Читать бесплатно онлайн книгу  Жара

автор Стефан Баранов

Оглавление

Джизак.

ГЛАВА 1. ЗНОЙ

Сознание возвращалось к Стёпе не рывком, а медленным, мучительным всплытием из сонного небытия. Снился ужас, где небо капало расплавленным металлом, и этот сон был настолько плотным, что, когда он наконец открыл глаза, ещё несколько секунд не мог понять, где реальность, а где продолжение кошмара. А потом понял: реальность была хуже.

Он лежал в луже собственного пота. Простыня под ним отсырела насквозь, влажная ткань тяжело облегала спину, прилипала при малейшем движении. Он попробовал пошевелить рукой — мышцы отозвались тупой, ноющей тяжестью, будто он не спал, а всю ночь таскал мешки с цементом. Воздух в комнате стоял густой и спёртый, как в закупоренной банке: делаешь вдох, а лёгкие наполняются не кислородом, а горячей вонючей ватой, которая оседает где-то в груди и не даёт сделать второй. Стёпа повернул голову к окну, ожидая услышать знакомый ровный гул кондиционера — за полгода этот звук стал для него синонимом ночного покоя, той единственной роскоши, которую позволяла эта страна в разгар лета.

Тишина. Звенящая, абсолютная, нарушаемая только назойливым жужжанием одной-единственной мухи, которая билась о потолок с упорством камикадзе. Кондиционер над окном был мёртв — на дисплее не горел ни один светодиод, ни красный, ни зелёный, ни даже тот тусклый дежурный синий огонёк, обычно светившийся даже в выключенном состоянии. Он не сломался с треском и искрами, не выдал предсмертного хрипа — просто сдался, тихо и окончательно, не выдержав ночной битвы с этим проклятым пеклом.

Стёпа сел на кровати. Встал. Голова закружилась, перед глазами поплыли тёмные пятна. Подождал, пока они растворятся, и посмотрел на термометр за окном — старый ртутный, который мать повесила снаружи, когда поняла, что электронные врут на три-четыре градуса. Столбик застыл на отметке +41. В семь утра. В тени.

— Тёпленько, очень, — выдохнул он шёпотом, и этот шёпот прозвучал хрипло, будто горло пересыпали песком. На стуле висела чистая рубашка. Мать постирала её вечером и оставила сохнуть — обычно за ночь в такую жару ткань высыхала намертво, становилась жёсткой, как накрахмаленная. Сейчас Стёпа коснулся её пальцами и поморщился: материя была влажной, тяжёлой, пропитанной ночной сыростью, которая не испарилась, а впиталась глубже обычного. Он не расстёгивая пуговиц (странная привычка мамы застёгивать рубашку после стирки), натянул её через голову, и рубашка не наделась, а прилипла к плечам и спине, противно облегая тело, как змеиная кожа, которую снимать было неудобно, а носить — невыносимо. Выругался сквозь зубы и двинулся к двери. Каждый шаг давался с трудом — ноги не слушались, двигались медленно, вязко, будто шёл не по полу, а по дну горячего озера.

На кухне было не лучше. Мать стояла у стола и молча разливала по кружкам чай — тёплый, почти горячий. Отец сидел напротив, уставившись в телефон. Палец несколько раз провёл по экрану, пытаясь разблокировать, но экран мигнул и погас.

— Свет опять вырубили, — буркнул он, не поднимая головы. — И сеть не ловит. Вообще. Полный аут.

Голос звучал спокойно, деловито, но Стёпа заметил, как дёрнулась щека — мелькнула та самая судорога, которая появлялась у отца, когда он пытался скрыть раздражение. В последнюю неделю отключения вошли в привычку — свет отключали каждый день, сначала на час, потом на три, потом на полдня. Соседи ругались, вызывали аварийку, кто-то даже писал жалобы в хокимят. Но сегодня это было другим. Сегодня это ощущалось не как временные неудобства, а как последний, предсмертный спазм умирающего организма.

— Чай пей, — сказала мать. Голос был ровным, но в нём слышалась та особая нарочитая спокойность, которую люди включают, когда боятся себе признаться в страхе.

Стёпа взял кружку. Горячая жидкость обожгла горло и разлилась внутри жгучей волной, добавляя к внешнему жару внутренний. Чувствовал, как по спине, груди, лицу ползут новые струйки пота, сливались в потоки, стекали за воротник, оставляя на рубашке тёмные влажные пятна. Сделал несколько глотков, потом отставил кружку — чай не лез, горло отказывалось его пропускать.

