Читать бесплатно онлайн книгу  Анатомия тишины

автор Илья Хлебнов

Оглавление

АНАТОМИЯ ТИШИНЫ

Сборник повестей и рассказов

ВСЁ ЕЩЁ ЖДУТ

рассказ

Иосиф — старый мастер-часовщик. Три месяца после смерти жены Раи. В платяном шкафу он находит деревянную шкатулку — в ней тетрадь, которую Рая вела сорок лет тайно. Записи о чужих людях и чужих часах, которые проходили через мастерскую. И о них самих.

Глава 1. Тишина

В мастерской пахло машинным маслом и старым деревом. Так было всегда — Иосиф давно перестал это замечать. Он замечал другое: с некоторых пор в мастерской стало тише. Не тише в смысле звуков, звуки остались те же — тиканье на полке, скрип табурета, тонкий звон пинцета о стекло. Тише в каком-то другом смысле, который он не умел назвать.

Он работал. Принёс часы — карманные, серебряные, с монограммой на крышке. Положил на замшу, открыл. Внутри всё было покрыто пылью и чем-то похожим на обиду — так бывает с вещами, которые долго не трогали. Иосиф надел лупу и склонился над верстаком.

Раньше в этот момент из-за перегородки доносилось что-нибудь — шорох бумаги, негромкий голос, иногда смех. Рая разговаривала с клиентами долго, обстоятельно, как будто у неё было время на всё. Иосиф не прислушивался, он думал о пружинах. Теперь перегородка была там же. Стол был там же. Квитанционная книжка лежала там, где Рая её оставила, — с закладкой на августовской странице. Иосиф завёл себе другую, дешёвую, в клетку. Писал в неё сам — неровно, с нажимом, буквы слишком крупные для граф.

В дверь постучали.

— Открыто, — сказал он, не поднимая головы.

Вошла женщина лет пятидесяти, в пальто, с сумкой на сгибе локтя. Остановилась у порога — видно, ждала, что её как-то встретят. Иосиф не встретил. Он вынимал из механизма ось и держал её на кончике пинцета, как будто это был единственный важный предмет в комнате.

— Добрый день, — сказала женщина.

— День добрый.

— Мне сказали, вы чините старые часы.

— Чиню.

Она подошла к верстаку и положила перед ним часы — наручные, женские, с потёртым браслетом. Иосиф покосился, не убирая лупы.

— Что с ними?

— Стоят. Уже два года.

— Оставьте. Позвоните через неделю.

Женщина помялась. Иосиф понял, что она хочет что-то добавить — объяснить, чьи они, почему важны, почему именно два года. Раньше Рая уже спрашивала бы. Рая умела спрашивать так, что люди отвечали охотно, почти с облегчением.

Иосиф взял бланк и написал номер заказа.

— Имя?

Женщина назвала. Он записал, оторвал квитанцию, протянул через верстак. Женщина взяла её, подождала ещё секунду и вышла. Дверь закрылась. Иосиф посмотрел на оставленные часы. Потом на дверь. Потом снова взял пинцет.

За окном была зима — не настоящая ещё, ноябрьская, без снега. Серая, как промокашка. Свет в мастерской стоял неподвижно, и в нём плавала пыль, медленно, как будто тоже никуда не торопилась. На полке тикали семь пар часов, оставленных на хранение или в ожидании запчастей. Иосиф слышал их всегда — по отдельности, каждые своим голосом. Это был не шум. Это было что-то вроде присутствия.

Он работал до темноты. Закрыл мастерскую, поднялся по узкой лестнице наверх, в квартиру, разогрел суп из кастрюли, поел стоя у плиты.

Лёг. Лежал и смотрел в потолок, пока не заснул — быстро, без сновидений, как человек, который очень устал, хотя весь день почти не двигался.

