нравственно очищается, оказывает милость, добродетель убогим и больным. Пусть каждый человек, прежде чем решиться на неправедный поступок, грех, со страхом подумает о Боге…

— И да не скупится на приношения в мечеть, зекет, не забывает о своем долге! — повысив голос, напомнил хазрет в завершении своей невнятной речи.

В знак окончания молитвы он провел руками по лицу, тоже сделали и окружающие его муллы, тотчас принявшиеся оглаживать раскрытыми ладонями свои лица, давая понять, что службе конец и пора расходиться… Многочисленные же прихожане не очень спешили: казалось, они не вполне насытились хутпой и ждали чего-то еще. Тут, словно в оправдание их помыслов, произошло нечто неожиданное.

Ступая уверенными шагами, выделяясь среди других своей зеленой чалмой, на минбер быстро взошел Сармолла. Он встал на то же самое место, где только что читал хутпу хазрет, и звонким, сильным голосом испросил у прихожан разрешения говорить. Начал, как и подобает, с арабских слов:

— Я айюхал муслимина! — произнес он.

В продолжение своей дальнейшей речи он еще не раз вставлял книжные слова, наверное, для того чтобы никто не забывал, что имеет дела с человеком ученым. Сначала он повторил все то, что было сказано им вчера ночью, перед ястау, затем витиеватым образом развил свои же мысли:

— Оно верно, что каждую напасть, как сейчас сказал хазрет, ниспосылает нам сам великий Аллах. Однако же, наряду с этим, Вершитель и ограждает нас от всяких бед-напастей, спасает всех чад Мухаммеда. Тому свидетельство, как вы сами знаете, сура «Ясин», хвала Аллаху. Там сказано: спасу, если сам побережешься. Поэтому наш Создатель, подвергая нас напасти, предусмотрел снадобье от нее. Эй, люди, ради вашего же блага, хочу подать вам совет! Я являюсь наставником наших детей и считаю своим долгом мусульманина сказать вам как благожелатель. Предостерегитесь! Ради вашего же блага не перестаю просить вас: предостерегайтесь! Но одной предосторожностью не спастись от опасной холеры, сеющей тяжелую болезнь и смерть. Что требуется для предупреждения черной болезни?

Сармолла приумолк, обвел прихожан долгим взглядом, будто своих учеников, проверяя, насколько хорошо они уяснили заданный вопрос. Тут же сам и встал отвечать:

— На заупокойной молитве в доме умершего должно участвовать как можно меньше людей. В дома, откуда выносили покойников, прекратить всяческие хождения. Прекратить также и трапезы по поводу похорон, семидневные, сорокадневные обряды. Не приглашать много мулл, муэдзинов, халфе, послушников на жаназа! Пусть присутствует лишь один служитель — хазрет, халфе без всяких мулл, и чтобы жаназу отправлял один человек. И хатым читал один мулла. Чтобы впредь многочисленные муллы, послушники, муэдзины, кари прекратили свои хождения толпами по домам как умерших от болезней, так и остальных жителей махаллы. Вы прекрасно знаете, что от холеры недавно умерли мулла Жуман, халфе Сахип, послушник Амантай. Многие муллы, сами того не зная, стали невольными переносчиками заразы. Пусть они думают о благе людей, позаботятся о них! С состраданием в душе отнесутся к жителям махаллы! Подумают об инсафе — воздержании, посчитав его за долг мусульманина!

Последующие свои слова Сармолла произнес с особой значительностью, в его глубоком голосе прозвучали заботливые нотки:

— Народ махаллы, единокровные казахи! Пусть дойдут мои наставления до каждого двора. Еще знайте, — не только от себя одного говорю! Благожелатели ваши, пекущиеся о нуждах народных, посылают через меня эти добрые советы. Среди них и самый близкий ваш защитник, просвещенный, уважаемый эфенди. От вероучителей он требует искреннего служения людям, именно он и посоветовал вам предостерегаться так, как говорю я. Этот человек — ваш друг, хорошо известный в народе, знаменитый акын Абай!

Имя Абай прозвучало в тишине ясно, весомо. Голос муллы, произносивший его, выразил великое уважение и благоговение. Придерживая свою золотистую бороду, вдруг засиявшую в лучах яркого солнца, Сармолла с достоинством сошел с минбера.