— Пойдёшь сегодня в школу? — спросила мать, глядя на него из-под чёлки.

— Каникулы ведь, — буркнул Стёпа.

— Но ты же сам в кружок записался. География. Они же вроде объявили, что сегодня первое занятие...

— Мам. — Стёпа посмотрел на неё. — В такую жару никто не придёт. Ни учителя, ни тем более ученики.

Мать вздохнула и отвернулась к плите. Отец поднялся, подошёл к окну, выглянул наружу. Секунду молчал, потом покачал головой.

— Иди, — сказал он, не оборачиваясь. — Если там никого не будет — сразу обратно. Но сходи. Хотя бы "проветришься".

Стёпа хотел возразить — какое, к чёрту, проветривание, когда на улице, судя по всему, уже не просто жара, а что-то более адски - люто - зловещее. Но промолчал. Бесполезно. Отец всегда так — применял свою любимую технику «выбор без выбора», как обычно: «Ты выучишь уроки до обеда или после?» И выбора на самом деле не было.

Он вышел в коридор, натянул кроссовки. Стельки ещё не просохли после вчерашней стирки — мать мыла их в тазу, потому что стиральная машина тоже стояла мёртвой уже второй день. Стёпа сунул ноги в мокрую, противно липнущую обувь, и это на удивление, было почти приятно, ровно до тех пор, пока не вышел из квартиры.

Лифт само собой не работал. Спускался по лестнице пешком, и с каждым этажом температура росла — чувствовал это кожей, как чувствуешь приближение к костру. На третьем этаже воздух стал другим — не просто горячим, а тягучим, пропитанным запахом подгнивающих мусорных пакетов и вонючих ботинок, выставленных соседями возле дверей. На втором к этому добавился сладковатый, тошнотворный запах перегретой проводки. Когда он открыл дверь подъезда, на него обрушилась стена зноя — настолько плотная, что Стёпа на секунду зажмурился и сделал шаг назад.

Металлическая ручка оказалась обжигающе-горячей. Он дёрнул её через подол майки, натянув ткань на ладонь —этого хватило, чтобы не обжечься. Перехватил ручку поудобнее и вышел наружу. Воздух здесь стоял плотный, дрожащий, он струился над асфальтом призрачными волнами, искажая очертания домов, делая их расплывчатыми, как в некачественном кино. Стёпа сделал вдох, и ему показалось, что он вдохнул не воздух, а раскалённый песок.

Улица выглядела неестественно. Светофор на перекрёстке погас, и на его месте чернел пустой столб с тремя мёртвыми паучиными глазницами. Водители, запертые в железных коробках машин, непрерывно сигналили — гудки сливались в один пронзительный, истеричный вопль, который резал уши. В центре перекрёстка, обливаясь потом так, что белая рубашка прилипла к телу и стала почти прозрачной, метался регулировщик. Свисток звучал беспомощно и тонул в общем гомоне. Слышались крики, ругань на узбекском — хриплые, сорванные голоса, в которых ярость смешивалась с отчаянием.

Машин было мало, и они ползли, как раненые звери. От радиаторов валил густой дрожащий пар. Стёпа видел, как один «Дамас» встал посреди дороги, из-под капота повалил белый дым, а водитель, с красным от напряжения лицом, беспомощно тыкался в смартфон — тот, судя по всему, уже умер так же, как и всё вокруг. Никто не спешил на помощь. У каждого был свой бой — бой с перегревом, который не выигрывали.

Стёпа пошёл, стараясь держаться подальше от дороги. Свернул в проулок, где дома отбрасывали хоть какую-то спасительную тень, но тень эта была обманчивой — воздух под ней оставался таким же убийственно плотным и горячим, просто солнце не слепило глаза. Солнце било не по коже — оно проникало сквозь неё, прогревало кости, выжигало мысли. Шёл, опустив голову, и казалось, что он единственный живой человек на этой планете, а вокруг — только декорации ада.

Стёпа свернул к чайхане. Старый, закопчённый полосатый навес давал хоть какую-то надежду на передышку. Под ним, в "прохладе" (относительной, градусов тридцать пять, но это уже казалось спасением), сидели старики. Обычно они вели неспешные беседы, попивая зелёный чай из цветастых пиал, лица были спокойными и мудрыми. Сейчас сидели сгорбившись, и голоса — раньше ровные и неторопливые — звучали тревожно, почти панически. Они спорили, тыча пальцами в небо, выцветшее до белёсого, будто его выжгли добела, как старую кость.