Глава 2. Шкатулка

Вещи Раи он не трогал два месяца. Не потому что не мог. Просто каждый раз, когда он подходил к платяному шкафу, оказывалось, что есть что-то более срочное — заказ, который нужно закончить, чайник, который закипел, звонок, на который надо ответить. Иосиф был честным человеком и понимал, что это неправда. Но продолжал так делать.

В воскресенье срочных дел не нашлось. Он открыл шкаф в десять утра, при дневном свете, как будто это что-то меняло. Внутри висели её платья — четыре, он знал их наизусть, хотя никогда специально не запоминал. Пахло лавандой и чем-то ещё, чем-то, что он не сумел бы описать, но узнал бы из тысячи запахов. Он постоял секунду, потом начал складывать. Работал методично, как всегда. Платья — в стопку, шарфы — отдельно. На верхней полке лежали коробки из-под обуви с документами, которые он отложил до другого раза, и зимняя шаль, которую Рая не успела надеть в этом году. В глубине, за шалью, стояла шкатулка. Деревянная, тёмная, с простой застёжкой. Иосиф не видел её раньше — или видел, но не замечал. Он взял её в руки. Лёгкая. Внутри что-то смещалось при наклоне — бумага, не что-то твёрдое.

Он отнёс шкатулку на кухонный стол и сел. Застёжка открылась легко — не заперто, просто закрыто. Внутри лежала тетрадь — обычная, в клетку, с мягкой обложкой, каких продавали в любом канцелярском. Иосиф открыл её на первой странице.

Дата — ноябрь, девяносто четвёртый год. Её почерк, аккуратный, немного наклонённый вправо. Несколько строк, потом — пробел. Потом снова дата, другой год. И снова несколько строк. Не письма, не записки ему, что-то другое. Он перелистал несколько страниц, не читая — просто чтобы понять объём. Тетрадь была заполнена примерно до половины. Последняя запись — без даты, совсем короткая, в самом низу страницы.

Иосиф закрыл тетрадь. Сидел и смотрел на шкатулку. За окном кто-то во дворе завёл машину, прогрел и уехал. Батарея щёлкнула и затихла. Иосиф накрыл шкатулку крышкой, задвинул застёжку и отнёс на подоконник в спальне — туда, где стояли её немногие вещи, которые он не решился убрать.

Три дня он не подходил к окну с той стороны. На четвёртый день — уже вечером, уже без всякого решения, просто проходя мимо — он взял шкатулку, снова отнёс на кухню и открыл. Достал тетрадь, открыл на первой странице, развернул. Почерк был тот же. Несколько строк, не больше. Он прочитал, потом перечитал. Долго держал тетрадь в руках. Потом аккуратно закрыл её, положил обратно в шкатулку и закрыл крышку.

Встал, налил воды и выпил стоя у раковины, глядя в тёмное стекло. Завтра, подумал он. Завтра прочитаю остальное. Но это была неправда, и он это знал.

Глава 3. Первые записки

Он начал читать на следующий вечер — не с начала, с середины. Так иногда делают с книгами, которых боятся. Запись была короткая:

Март, 1998. Мужчина, лет сорок пять. Принёс часы с гравировкой на крышке — женское имя, Тамара. Пока Иосиф смотрел механизм, сказал мне, что уходит от жены. Сегодня. Часы починят через три дня, но он сказал, что заберёт их потом — не сразу. Я не спросила почему. Наверное, он сам не знал.

Иосиф поднял глаза от тетради. Посмотрел в окно — за стеклом была темнота и размытый фонарь.

Мужчину он не помнил. Или помнил — смутно, как помнят лицо в очереди. Часы с гравировкой — таких было много. Тамара. Он попробовал вспомнить почерк букв, угол резца, глубину линии. Ничего не поднималось. Рая помнила.

Он перелистнул назад, к самому началу.

