Читать бесплатно онлайн книгу автора  В полутьме. Провинциальный детектив

Юрий Кунов

Оглавление

Глава I

Летом Валентина Васильевна Рыбакова любила спозаранку прийти на реку и в одиночестве побродить по пустынному пляжу. На берегу Лигани, наслаждаясь не слишком испохабленной людьми природой, она чувствовала себя счастливой. Бывало, утренний моцион растягивался у нее на час с лишним, и тогда ей требовалось приложить изрядное усилие, чтобы выйти из состояния едва ли не райского блаженства и заставить себя снова включиться в человеческую круговерть. Но чаще ее прогулка заканчивалась минут через сорок — сорок пять, ибо в самом начале восьмого на пляже появлялись юные купальщики и своими воплями мгновенно разрушали иллюзию первобытного покоя. Уносившиеся в небо крики они обыкновенно перемежали радостным матом, отчего возвращение в цивилизованное общество делалось для Валентины Васильевны особенно неприятным, хотя по образованию она и не была филологом. Закончив с красным дипломом педагогический институт, она всю жизнь самоотверженно преподавала детям алгебру и геометрию.

Сегодня ей повезло: часы показывали двадцать пять минут восьмого, а пляж по-прежнему оставался пуст. Можно считать, день начался неплохо, подумала бывший завуч средней школы города Бирючинска, смывая у кромки берега налипший на ноги песок. Поскольку к пятидесяти семи годам ни единого волоска на ее ногах так и не появилось, прохладная поутру речная вода уносила песчинки без особого труда. Оказавшись в реке, они медленно погружались на дно, находя покой среди несметного числа таких же песчинок, и одному Богу было известно, как долго этот покой продлится — несколько минут или столетия.

На плоском, размером почти с тележное колесо, обломке серого гранита Валентина Васильевна обула мокасины и, осторожно сойдя на песок, поднялась по отлогому склону к росшему посередине пляжа ивовому кусту, на одной из веток которого висела ее гавайка.

Яркая разноцветная рубашка — вся в парусниках, пляшущих туземцах и кокосовых пальмах — навевала мысли об океанских просторах и экзотических островах. С одного из таких кусочков суши в Индийском океане и привез три года назад эту сорочку в подарок Валентине Васильевне ее любимый зять.

— Спереть на местном пляже сей заграничный прикид незаметно не получится, — распаковывая чемодан и посмеиваясь, сказал он тогда. — Яркая вещь. А если ее все-таки утащат, то ходить в ней по Бирючинску будет практически невозможно — эксклюзивная модель.

Потянувшись за рубашкой, женщина чуть подалась вперед и задела бедром одну из нижних ветвей ивового куста. Листья защекотали ей кожу. Они были совсем теплыми.

Днем температура наверняка перевалит за тридцать, рассудила Валентина Васильевна, чувствуя, как солнце все сильнее пригревает и ее голые плечи.

Сняв гавайку с похожего на вздернутый большой палец сучка, Рыбакова накинула ее поверх еще влажного купальника и протянула руку за разложенным на ветках полотенцем.

— А я думала, что буду первой! — раздался вдруг совсем неподалеку задорный женский возглас.

Напористое восклицание, если и лишало драматическое контральто приятности, то не более чем на одну десятую. В нем не улавливалось ни пронзительных ноток высокомерной стервозности, ни тягучих вибраций психопатической сексуальности. В общем, это был голос молодой, довольно раскованной, но при этом милой женщины.

Через секунду Рыбакова поняла, что голос ей знаком. Сворачивая полотенце, она попыталась вспомнить, где и когда слышала эти жизнерадостные интонации. И, кажется, слышала не один раз. После небольшой паузы до ее ушей долетело вежливо-веселое:

— Здравствуйте, Валентина Васильевна!