Один из стариков, самый древний, с лицом, испещрённым морщинами, похожими на высохшее дно реки, медленно поднялся. Движения были тяжёлыми, скованными — он явно чувствовал жару сильнее всех. Не смотрел на небо. Взгляд, мутный и внимательный, прикован к земле. Опустившись на корточки с кряхтением, вонзил костлявые пальцы в потрескавшуюся, раскалённую землю у самого края асфальта. Поднял горсть, посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом, перекатывая сухую, пыльную субстанцию в ладони, будто пробовал на вес. Потом разжал пальцы — и земля тонкой рыжей струйкой потекла обратно, не оставляя на коже ни следа влаги. Только сухой, белый налёт, как пепел.

Старик поднял глаза. В них читался не страх — страх он, видимо, пережил много лет назад. В них читалась уверенность. Уверенность в катастрофе.

— Земля сухая, как пепел, — сказал на своём языке, и голос прозвучал тихо, но Стёпа, не зная всех слов, понял суть. — Даже в самый страшный зной земля помнит о воде. Эта — забыла.

Старик снова посмотрел на свои руки, стряхнул остатки пыли и медленно, опираясь на палку, поднялся.

— Чего он сказал? — спросил Стёпа у соседа, молодого парня, сидевшего рядом.

Тот повернулся, пожал плечами.

— Говорит, что лето кончилось. Что теперь не лето, а жатва. — Парень усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. — Старый, бредит.

Стёпа не ответил. Стоял и смотрел на струйку песка, бегущую сквозь пальцы старика. И в этот момент понял, что слышит. Вернее — что не слышит. Цикад. Их оглушительный, пронзительный стрекот, этот звуковой фон узбекского лета, который всегда раздражал, который ненавидел в первые дни, а потом привык, — его не было. Ни звука. Ни единого. Только тишина, мёртвая и звенящая, нарушаемая отдалённым гулом моторов, гудками, руганью и голосами стариков.

— Цикады… — прошептал он.

Парень переглянулся со стариком.

— Ты прав, — сказал старик, глядя на Стёпу с каким-то новым, почти уважительным интересом. — Даже они ушли.

Стёпа прислонился к стене. Она была раскалённой, обжигающей, но не чувствовал этого — внутри нарастал холод. Тот самый холод, который бывает перед худшим. Понял это внезапно, отчётливо, со всей ясностью, которая даётся только в момент, когда мир вокруг меняется бесповоротно. Это была не просто жара. Это было нечто иное. Что-то сломалось — не в технике, не в погоде. В самом мире. В его механизме. В том невидимом порядке, который держал всё вместе.

И самое страшное: он, четырнадцатилетний парень с далёкой зелёной родины, понял это раньше всех.

Бежать было бесполезно. Бег разгонял горячую кровь, заставлял сердце выстукивать в висках отчаянную дробь. Стёпа выработал свою тактику — короткие перебежки от одного островка тени к другому. Пять шагов под палящим солнцем, обжигающим макушку даже через волосы, — и рывок под раскидистый тутовник. Ещё пять — к стене гаража, потом под козырёк магазина. Здесь, в тени, можно сделать несколько жадных, коротких вдохов. Воздух и тут горячий, но хотя бы не смертоносный.

В эти короткие передышки, когда он стоял, прислонившись лбом к нагретой штукатурке, накрывало. Не мыслями — видениями. Яркими, как вспышки, и такими болезненными, что щемило под сердцем.

Перед ним возникал не палящий асфальт Джизака. Трава. Густая, изумрудная, холодная от утренней росы. Бежал по ней босиком, и влажные свежескошенные отцом травинки щекотали подошвы — не пыль, а роса, настоящая, живая вода, которая остаётся на траве до полудня. Дача. Небольшая, уютная, с резными наличниками, которые отец сам вырезал по выходным. За ней — берёзовая роща. Белые стволы, как свечи, уходили в небо, а кроны переплетались, создавая живой, вечно шелестящий зелёный шатёр. Солнечные лучи пробивались сквозь листву редкими золотистыми столбами, в которых танцевали комары и мошки — мелкие, едва заметные. И прохладно. Прохладно! Он вспоминал это физическое ощущение — лёгкий озноб на коже, мурашки, бегущие по рукам от ветерка. Сейчас отдал бы всё за этот озноб.