Это был миг его торжества, он так и представлял себе, что одним махом свалил в кучу всех этих мулл во главе с имамом, — те и повалились наземь, как мешки с воза. Они вдруг почувствовали себя виноватыми перед людьми. Никто из них не осмелился подняться на минбер после Сармоллы, никто не знал, что сказать в ответ ему.

Боле того, как ни снедала их злоба, они не могли выказать ее на людях, отчего досада и ненависть настолько распирали их изнутри, что слепой кари, халфе Шарифжан и прочие готовы были лопнуть. Да и народ неожиданно повел себя так, будто вознамерился подразнить служителей Аллаха. Всем, стоящим возле минбера, были ясно слышны слова расходившихся людей:

— Баракельди, Сармолла!

— Хорошо сказал!

— Его слова — истинная правда.

— Да пошлет Кудай ему удачи!

Все эти высказывания, доносящиеся из толпы, мучительным эхом отзывались в голове каждого из вероучителей — слепого кари и муэдзина Самурата, халфе Шарифжана и остальных. Едва Сармолла сошел с минбера, как двое мулл решительно взяли его под локти и подвели к хазрету. Заметив такое дело, прихожане, уже покидавшие двор, задержались, и вокруг Сармоллы собралось немало людей из числа городских торговцев, несколько человек из степи, а также казахи-горожане.

Были среди них и люди, которые обычно не имели обыкновения хаживать в мечеть, однако на сегодняшний пятничный намаз они пришли с большим интересом. Уже пополудни до всех горожан, караванов, прибывших со степи, завсегдатаев базара дошла прелюбопытная весть о том, что вчера ночью возле мечети бодались меж собой муллы.

Эти люди были в основном городские обыватели, базарные торговцы, приезжие аткаминеры — публика, обычно не проводившая много времени в мечетях. Но, присутствуя в различных раздорах и стычках, горячих словесных схватках на пустом месте, участвуя в порожнем словоблудии, — они были как рыба в воде. Неудивительно, что они бросили всяческие дела, отложили важные поездки, чтобы в свое удовольствие пронаблюдать назревающий скандал. Именно потому не расходились, что пришли в мечеть не по велению души, а за зрелищем, но зрелища как такового и не было: лишь произнесенные с минбера слова… Первые, сказанные имамом в хутпе, лишь угнетали, наводили на безнадежные размышления. Но то, к чему призывал Сармолла, все же порождало какую-то надежду.

Невдалеке от входа в мечеть сидели, поджав ноги, люди степи — двое в тымаках на манер тобыктинцев и еще один с русой бородой. Разговор меж ними шел хоть и вполголоса, но довольно-таки разгоряченный.

— Сейчас послушаем, что скажет Сармолле их главный.

— При народе-то они не злословят, однако наедине друг на друга орут — будь здоров, еще как!

— То-то же, покажут сейчас свое неприкрытое лицо!

— Как я понял, Сармолла заехал местным мулам промеж ног.

— Муэдзин Самурат, слепой кари, коих я знаю, как облупленных, готовы драться с Сармоллой до смерти.

— Наверное! Как же им не горевать, если добыча ускользает из рук?

Тем временем к Сармолле, стоящему напротив хазрета, разом подошли трое — халфе Шарифжан, слепой кари, муэдзин Самурат. Они заговорили с тихим укором, их слова казались вполне приличными, однако сообразительному человеку было ясно, что Сармоллу они сейчас выставляли как закоренелого грешника.

— Сармолла, разве можно так говорить с людьми, столь свободно толковать древние заветы?

— Бедный, необразованный народ и так блуждает в темноте, а ты еще дальше загоняешь его в пучину невежества!

— Неужто жалко прочитать лишний раз молитву хадис аята, посвященную жертвам напасти, молитву, которая звучит в эти дни на устах многих мулл?

Сармолла, казалось, не слышал этих слов, лишь чуть дернул плечом. Под его рыжими усами скрывалась едва заметная улыбка: если он и сердился на мулл, то хорошо это скрывал. Глядя только на хазрета, который также уставился на него снизу вверх, Сармолла повторил лично ему, в сущности, уже раз произнесенные слова:

— То, что я сказал с минбера, это не только мои соображения. Каждый, кто в эти тяжелые дни проникнется людским горем, поймет и одобрит меня. Вот и всем известный Абай-ага придерживается того же самого мнения, а это, согласитесь, личность мудрая, глубоко уважаемая нашим степным и городским народом, теми видными людьми, которые почитают и вас как имама.