Теперь стоять спиной было уже неприлично. Рыбакова повернула голову налево и слегка прищурилась. К пляжу через прибрежную рощицу шла Олеся Соловьева, продавщица из магазина хозяйственных товаров. На голове у нее красовалась лимонного цвета шляпа с гигантскими полями, а великолепные формы молодой женщины были задрапированы в длинный, скорее всего из искусственного шелка, яркий халат с драконами. Законченность Олесиному пляжному ансамблю придавали огромные солнцезащитные очки овальной формы.

— Доброе утро, — поздоровалась Рыбакова. — Окунуться пришли?

— Не-е-е, — осторожно ступая по песку, помотала головой Олеся. — Я всю эту неделю выходная, так что до вечера здесь пробуду. И завтра тоже, и послезавтра. Короче, оттянусь по полной.

Рыбакова только сейчас обратила внимание на объемистый полиэтиленовый пакет в руке у Олеси. Весил он, наверное, прилично — крупная молодая женщина шла чуть изогнувшись. И от этого ее античная фигура выглядела еще пикантнее.

Подойдя к кусту, Олеся опустила пакет на белесый песок и, немного наклонив, прислонила его к раскидистым нижним веткам. Концы стеблей изогнулись, но вес пакета выдержали.

На отливающим золотом боку пакета, Валентина Васильевна прочитала, что нет в мире города краше Парижа. Надпись была сделана по-английски. Причудливые белые буквы казались опасными тропическими насекомыми, рассевшимися по черно-серому контуру собора Парижской Богоматери.

Олеся, выпрямив спину, вздохнула и вытянула в трубочку карминовые губы:

— Уф-ф-ф…

Потом добавила по-английски:

— Вери гут, бэби.

Произношение у Олеси было чисто русским, мягким и напевным. Но женщину это вряд ли волновало. В Турции и Египте абсолютно весь гостиничный персонал, скорее всего, ее отлично понимал.

— Олеся, вы, случайно его не из Франции тащили? — поинтересовалась Рыбакова, указав на огромный пакет, и улыбнулась.

— А? Пакет? Не-е-е. Это мне в Стамбуле на базаре «мохнатики» подарили. Наташка секси, Наташка секси… Я в нем из Турции в прошлом году девчонкам подарки везла. Офигенно прочный.

Приподнявшись на цыпочках и широко раскинув руки, Олеся потянулась.

— Мамочки, красотища кругом какая!

Поправив солнцезащитные очки и сбросив сланцы, она, грациозно покачивая бедрами, направилась к реке. Растопыренные лапы драконов плавно заскользили вверх-вниз по крутым Олесиным ягодицам. Казалось, что грозные мифические существа нежно ласкают упругую женскую плоть. При этом каждый шаг продавщицы сопровождался дразнящим шелестом шелка.

Чуть приподняв полы халата, Олеся по щиколотки зашла в реку.

— Не супер, но сойдет, — констатировала она, очевидно, имея в виду температуру воды.

Молодая женщина по-хозяйски оглядела русло реки. Возможно, именно таким взором все адмиралы мира окидывают перед дальним походом океанские просторы, выводя свой флот из гавани, подумала Валентина Васильевна.

Выбравшись на берег, Олеся достала из пакета скатанный коврик для фитнеса и привычно, одним движением, расстелила розовый прямоугольник на мелком белесом песке.

— К счастью, я всегда загораю быстро и ровненько, — не без гордости сообщила она, развязывая поясок халата. — Так что уже через недельку стану, как пишут в книжках, аппетитной мулаткой.

— Молодые люди вас и так своим вниманием не обделяют, — заметила опять с улыбкой Рыбакова. — Да и джентльмены в возрасте тоже, можно сказать, прохода вам не дают. И приезжие, и местные.

— Валентина Васильевна, мужчин много не бывает. — Олеся произнесла этот неоднозначный бабий лозунг буднично и просто, без сексуального пафоса. — Чем шире ассортимент, тем больше шансов приобрести что-то стоящее. Все по науке. Маркетинг называется.

— Вам виднее, — ответила Рыбакова. — Раз наука утверждает…

Впрочем, если исходить из того, что Олесе уже давно перевалило за тридцать, а нормального мужа у нее до сих пор не было ни разу, то ее подход никак нельзя было считать научным.