Отец заказал экскаватор и выкопал на участке дачи пруд. Не для красоты, не для рыболовства, а «для души», как он говорил. Запустил туда карасей, линя и ещё каких-то мальков, привезённых с соседнего озера. Стёпа помнил, как они сидели на самодельном мостике с очень старыми удочками (где папа их нашёл, осталось загадкой), сделанными из бамбука. Тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев, кваканьем лягушек и всплеском рыбы. Прохладная влага подымалась от воды, пахла тиной и дикой мятой, росшей у самого берега. Помнил бронзовый бок карася, бьющегося на крючке — отец тогда сказал, что он бронзовый, потому что вода у них железная, мутная от торфа. Помнил гордое лицо отца, когда он снимал рыбу. А после — шашлык из лаваша с сыром сулугуни, который заворачивали и жарили на углях, пока сыр не плавился и не начинал подтекать через края. Помидорка внутри, горячая и сладкая. Дымок от мангала, смешивавшийся с вечерней прохладой и запахом скошенной травы и берёзовой листвы.

Друзья. Мухин и Заяц. Стёпа почти забыл их лица, но помнил смех — звонкий, мальчишеский, он разносился по лесу и возвращался эхом от берёзовых стволов. Игра в войнушку, когда можно спрятаться за любым деревом, залечь в высокой траве и ждать, пока враг пройдёт мимо. А после — разгорячённые, мокрые от пота, но не от жары, а от беготни, садились на крыльцо, и мать выносила холодный квас в большой кружке. Белорусский, «Лидский», с хлебным духом и кислинкой, от которого кололо язык , но который тек по пересохшему горлу живительной прохладой, разливаясь по всему телу облегчением.

Зачем уехали от этого? Зачем променяли берёзовую прохладу и рыбалку на этот выжженный пыльный ад, умиравший у него на глазах?

В голове, как заезженная пластинка, крутился тот разговор. Родители за ужином, полгода назад. Отец говорил тихо, но с огоньком в глазах, которого Стёпа раньше не видел — «интересный проект», «там нужны такие специалисты», «мы попробуем, всего на год». Мать кивала, но в её глазах Стёпа прочитал тревогу, которую старалась скрыть. «Перспективы», «хорошие условия», «Стёпа, тебе там будет полезно, новый язык, новая культура». Он не слушал. Злился, хлопнул дверью, ушёл к себе. Ему было плевать на перспективы. У него был лес, друзья, школа, в которой его знали все — и он знал всех. А теперь он чужак в городе, где даже воздух враждебный.

Отец был гением. Стёпа знал это — не просто сыновья гордость, а факт. Отец мог починить всё, что сломано, мог объяснить такое, что учителя в школе разводили руками. Но сейчас, глядя на мёртвый светофор и водителей, оравших друг на друга в бессильной ярости, Стёпа понял: отец не мог просчитать это. Никто не мог.

Он оттолкнулся от стены и сделал ещё один рывок. Ноги были ватными, в ушах звенело, и всплывший из уголков памяти вкус кваса во рту сменился привкусом меди и пыли. Воспоминания были сладким ядом — не помогали, лишь острее показывали весь ужас происходящего. Он медленно шёл по аду, неся в себе память о рае, и это воспоминание было тяжелее любой жары.

Перед ним, наконец, показалась школа. Серое, унылое здание с большими стеклопакетами, которые тускло отражали выцветшее небо. В обычный день здание школы навевало тоску, сейчас казалось спасительным убежищем. Стёпа прибавил шагу — насколько позволяло тело, — подошёл к алюминиевой двери и толкнул её. Внутри было темно. И тихо.

— Есть кто? — крикнул, и голос прозвучал глухо в пустом коридоре.

Никто не ответил.

Холл встретил Стёпу тяжёлым, спёртым воздухом, который, казалось, застоялся здесь ещё с прошлого учебного года. На улице было невыносимо, но внутри оказалось немногим лучше — та же жара, только без солнца, безветренная, с примесью запахов пыли, старого линолеума и того особого тяжёлого школьного духа, который в обычные дни казался привычным, а сейчас давил на горло. Где-то из глубин здания потянуло вонючим подростковым потом и влажной тканью из раздевалки спортзала — так пахло всегда, только Стёпа раньше не обращал на это внимание.