Так как Сармолла говорил громко, специально для глуховатого старика, его услышали в толпе. Тут один из аткаминеров, прибывших со степи, вдруг подал свой сердитый голос:

— Ой, молдеке! [21] Что ты все долдонишь: Абай, да Абай? Где ты видел этого Абая?

Сармолла тотчас повернулся и отыскал глазами того, кто столь грубо к нему обратился. Это был коренастый человек с темной бородой и значительным носом, насупленными бровями, кривой на один глаз. На его голове красовался легкий борик из белой мерлушки. Сармолла заметил, что этот степной казах был не один: позади него, явно пришедшие с ним, стояли люди, хорошо знакомые Сармолле — войлочный заводчик Сейсеке, мясник Касен, владелец лавки Жакып, содержатель шерстобитки Сарсен. Все эти городские баи, торговцы, перекупщики-алыпсатары были изысканно одеты и, как правило, имели деревянные дома с зеленой крышей.

Хазрет также заметил этих людей, называемых в махалле почтенными торговцами, понял, что они сопровождают одноглазого, и посмотрел на него с уважением. Шевеля тонкими губами, мелко тряся густой бородой, хазрет, как всегда, не переставал читать молитвы.

Сармолла же увидел, что одноглазый настоятельно ожидает от него ответа, и сказал, обращаясь к нему:

— Вы спрашиваете меня об Абае, мырза? Наверное, вы полагаете, что я просто так произнес это имя. Что ж, отвечу! Да будет вам известно, я хорошо знаком как с творениями Абая, так и лично с акыном. Многие его произведения, например, те, что написаны в форме слов назиданий казахам, я знаю наизусть. Отношусь к Абаю с большим уважением и считаю его одним из самых великих людей нашего времени.

Услышав такие слова, одноглазый почему-то переменился в лице и быстро, горячо заговорил, обращаясь не только к Сармолле, но и ко всем присутствующим:

— Вот и мулла попал под дьявольские чары Абая. Не могу смолчать при виде этого несчастного! Да я живу в той самой среде, знаю Абая с пеленок. Спрашивайте о нем, что угодно, все могу рассказать. Этот Абай не кто иной, как возмутитель степного люда. Сбивает народ с пути предков, с пути ислама, а сам поклоняется русским, словно богам. Это самый что ни на есть смутьян и подстрекатель. Вот мы приехали в город, пришли сюда как правоверные мусульмане, стоим у Божьего храма. И что же? Здешний мулла, которому хотелось бы верить, тоже называет имя Абай! А ведь он даже крестится по-русскому! Хотя бы не оскверняли свой город, байтоллу — святое место, где мы преклоняемся перед Богом. Ты говоришь, молдеке, что даешь умные советы. Но прежде чем приниматься за назидания, не лучше ли тебе просветлить свою голову и прочистить свой рот?

Люди, пришедшие с этим бойким одноглазым стариком, одобрительно засмеялись, им вторили также и кари, муэдзины, стоявшие рядом с Сармоллой. Из толпы послышались возгласы:

— Молодец, Оразеке, аксакал!

— Верно говорит Оразбай. Барекельди!

Сармолла только теперь понял, кто перед ним. Это же Кривой Оразбай, известный тем, что всюду, где только можно, порочит и чернит Абая! Такую хитрую тактику он выбрал, по-видимому, для того чтобы наладить отношения с чиновниками и богачами, которым Абай был как гость в горле. В то же время те, о ком Сармолла был самого лучшего мнения, говорили об Оразбае следующие слова: он враг таких хороших людей, как Абай!

Стало ясно, что Оразбай не только клеветал тут на Абая, но и задел его, Сармоллу, а Сармолла был человеком вспыльчивым, его легко можно было вывести из себя. И если уж начнет словесную схватку, то его никак не остановить, — кто бы перед ним ни был!

— Е, мырза! Да ведь вы и есть тот самый Оразбай! — зловеще проговорил Сармолла, поднимая палец. — Я только что понял! Знаю, наслышан! И о том, чем промышляете и насколько гнусными делами сколотили достояние. Послушайте-ка, что говорил хазрет Абуль-аль-Магри, великий арабский поэт, о таких, как вы:

По следу льва идут, объедками питаясь,
Два хитрых прихвостня: незрячий и хромой —
Ворона и стервятник.