Уловив в тоне собеседницы иронию, Олеся взялась за дужку очков и опустила их почти на кончик носа. Лукаво взглянув на Рыбакову из-под густо накрашенных ресниц, она уточнила:

— Нет, пролеты и у меня случались. Я ведь тоже живой человек. Но это не такие крутые обломы, как у большинства наших девчонок.

Поправив очки, она наклонилась над пакетом и достала оттуда пластиковую бутылочку с водой. Рыбакову это удивило. Почему-то она была уверена, что Олеся запаслась перед походом на пляж какой-нибудь приторной газировкой адской расцветки. Видимо, пропаганда здорового образа жизни и в России начинала потихоньку приносить свои плоды.

— Вон Машка Гурова, моя сменщица, — Олеся открутила синюю пластиковую пробку и сделала несколько глотков воды, — Джульетту все из себя строила. А потом кто-то из пустоголовых подружек надоумил ее за романтикой в Турцию податься. Офигеть!.. Турки ее там так отджульетили…

— А что случилось?

— Эти сладенькие ее до самого педикюра обчистили. Мало того, что она их там целую неделю, наверное, по-всякому ублажала, так она же за все еще и платила, блин! Ну, все эти покатушки на аквабайках, рестораны со свечами, нырялки всякие… В общем, голяк получился полный. И с любовью пролетела, и с деньгами…

— Сколько же их там у нее было?

— Денежек? Нормально было. Тысячу с лишним баксов она с собой брала. На машину собирала.

— Нет. Этих… Ромео. Я так поняла, что…

— А! Двое. По-моему, Мехмет и Юнус. Развели ее как последнюю лохушку. — Олеся покачала головой. — Надо же было такое учудить, блин. Позорняк полный. Ох, и овца-а-а… Что еще тут скажешь?.. А я со своего первого мужчины — только вам по секрету — целых три тысячи баксов поимела. Не, я никогда не продавалась, вы ничего такого не подумайте. У меня с мужчинами все всегда было только по любви. В отличие от некоторых. Просто надо знать в кого влюбляться. Мой Ромео мне сам предложил материальное возмещение, когда мы через полтора года с ним расстались. … Как я рыдала! Повеситься была готова. … Первая любовь все-таки самая-самая. Ничего эти мужики не понимают… — Олеся вздохнула. — Между прочим, я те денежки не профукала. Открыла потом на них в надежном банке валютный счет. И он у меня растет после каждой неудачи в личной жизни. В общем, если с любовью не везет, то хоть помру в достатке.

Валентина Васильевна попыталась про себя разобраться, что же понимает под любовью продавщица самого большого в Бирючинском районе хозмага. Наверное, это был некий умственный конструкт из идей вульгарного европейского феминизма, поз индийской «Камасутры» и расхожих штампов российских мелодрам и ток-шоу. Вроде завтрака в постель и лепестков роз в ванной.

Рыбакова знала о восьми официальных неудачах Олеси Эдуардовны Соловьевой в личной жизни, и, что характерно, каждый ее последующий муж был состоятельнее предыдущего. Если бурная, полная высокой романтики, личная жизнь Олеси не утихнет еще лет пятнадцать, подумала Валентина Васильевна, то к пенсии у нее действительно может появиться солидный валютный счет в надежном банке. Но все же никак нельзя было исключать и того, что Олеся, в конце концов, пойдет другим путем, путем Марии-Магдалины. То есть, посты, молитвы, куличи. Это так свойственно пожилым русским женщинам с неоднозначным прошлым.

Спрятав бутылочку, Олеся повесила халат на одну из кем-то обломанных веток и, подняв на лоб очки, снова полезла в пакет.

Угадать предмет, который она собиралась оттуда извлечь, было легче легкого. Что для женщины в активном поиске имеет не только прикладное, но и сакральное значение? Правильно, макияж или, если хотите, мейкап.

С цветом косметички Валентина Васильевна тоже не промахнулась. Сумочка и вправду оказалась розовой и, само собой, усыпанной стразами.