Стёпа сразу направился к кулеру. Белая пластиковая коробка стояла у стены, одинокая и, как ему казалось, последняя надежда. Он нажал кнопку, и из горлышка с трудом полилась тонкая струйка воды. Откровенно тёплая — резервуар давно не остывал, потому что охладитель кулера сдох, кондиционер в холле тоже сдох, как и все остальные. Стёпа сделал несколько глотков прямо из горлышка принесённой пластиковой бутылки, потом набрал полный рот, подержал и проглотил. Привкус пластика и нагретой до температуры тела воды осел на языке противным, химическим осадком. Но вода есть вода. Он допил остатки до дна, вытер губы тыльной стороной ладони и только тогда заметил охранника.

Дядя Шавкат сидел на своём посту у входа. В мокрой рубашке, которая прилипла к груди и плечам так, что сквозь ткань угадывались очертания его пуза. Он снял свою серую форменную кепку и теперь вытирал ею лицо — пот градом катился по лбу, щекам, собирался в капли на кончике носа и падал на стол. Кепка давно уже была мокрой насквозь и только размазывала влагу по коже, но дядя Шавкат продолжал машинальное движение, будто это могло помочь.

— Здравствуйте, Шакат Ака, — сказал Стёпа.

Охранник поднял глаза. Взгляд был тяжёлым, уставшим.

— Ассалому алейкум. Пришёл? — голос хрипел. — Зачем пришёл? Никого нет.

— Меня мама отправила. Сказала, география. Нужно быть.

Дядя Шавкат махнул рукой куда-то в сторону коридоров.

— Иди, иди. Там, говорят, учительница пришла. Одна, на всю школу? делать ей нечего... — Он снова вытер лицо кепкой и бросил её на стол. — Только толку? Температура, как в тандыре.

Стёпа двинулся по коридору. Классы стояли пустые — через открытые настежь двери он видел ряды пустых парт, мёртвые экраны интерактивных досок, стулья, задвинутые под столы. Кое-где окна были распахнуты настежь — кто-то пытался поймать хоть какой-то ветерок, создать подобие сквозняка. Но ветра не было. Был только зной, медленно вползающий в помещения через открытые проёмы, смешивающийся с душным внутренним воздухом и делающий его ещё более тяжёлым и негодным для дыхания.

На втором этаже, в кабинете географии, Стёпа нашёл Мираджу Умидовну. Она сидела за учительским столом, обмахиваясь сложенной тетрадью. Маленькая, сухонькая женщина лет пятидесяти, которая обычно была собранной и строгой — сейчас выглядела растерянной. Её лёгкое летнее платье промокло на спине и под мышками, волосы, всегда уложенные в аккуратный пучок, выбились и прилипли к вискам.

— Степан? — она подняла голову, когда он вошёл. — Ты пришёл. Хорошо. Молодец.

Он посмотрел на аудиторию. В классе сидело пятеро — тонкая горстка, размазанная по рядам. Все мокрые, все с красными лицами, все сидят как можно дальше друг от друга, чтобы не создавать лишнего тепла. За окнами — пустой двор, выцветшее небо, ни звука, только редкие гудки машин.

— А остальные? — спросил Стёпа, опускаясь на первую парту.

Мираджа Умидовна пожала плечами. Движение вышло усталым, почти безразличным.

— Остальные дома. Кому-то родители не разрешили выходить. Кто-то сам не захотел. — Она поправила очки и посмотрела на немногочисленных учеников. — Ладно. Будем заниматься с теми, кто есть.

Она поднялась, подошла к карте — старой, пожелтевшей, висевшей рядом с интерактивной доской, которая давно погасла и теперь была просто чёрным зеркалом. Указка в руке дрожала, когда она поднесла её к Евразии.

— Глобальное потепление, — сказала она, и голос звучал устало, почти обречённо. — Процесс, который, согласно последним данным, растянут на столетия. Медленное таяние ледников, постепенный рост уровня мирового океана...

Она говорила, и Стёпа слушал вполуха. Смотрел на карту, на голубые пятна океанов, на зелёные массивы лесов — там, где на самом деле сейчас была пустыня. Всё это казалось неправильным. Не сегодня.

— …влияние парниковых газов и антропогенного фактора, — продолжала Мираджа Умидовна. — Однако природа обладает механизмами саморегуляции. Если дать ей время...