— Что могут дать людям такие Оразбаи, как вы? — продолжал Сармолла, тыча в сторону обидчика пальцем. — Хотите возвысить свое имя, пороча имя другого? И еще хотите при этом выглядеть достойно?

Сказав так, Сармолла побагровел, его желтая борода затряслась… Люди, стоявшие возле Оразбая, молча отступили от него.

— Попридержите язык, молдеке! — воскликнул слепой кари.

— Мулла, что же вы делаете? — присоединился к нему толстый муэдзин Самурат.

— Ведь этот человек — наш гость. Разве можно с ним так? — сказал кто-то из простых горожан, стоявших за спиной Сармоллы.

Но тут же раздались и другие голоса:

— Сармолла прав! Нечего его ругать!

— Этот гость первым задел нашего муллу. Не наседайте на него!

— Ясно, что эфенди Сармолла душой болеет за людей, дает мудрые советы…

Теперь и старому хазрету стало не по себе от всех этих стычек, что начались после хутпы. Тряхнув обеими руками в сторону толпы прихожан, как бы отмахиваясь, он повернулся и пошел прочь. Задвигались и те, кто толпился возле минбера. Вслед за хазретом пошли, окружая его с обеих сторон, Шарифжан, слепой кари, муэдзин Самурат, высокий, чернявый халфе Самат.

Проходя мимо Сармоллы, хазрет подал ему еле заметный знак, дескать, следуй за мной. Пройдя несколько шагов по площади, Сармолла оказался лицом к лицу со стариком. Тот, похоже, был изрядно рассержен. Недовольным голосом заговорил:

— Эфенди Сармолла! Долго я вас слушал, пока, наконец, не понял, кто вы есть. Вы самый настоящий халас! [22] Вы свернули с истинного пути, поэтому и твердите всякие несусветные вещи. Боюсь, ваши намерения не совсем честны. Малгун! [23] — в сердцах воскликнул хазрет, стукнув оземь палкой.

Затем, словно ожидая ответа, он с ненавистью уставился на Сармоллу. У него были холодные, выцветшие глаза без ресниц… Вспыльчивый Сармолла не заставил себя долго ждать.

— Хазрет, вы говорите не свои слова! — сказал он, весь мгновенно побагровев. — Вас натравили на меня! Эти халфе, муэдзин, кари и остальные! Вас окружают коварные, черные люди, настоящие воры и негодяи!

Услышав такое, халфе Шарифжан и слепой кари, наперебой закричали:

— Да ты сам коварный человек!

— Сам негодяй!

— Ты и есть злодей! — подхватил муэдзин Самурат, даже рванувшись к Сармолле с налитыми кровью глазами, будто собираясь ударить его, но тут Сармолла громко закричал:

— Прекратите сквернословить! Иначе я тотчас соберу народ махаллы. Сейчас же на этом месте потребую, чтобы разобрались, кто тут злодей!

Когда поднялось такое, хазрет вдруг неверными шагами молча двинулся вперед, дав понять, что не желает больше слушать. Сармолла догнал его и, шагая рядом, стал кричать ему прямо в ухо. Это был последний, самый сильный ход в его споре: Сармолла знал, что в прошлом у мечети была весьма темная, зловещая тайна…

— Е, и слушать меня не хотите? — вскричал он. — Ну что ж! Тогда перед всем народом махаллы я назову имена настоящих злодеев. Я знаю, кто и как накликал смерть на людей. Тому есть свидетели. Свидетелями будут и живые, и мертвые. Три табыта [24], которые стоят в подвале мечети. И есть три человека, которые стучали по этим табытам! [25]

Хазрет остановился, отшатнувшись, прикрываясь обеими ладонями от Сармоллы.

— Да! — вскричал Сармолла. — Задолго до холеры они все трое сетовали, что, мол, никто не умирает, прекратились заупокойные молитвы, пусты наши карманы… И они стучали по табыту! Вот их-то черные помыслы сегодня и обернулись столь страшной бедой. Кто они, стучавшие по табыту? В какой день, в какой вечер, после какого намаза они стучали по табыту?