Ноябрь, 1994. Молодая женщина, совсем молодая — может, двадцать два, двадцать три. Принесла часы в бумажном пакете, держала как что-то хрупкое. Сказала, что несла их в роддом как талисман, но не успела — началось раньше, чем ждали. Всё хорошо, сказала она, мальчик. Часы стояли уже три года, она хотела, чтобы они шли — к его рождению. Иосиф починил их за день. Она забрала и сказала спасибо так, будто это было что-то большее, чем спасибо.

Иосиф помнил эту женщину. Не лицо — руки. Она держала пакет двумя руками, снизу, как держат что-то, что может выпасть. Он не знал про роддом. Он знал только, что часы стояли давно и пружина была несложная. Рая знала остальное.

Он читал медленно, с паузами. Записи были короткие — три, четыре предложения, иногда меньше. Рая не объясняла и не рассуждала. Она просто записывала: кто пришёл, что сказал, что стояло за этим — если она понимала. Иногда в конце была одна фраза, как будто для себя. Иногда не было ничего.

Иосиф дочитал до середины тетради и закрыл её. Сидел за кухонным столом, положив руки на обложку. В мастерской под ним тихо тикали чужие часы — он слышал их даже здесь, сквозь пол. Семь голосов, каждый своим темпом. Сорок лет, подумал он. Сорок лет рядом. Он смотрел в другую сторону. Он думал о пружинах.

Глава 4. Мальчик

Запись была без числа. Только год — девяносто седьмой — и время: утро.

Мальчик, лет двенадцать. Пришёл один. Принёс часы в носовом платке — завязал узлом, как узелок с едой. Мужские, большие, ему явно велики были даже в руках. Попросил выгравировать имя. Своё. Иосиф спросил — на крышке или на задней стенке. Мальчик сказал: чтобы было видно только когда снимаешь. Я спросила потом, когда Иосиф ушёл обедать: чьи часы? Он сказал — папины. Я спросила: папа знает? Он помолчал и сказал: папа уехал. Я не стала спрашивать больше. Он забрал часы в тот же день, надел прямо у прилавка — они болтались у него на запястье. Ушёл не оглядываясь.

Иосиф отложил тетрадь. Мальчика он помнил. Это было странно — он почти никогда не запоминал детей, они редко приходили одни. Но этого помнил. Маленькое серьёзное лицо, узелок из платка. И то, как он назвал имя для гравировки — чётко, по буквам, как будто боялся, что не так запишут.

Иосиф тогда подумал: странный заказ. Гравировать своё имя на чужих часах. Он не спросил. Рая спросила.

Он встал, подошёл к окну. Двор был пустой, мокрый, под фонарём блестела лужа. Иосиф смотрел на неё и думал о том, как мальчик надевал часы — неловко, застёжка наверняка не на ту дырку, слишком свободно. И всё равно надел. И ушёл так, как уходят, когда сделали что-то важное и не хотят, чтобы это видели.

Папа уехал. Иосиф не знал, что это значило. Уехал насовсем или на время. Уехал сам или его попросили. Мальчик не сказал, и Рая не стала спрашивать больше — она умела останавливаться в нужном месте. Иосиф этого не умел. Впрочем, он и не начинал. Он попробовал вспомнить имя — то, что выгравировал. Буквы на задней стенке, мелкие, ровные. Он всегда старался делать ровно, даже на детских заказах. Имя не всплывало. Осталось только ощущение — что буквы были короткие, три или четыре.

Может, Лёва, подумал он. Или Миша. Или совсем другое, и он просто придумывает.

Он вернулся к столу, открыл тетрадь на следующей странице. Потом закрыл, посмотрел на обложку — простая, серая, без надписей. Рая не подписала. Как будто не собиралась прятать, но и не собиралась показывать. Просто писала. Иосиф долго сидел так, не открывая.

За окном прошёл кто-то с собакой — голоса не было слышно, только цоканье когтей по асфальту, быстрое и деловитое. Потом тишина. Он думал о мальчике, который ушёл не оглядываясь. И о том, что есть вещи, которые человек делает молча — не потому что не хочет говорить, а потому что ещё не знает, как это называется.