И тут снаружи, откуда-то со стороны трансформаторной будки — Стёпа знал это место, маленький бетонный ящик за забором, который постоянно гудел, — раздался звук. Глухой, мощный, как если бы кто-то ударил кувалдой по пустой бочке. ХЛОПОК. Здание дрогнуло едва заметно, но этого было достаточно. Свет в кабинете — тот немногий, который ещё теплился благодаря старому генератору, — мигнул раз, второй и погас окончательно. Интерактивная доска, уже мёртвая, теперь стала просто зеркалом, в котором отражались их лица: испуганные, мокрые, с широкими глазами.

Тишина. Секунда. Другая.

Потом Мираджа Умидовна медленно опустила указку и повернулась к окну. Сделала шаг, другой, выглянула наружу. Стёпа встал следом. Остальные тоже поднялись, кто-то шёпотом спросил «что это было?», но никто не ответил.

Сквозь распахнутое окно, с улицы, доносился звук. Нестройный, мощный, нарастающий гомон. Тысячи голосов — птичьих, беспорядочных, истеричных.

Стёпа высунулся по пояс в окно и поднял голову.

Небо было выцветшее, белёсое, как старая кость. По нему, с востока на север, летели птицы. Много птиц. Так много, что они закрывали небо не стаей — рекой. Сплошным движущимся потоком, в котором невозможно было различить отдельных особей. Аисты, цапли, утки, мелкие пичуги — все вместе, сбившись в паническую беспорядочную массу. Они кричали — резко, отрывисто, отчаянно. Их крики сливались в один сплошной звук, который нарастал и нарастал, заполняя собой всё пространство.

Они летели не на юг. Летели на север. Туда, где, по идее, должна была оставаться прохлада. В Сибирь.

Стёпа смотрел и не мог оторваться. Пот заливал глаза, но он не моргал. Где-то внутри — там, где обычно находится голос разума, — стучала одна мысль: это неправильно. Птицы не летят на север в разгар лета. Они не сбиваются в такие стаи. Они не кричат так. Это сбилось не что-то одно. Сбился инстинкт природы.

— Что это? — спросила какая-то девочка с задней парты. Голос был тонким, срывающимся.

Мираджа Умидовна не ответила. Она стояла у окна, сжимая указку в руке, и смотрела на птичий поток так, как смотрят на то, чему нет объяснения. Потом медленно закрыла рот, который приоткрылся от удивления, и сказала:

— Урок окончен. Идите домой.

Её голос был ровным, но в нём появилась та самая нарочитая спокойность, которую Стёпа уже слышал утром от матери. Только теперь он понял: это не спокойствие. Это страх, который прикрыли стеклом, чтобы никто не заметил.

Никто даже не сказал ни слова. Все молча разом поднялись, схватили рюкзаки, рванули к выходу, не дожидаясь повторного приказа. Стёпа задержался на секунду — посмотрел на доску, на её чёрную пустоту, на своё отражение — бледное, мокрое, с вытаращенными глазами. Он выглядел так, будто сам только что прилетел с этими птицами.

Коридор был пуст. Все побежали по домам, топоча по линолеуму. Стёпа дошёл до холла, остановился у кулера. Белая коробка стояла на месте, но он знал, что внутри почти пусто. Всё равно нажал кнопку — подождал, пока ничего не польётся.

Дядя Шавкат сидел на том же месте, только теперь без кепки. Он смотрел в окно, на выцветшее небо, и его лицо было серым.

— Видел? — спросил он, не оборачиваясь.

— Видел, — ответил Стёпа.

Охранник кивнул и больше ничего не сказал.

Стёпа подошёл к туалету. Дверь была приоткрыта. Он толкнул её плечом и шагнул внутрь, но тут же отшатнулся, зажимая нос и рот. Вонь ударила в лицо — удушающая, едкая смесь непромытых унитазов, застоявшейся канализации и ещё чего-то сладковато-гнилостного, что заставило его желудок подкатить к горлу. Без воды насосы не работали. Всё, что накопилось за последние дни, осталось внутри, прогретое жарой до состояния вонючей кашицы с пузырями.

Он выскочил обратно, едва не блюя. Дышал ртом, судорожно, покачиваясь. В глазах потемнело на секунду.

— Воды нет, — выдавил он. — Нигде.

Дядя Шавкат посмотрел на него и покачал головой. Тяжело, медленно.