Сармолла оглядел всех, стоящих во дворе. Служители Аллаха разом притихли, некоторые тревожно посматривали друг на друга… Сармолла продолжал уверенно:

— Хазрет, это видел не только я, кроме меня — еще пять человек. Желаете, я сейчас же расскажу всем об этом позорище? Вот они стоят: муэдзин Самурат, внешне благопристойный, но в душе злодей, слепой кари, халфе Шарифжан. Вот эти трое! Позвать людей, сказать им? Пусть все узнают об этом позорном деянии мечети!

Последние слова Сармолла произнес так громко, что они зазвенели у старого хазрета в ушах. Он впервые слышал подобное! Если это было правдой… Хазрет не смог и слова вымолвить в ответ: он только и делал, что тряс седой бородой, слабым шепотом бормоча молитвы.

То, что слова Сармоллы правдивы, знали многие среди мулл, особенно это было хорошо известно троим из них. Для муэдзина, кари и халфе эта история может обернуться страшным наказанием, равнозначным сожжению на костре. Хватаясь за воротники, притворяясь потрясенными, они только и могли, что гундосить: «Астапыралла! Субханалла!» Впрочем, вскоре и совсем умолкли, опустив головы, глядя в землю…

На другое утро умер старый отец Жакыпа. Это был первый случай, когда болезнь заглянула в богатый дом — Жакып владел магазином, был одним из самых значительных баев слободы. Что бы там ни говорил Сармолла, другие люди, внимавшие его советам, Жакып решил похоронить отца как полагается, с подобающими обрядами. Ранним утром гонцы сообщили об этом имаму, халфе, муэдзинам нижней мечети, а также близким, друзьям и торговцам, что были с Жакыпом в одной упряжке.

Домочадцы готовились к приему гостей. Во всех шести комнатах двухэтажного дома с зеленой крышей расстелили дастарханы, вдоль стен уложили свернутые корпе. Во дворе стояли большие казаны, где томился плов и на медленном огне варилось мясо. В каждой комнате тускло поблескивали медные тазы, болтались на сквозняке полотенца для рук. Всюду сновали джигиты, прислуга, приказчик и секретарь. Ожидалось большое собрание людей…

Однако, несмотря на столь тщательную подготовку, похороны вышли невзрачными, словно проводы сиротки. К величайшему удивлению Жакыпа, на жаназу пришли лишь служители двух мечетей в чалмах, да с десяток торговцев. Все собравшиеся заняли одну небольшую комнату в первом этаже. Остальные комнаты так и остались пустыми…

Так, в ожидании — может, кто еще и придет, имамы и сам Жакып долго просидели в этой комнате. Со двора доносились голоса: там собрались попрошайки — слепые, хромые, убогие, каковых в обычные дни и на порог не пускали… Прошел час, затем — другой, на исходе была субботняя похоронная пора. Было ясно, что больше никто не придет. В невольной спешке в самый знойный полдень снесли покойного на мусульманский погост.

Возвратившись в дом, приступили к поминальной трапезе. Тут-то впервые и заговорили, и весь разговор вращался вокруг того, что многим не давало покоя со вчерашнего дня…

Войлочник Сейсеке, мясник Касен, сопровождавшие вчера Оразбая в мечеть, были особенно обозлены на Сармоллу. Подле них сидели их давние приспешники — Корабай и Отарбай. Эти двое сами были люди не бедные, мелкие лавочники, имеющие некоторое состояние, но по давней привычке, в надежде на какие-то подачки, так и смотрели богатым баям в рот, ловили каждое их слово. Главным же достоинством Корабая и Отарбая были их крепкие руки и толстые камчи. Если правильно натаскать этих людей, науськивая их на кого-либо, то они могли жестоко, без всяких лишних вопросов, расправиться с неугодными для их богатых баев…

Вот и сейчас, во время заупокойной, Сейсеке и Касен с превеликим огорчением, как бы в упрек, обвинили горожан в том, что они оставили беззащитного Жакыпа одного в столь трудный для него час. А все из-за чего? Да из-за «пакостей, которые вчера распустил Сармолла!» Так, слово за слово коварные баи принялись натравливать Корабая и Отарбая на Сармоллу.

Спустя какое-то время эти двое уже совершенно ненавидели Сармоллу, хотя сами и не были вчера в мечети, и не слышали, о чем он говорил.

— Сармолла — виновник всех наших бед! — с собачьей злобой заключил Корабай.

— Угомонят ли его когда-нибудь? — вторил ему Отарбай.

И они заговорили между собой, словно бы и вправду кипятясь за униженную честь Жакыпа. Войлочник Сейсеке, мясник Касен не стали вмешиваться в разговор. Они сидели, сложив руки на животах, молча кивая в знак одобрения. Дело, похоже, было сделано, двое известных мордоворотов, падких на расправы в темных углах, были заведены до предела. Все это понимали, и даже хазрет, который также хранил молчание, лишь подавил зевок кулаком. Только халфе, кари, муэдзин, которые в последние дни просто тряслись от злости при имени Сармоллы, продолжали проклинать его вслух:

— Этот Сармолла еще немало людей собьет с праведного пути!

— И как можно так себя вести в дни великого бедствия?

— Такого человека может остановить только одно — проклятие!

— Точно! Анафема имамов, хазретов, да и всего мусульманского люда.

Последние слова, окрашенные особой злостью, муэдзин Самурат запустил с неким скрытым намерением. Дело в том, что ему казалось мало поселить вражду к Сармолле в сердце своего имама. Здесь же сидел имам нижней мечети Коныркожа. Пока он хранил глубокое молчание, слушал, но Самурат был уверен, что и его удастся перетянуть на свою сторону.

Все это не нравилось Жакыпу, хозяину дома и сыну, чей отец был только что похоронен. Он сидел молча, глядел мрачно на этих людей, которым ему придется сегодня выдать фидию, подаяние от дома усопшего. Хотя в душе он и злился на Сармоллу за сегодняшнее свое унижение, просто готов был растерзать его, однако весь свой гнев он оставил на потом. Негоже поддакивать, вести подобные разговоры, обсуждать кого угодно в такой день.

Жакып имел достаточный вес среди прочих баев. Стоило ему несколько раз молча посмотреть по сторонам своими выпученными глазами, как сидевшие за скорбным дастарханом поняли, что дальнейший разговор неуместен. Расходясь, муллы лишь шепотом произносили Сармолле свои баддуга… [26]

Прошла неделя, холера была неукротима и беспощадна, смерть ходила из дома в дом, забирая жизни людей, и таких домов становилось все больше. Теперь люди уже были научены: с каждым днем все меньше гостей посещало жаназу, хатымы, семидневки, а если и собирались, всегда возникал один и тот же разговор — о стычке в мечети, происшедшей после хутпы в прошлую пятницу.

Все только и говорили, что о раздоре между Сармоллой и остальными муллами — на базаре и в питейных заведениях, в лодках при переправе через Урал, на той и на этой стороне.

Говорили о том, что Сармолла выступил перед народом, в чем-то обливая главного имама мечети, старого ишана. Слухи были довольно туманны, поскольку их распространяли сами муллы и баи, бывшие с ними заодно. Мол, Сармолла вел некие опасные проповеди, распускал весьма спорные назидания среди казахов, которые и без того плохо разбираются в вопросах веры.

В то же время поползли встречные слухи, из народа, которые дошли до ушей имамов, халфе, кари, муэдзинов всех семи мечетей по ту сторону реки — о том, что теперь темный невежественный люд стал избегать жаназы и даже трупы своих близких прячут от священнослужителей! Вскоре пошли разговоры, что, дескать, старый ишан предал Сармоллу баддуге…

Абай сидел за книгой в доме Кумаша, время было раньше пополудни, когда на пороге его комнаты появился долговязый джигит-подросток с глазами, полными слез. Это был Жумаш — старший сын Дамежан. Мать послала его сообщить о том, что сегодня утром от холеры умер глава их семьи.

Абай уже не раз бывал в домах обездоленных людей, что жили по соседству с двухэтажным домом Кумаша в головном жатаке, — бедняка лодочника, дровосека, водовоза. Всем пришлось выразить соболезнование по умершим родственникам. Теперь он пришел к Дамежан…

Женщина не переставала плакать, подняв навстречу Абаю голову с заплаканным лицом, красоту которого не могло испортить даже такое горе. Абай обнял ее, успокаивая и утешая. Умер не только Жабикен, но и ближайший сосед — Жабайхан. Абай заглянул и в этот очаг, соболезнуя сыну покойного, подростку Бидабаю.