— Птицы, — сказал он. — Они знают. Всегда знают. — Помолчал, добавил: — Раньше, говорят, так перед войной было. Птицы улетали.

Стёпа стоял в холле, привалившись к стене, и думал только об одном: домой. К родителям. Сейчас это была единственная ясная мысль, единственное направление, которое имело смысл.

Он оттолкнулся от стены и пошёл к выходу. Алюминиевая дверь открылась наружу, и на него снова обрушилась жара — плотная, обжигающая, злая. Птичий поток на небе уже почти растаял вдали, на севере, оставив за собой чистое выцветшее небо, которое казалось ещё более чужим, чем раньше.

Стёпа шагнул в зной и пошёл, низко опустив голову. В бутылке, которую он держал в руке, оставалось несколько глотков тёплой воды. Он берёг их — на самый крайний случай. Пока ещё не настал момент, но он знал: этот момент приближается.

Стёпа вышел за школьную ограду и сразу понял: за те полтора часа, что он провёл в школе, мир успел измениться. Не так, как меняется погода к вечеру. Не так, как меняется настроение у людей. А так, как меняется лицо у человека, которому только что сообщили смертельный диагноз — всё ещё то же лицо, но глаза уже другие.

Утро было плохим. Теперь стало хуже.

Он двинулся привычным маршрутом — мимо старого тутовника, мимо гаража, под козырёк магазина. Но тени уже не было такой глубокой — солнце поднялось выше и теперь било почти отвесно, превращая каждый островок прохлады в узкую, бесполезную полоску. Стёпа шёл быстро, насколько позволяло тело, и через несколько минут услышал шум. Голоса. Много голосов. Крики, ругань, звон бьющегося стекла.

Он остановился за углом, выглянул.

Магазин «OSAYO» — небольшой, с синей вывеской и пластиковыми стеллажами у входа, где обычно стояли холодильники с напитками и мороженым. Стёпа часто забегал сюда после школы за колой или соком, когда в кармане заводилась мелочь. Теперь магазин выглядел иначе.

Стеклянные витрины холодильников были разбиты — в одной зияла дыра с острыми краями, вторая превратилась в паутину трещин, которые расходились от центрального удара. Внутри было пусто. Всё, что лежало на полках, исчезло. Двери магазина — закалённое стекло в алюминиевой раме — были выбиты, и через проём Стёпа видел тёмный, разгромленный зал. Полки валялись на полу, коробки были распотрошены, их содержимое — пачки с соком, пластиковые бутылки, консервы — исчезло.

Вокруг магазина толпились люди. Человек пятнадцать, не меньше. В основном мужчины, но были и женщины. Все мокрые, красные, злые. Они выносили из разбитого магазина то, что ещё оставалось, и грузили в подъехавшие машины. Рядом стоял старый «Дамас» с открытым багажником, набитый пластиковыми канистрами с водой — Стёпа видел этикетку «Bonaqua» на одной из них. Чуть дальше два мужика сгружали ящики с консервами в кузов «Жигуля», причём делали это так, будто ящики весили тонну — руки тряслись от напряжения и жары.

Хозяин магазина, полный мужчина в расстёгнутой рубахе, стоял посреди этого хаоса. Лицо его было красным, пот заливал глаза, и он вытирал его рукавом — белая ткань стала серой от грязи и пота. Губа была разбита — из неё сочилась тонкая струйка крови, смешанная со слюной. Он хватал одного из мародёров за руку, пытаясь оттащить от прилавка, но тот, коренастый парень в майке-алкоголичке — чёрной, с пятнами и вытянутым воротом, — грубо оттолкнул его. Хозяин споткнулся о порог и упал спиной на раскалённый асфальт. Ударился головой о бордюр — глухо, с неприятным звуком.

— Sizlar ham odamsizlar! — крикнул он, поднимаясь на локтях. — Nima qilyapsizlar? To‘xtang!

Стёпа не знал узбекского хорошо, но слова «odamsizlar» — «не люди» — он понял. Понял и интонацию. Отчаяние, смешанное с яростью. И абсолютное бессилие.

Никто не подошёл помочь. Никто даже не обернулся. Мужчины продолжали грузить товар, женщины стояли с сумками, набитыми банками и пачками лапши, и молча смотрели в сторону. Один из них, пожилой, в выцветшей тюбетейке, подошёл к хозяину, наклонился, что-то сказал. Стёпа не расслышал слов, но увидел, как старик покачал головой и протянул руку. Хозяин взял её, поднялся, вытер губу тыльной стороной ладони. Кровь размазалась по коже, оставив красный след.