С тех пор как Абай приехал в город, холера разыгрались пуще прежнего, унося одну жизнь за другой, и тяжко было у него на душе. Он хорошо знал соседей Дамежан, и сегодня она поведала ему о том, что многих скосила болезнь. Нищий, обездоленный люд! Как ему бороться с этой напастью? После смерти тихого, кроткого сапожника Сакыпа, которого Абай хорошо знал, осталось шестеро сирот и вдова-жена, несчастная Камар. Чтобы накормить детей, расторопная Камар пошла работать на мойке шерсти, вскоре там заразилась и умерла, проклиная и всю свою мучительную жизнь, и весь этот жестокий мир. А по другую сторону от дома Дамежан неустанно плакала о единственном десятилетнем сыне бедная мать, исхудавшая, похожая на бледный призрак…

Дровосек Тусип был также соседом Дамежан. Он нарубил дров в лесу на Полковничьем острове, хотел их снести на базар, чтобы купить какого-нибудь молочного питья для уже заболевшей жены, верной, достойной спутницы жизни, умницы Сатжан. Шел домой, неся в охапке дрова, и упал замертво у своего порога. Умер не от холеры — от разрыва сердца, потому что еще с порога увидел свою мать и жену, лежавших рядышком, а на их лицах отпечатались верные знаки смерти…

Многие теперь говорили о Сармолле, о его словах. Бедные люди, которые жили тяжким трудом: косили траву на острове, рубили дрова — все они теперь перестали приглашать на поминовение имама, кариев. От своих детей Дамежан услышала назидания наставника Сармоллы. Она с плачем рассказала Абаю, что не пригласила мулл мечети на жаназу Жабикена.

Абай согласился с ней, утешил тем, что женщина поступила правильно. Пока он сидел в ее доме, во дворе побывало немало жителей головного жатака: лодочник, сапожник, несколько мастеровых. Все они были согласны с мнением Сармоллы, и Абай еще раз подтвердил его назидания.

Возвращаясь к себе на квартиру из дома Дамежан, Абай все думал и думал об умерших людях, которых хорошо знал. Казалось, он видит саму смерть, смерть каждого в отдельности и всех вместе — сапожника Сакыпа, вдовы Камар, дровосека Тусипа… И не только смерть этих людей, но и тяжелые судьбы их, смертью закончившиеся — скорбная их участь, беспросветная жизнь…

И она продолжается — горькая жизнь их детей, плач и стенания матерей и отцов… Только представив, что будет в домах покойных потом, когда их сородичи продолжат жить, беззащитные, голодные, крайне обездоленные, Абай вдруг почувствовал боль в сердце. Не в силах даже вздохнуть, судорожно ловя воздух, он оперся на столб какого-то забора… Воздуху не хватало, хотя день был свежим, прохладным, по пустой улице гулял ветер.

Едва Абай вернулся в дом Кумаша, как во дворе послышался скрип колес. Это прибыл со степи Абиш — сын, чей приезд ожидался со дня на день вот уже две недели. С ним, конечно же, была Магыш, которую совсем недавно он назвал своей женой. Она была настолько смущена, что осталась стоять за дверью, когда Абиш в своей новенькой военной форме, широко улыбаясь, вошел в комнату к отцу. Абай заволновался, толком и не ответив на приветствие молодого офицера. Сердито взмахнув рукой, ладонью на него, жестом вернул сына обратно за дверь.

— Как можно, Абиш! — вскричал он в притворном негодовании. — Ни тебя как офицера, ни меня как родителя не красит тот прискорбный факт, что твоя молодая жена стоит за дверью. Немедленно зови ее сюда! И тотчас шепни ей, пусть впредь не смущается своего пожилого свекра.

Однако такие слова смутили и самого Абиша: его обветренное лицо загорелось алой краской. Он повернулся, резко, по-военному щелкнув каблуками, и распахнул дверь, за которой стояла красавица Магыш. Все еще робея и опустив голову, она, наконец, вошла в комнату.

Высокая, стройная молодая ногайка — ее облик, казалось, складывался из самых противоречивых черт, но в целом это был на удивление гармоничный образ. Так, большие серые глаза, которые она подняла и тотчас опустила, самым удачным образом сочетались с темными волосами и черными дугами бровей, а дивная форма ее полных розовых губ, сложенных в легкую чарующую улыбку, подчеркивала кротость и беспорочность ее белого, как чистое молоко, лица. Здороваясь с невесткой, Абай ласково назвал ее карагым [27], проявив тем самым нежное родительское чувство.