Громила в майке-алкоголичке уже тащил к машине последнюю упаковку воды. Стёпа заметил, как он сплюнул на асфальт — вязкая, белая слюна, и почти сразу испарилась, оставив тёмное пятно, которое через минуту исчезло.

Стёпа стоял за углом, прижавшись к стене, и не мог оторвать взгляд. Бутылка с тёплой водой в руке казалась сейчас и сокровищем, и проклятием. Он рефлекторно сжал её сильнее — пластик хрустнул, и вода поднялась к горлышку. Он не пил. Берег.

Он смотрел, как мужчины загружают последнее, как хозяин магазина сидит на бордюре, опустив голову, и как никто из тех, кто только что грабил его, даже не взглянул в его сторону. В их глазах читалось что-то похожее на оправдание. «Нам тоже нужно», «У нас дети», «Так надо». Но вслух никто не говорил ни слова. Только хриплое дыхание, только звук тяжёлых шагов по раскалённому асфальту.

Машины загудели, дёрнулись и поехали. «Дамас» ушёл первым, из его выхлопной трубы валил густой чёрный дым. Старый жёлтый «Жигуль» — следом, подпрыгивая на выбоинах. За ними потянулись люди с сумками — кто-то на велосипеде, кто-то пешком, прижимая к груди пакеты.

Хозяин остался один. Сидел на бордюре, смотрел на разбитый магазин, на пустые холодильники, на осколки стекла, которые блестели на солнце, и плакал. Из губы всё ещё сочилась кровь — он вытер её ещё раз, потом достал из кармана телефон, посмотрел на экран, что-то нажал. Бесполезно — сети не было. Стёпа видел это по его лицу: надежда сменилась пониманием, понимание — тупой, безысходной пустотой.

Стёпа хотел подойти, сказать что-то. Спросить, нужна ли помощь. Но ноги не слушались. Они хотели одного — бежать. Домой. Потому что снаружи уже была не просто жара. Снаружи начинался хаос, и этот хаос полз к его дому, к его родителям, к нему самому.

Он развернулся и пошёл. Быстро, насколько позволяли ноги. Прошёл мимо чайханы — старики исчезли. Только остывшие пиалы стояли на столах, и две мухи роились над ними. Прошёл мимо перекрёстка — регулировщика уже не было, и машины стояли, брошенные, с открытыми дверями. Иномарка с паром, идущим из-под капота, была покинута хозяином — водитель исчез, оставив дверцу открытой. Рядом валялся смартфон, разбитый, с треснувшим экраном.

Стёпа не останавливался. Он перешёл дорогу, не глядя по сторонам, — машин не было. Только пустые коробки, только брошенные вещи, только мусор, поднимаемый редкими порывами ветра — такого горячего, что он обжигал кожу.

Дома, в подъезде, он остановился. Сердце колотилось так, что он слышал его в ушах. Привалился к стене, сделал несколько глубоких вдохов — воздух в подъезде был спёртым, но хотя бы без марева и слепящего солнца. Закрыл глаза на секунду. Перед глазами был хозяин магазина — разбитая губа, кровь, слёзы и взгляд, в котором не было ни злости, ни обиды. Только пустота.

Он поднялся на свой 5 этаж, открыл дверь. Мать стояла у окна, отец — в коридоре с телефоном в руке. Они повернулись к нему одновременно.

— Света нет, — сказал отец. — Телефон садится.

— Я видел, — выдохнул Стёпа. — Магазин разнесли. «OSAYO». Воду тащили, консервы.

Мать закрыла лицо руками. Отец медленно опустил телефон, положил на прихожую.

— Я думал, это не случится так быстро, — сказал он тихо. — Я думал, у нас есть день, два...

— Что случится? — спросил Стёпа. Голос его сорвался. — Что происходит, пап?

Отец посмотрел на него. В его глазах Стёпа увидел то же, что у хозяина магазина, только прикрытое плотнее. Броня трещала.

— Не знаю, — признался отец. Впервые в жизни он сказал «не знаю» и не добавил «но я разберусь». — Я просто не знаю.

Приговор

Свет появился ближе к вечеру — неожиданно, без предупреждения, будто кто-то щёлкнул тумблером где-то в недрах обесточенного города. Люстра под потолком зажглась мигающим ж