— Не устала ли в дальней дороге моя Магыш, не выбилась ли из сил? — осторожно спросил Абай, на что Магыш ответила кротко, тихо, что, впрочем, не могло скрыть ее красивого голоса:

— Нет, ага, совсем не устала.

Как ни желал Абай, чтобы его дети остались возле него, он все же считал опасным их пребывание в этой части города. Нельзя было скрывать от них истинного размера бедствия. Сейчас же, не распрягая коней, они как можно быстрее должны отправиться на ту сторону реки, в дом одного образованного человека по имени Данияр, удобный и не особо почитаемый гостями. Абиш тоже знаком с Данияром, и они немедленно поедут туда. Абай заранее принял такое решение.

Когда Баймагамбет вышел во двор, сопровождая Магыш, Абай тронул сына за рукав и задержал его в доме. Глядя вслед стройной невестке, идущей по двору к экипажу, Абай сказал сыну:

— Как ты думаешь, нужны ли ей все эти степные наряды — кимешеки да желеки? [28] Я смотрю, Дильда повязала на Магыш толстый шелковый платок, желая подчеркнуть ее красоту, но в итоге, наоборот, скрыла ее! Нет, степная одежда, я думаю, не подойдет для нее в городе.

Сказав так, Абай с улыбкой посмотрел на сына. Тот поблагодарил его за эти слова легким поклоном. Выходя во двор, Абиш тоже улыбался — был доволен, что отец угадал его собственные мысли…

Радость встречи с сыном и невесткой, конечно, отвлекла Абая от тяжелых дум, немного рассеяла его печаль… Но, едва на улице стихли стук копыт, скрип колес повозки, в которой отъехали молодые, вся тяжесть от разговора с Дамежан, от посещения других соседних домов, встреч с людьми снова навалилась на Абая.

И вновь он слышал скорбные голоса и тяжкие вздохи людей, попавших в объятия беды, горькие стоны и рыдания вдов и сирот. И собственная беспомощность давила его так же, как и стенания, доносящиеся до него из многих домов. Что может он сделать, как помочь умирающим? Все, что он смог, — это передать людям несколько советов через Сармоллу. И, судя по тому, что уже происходило в городе, эти слова не пропали даром. Многие верили Сармолле, и далеко не каждый обвинял его в вероотступничестве.

Одно обстоятельство, о котором сегодня за утренним чаем поведал Абаю хозяин дома, насторожило его. Проводив Абиша, Абай все ходил по комнате из угла в угол, размышляя над словами Кумаша, сказанными со свойственной ему прямотой и чистосердечием.

Оказывается, вчера ночью, будучи в мечети на ястау, Кумаш виделся с муэдзином и халфе. Кроме того, в последние дни на базаре он встречал Сейсеке, Касена, Отарбая. Новости, услышанные от всех этих людей, были тревожны.

— Похоже, муллы и торгаши люто возненавидели Сармоллу, — сказал Кумаш. — Нет слов, как они обозлены! Даже и помыслить не могу, чем все это может обернуться.

Разговор с Кумашем навел Абая на мысль сходить к Павлову, посоветоваться с ним.

Павлов квартировал в русской части слободы, в одноэтажном доме под серой крышей, между пожарной каланчой и больницей. Подойдя к этому дому, Абай заметил, что ставни окон, выходящих на солнечную сторону широкой улицы, прикрыты лишь наполовину. Легкая калитка была хорошо смазана и не скрипела, толкнув ее, Абай оказался во дворе русского дома. Посреди открытого двора стоял высокий колодезный сруб, над ним возвышался деревянный журавель. Далее был птичник, где вереницей ходили куры, гуси, утки. Был здесь и небольшой загон для скота под низким навесом.

Дом, где квартировал Павлов, принадлежал часовщику Савелию, человеку аккуратному и чистоплотному, о чем говорила вся обстановка — от наглухо закрытой бочки с водой в углу прихожей до красных и синих новых кусков мыла, лежавших на жестяных крылышках умывальника.

Все это — и высокий умывальник, крашенный в ярко-синий цвет и казавшийся настоящим произведением искусства, и банный веник, торчащий из-под балки потолка, — говорило о том, что в этом доме живут русские, и живут порядочно.

Всего здесь было четыре комнаты: половину занимал часовщик, в двух других жил Павлов с женой.