Красилась Олеся очень долго и тщательно. Нанеся помаду — результат получился впечатляющим, и, убрав косметику, она принялась осматривать себя со всех сторон. Было непонятно: она просто любуется своим роскошным телом или пытается выявить в нем какие-либо изъяны.

— Так, а что там у нас ниже пояса?..

Вероятно, оставшись довольной тем, как выглядит ее зона бикини, Олеся подняла голову и мило улыбнулась.

— Валентина Васильевна, вы не поверите, но с недавних пор меня наш гусак начал обхаживать. Что он во мне нашел, ума не приложу? Как только выйду во двор, он из-за сетки так и рвется ко мне, так и рвется. А если зайду в птичий загон водички в миску налить или там корму задать, то он вокруг меня начинает такие круги описывать, что страшно становится. Боюсь, он меня изнасилует когда-нибудь.

Олеся засмеялась. Резкий контраст между белыми зубками и кроваво-красными губами молодой женщины, наверное, будоражил воображение мужчин и заставлял их мысли течь в определенном направлении. Не в том, разумеется, в котором они побежали у Рыбаковой. У нее сразу же вынырнули из памяти образы кинематографических вампиров и маньяков-людоедов.

Сняв шляпу и пристроив ее между ветками, Олеся улеглась на коврик и забросила руки за голову. У нее были очень красивые подмышки. Без намека на щетину и раздражение.

— Самое интересное, — продолжила Олеся, улыбнувшись, — он… ну, гусак наш, больше ни на кого так не реагирует. В смысле, из женщин. И подруги ко мне приходят — у меня их близких штук пять, и соседки к матери регулярно забегают… Ноль эмоций. Кто-то может подумать, что он по мне с ума сходит, потому что я его кормлю по три раза на день. Так нет же. Я, может, раз в неделю, а то и реже, в птичник заглядываю. Связи никакой абсолютно. Гусей обычно или мамка, или отец кормят. — Олеся вытащила одну руку из-за головы и опустила очки со лба на нос. Потом снова закинула руку за голову. — А если его погулять выпустить, он тогда за мной по двору как привязанный таскаться начинает. Шагу сделать свободно не могу. Еще и ревнует меня, засранец. Позавчера Николаша Корытин вечерком за мной заехал на своем джипе, так гусак наш на него, словно бешеный набросился. Еле-еле отец его отогнал. Граблями минут пять охаживал стервеца. Лезет и все. Прямо никакого сладу.

В голосе молодой женщины Рыбакова уловила одобрительные нотки. Неадекватный гусак был явно ей по сердцу.

Олеся протяжно вздохнула.

— Он на меня так смотрит, так смотрит… Прямо Ди Каприо. Ни один мужик с тех пор как у меня сиськи выросли, не глядел на меня с таким обожанием. Может, мне за гусака замуж выйти? А, Валентина Васильевна?.. Я читала, что у других народов можно и за камень замуж выйти, и за дерево… У него глаза голубые-голубые. Стройный, лапки оранжевые… Перышко к перышку… Красавчик.

Рыбакова, одернув рукава гавайки, заметила с легкой укоризной:

— Олеся, у него же ни оклада приличного, ни доходов от бизнеса…

— Да, зарплаты у него никакой… Жалко. А то бы я с ним замутила. — Олеся весело рассмеялась. — Между прочим, про оклады и чиновников. Я сюда через Садовый переулок шла, потом свернула на Школьную. Гляжу, а возле дома бабы Нюры машин пять легковых стоят и менты там крутятся. Полицейские, в смысле… Хотела мимо пройти, а Славик Попов меня увидел и из машины рукой машет. … Придурок полный. … Он в прокуратуре работает. Что мне было делать? Пацанчик нужный. Я подошла. Он из машины вылез, потом, как обычно, меня ниже талии помацал, жвачкой угостил, ну, и все такое… Потом стал мне про свою мужественную профессию плести, про маньяков там всяких, которых развелось видимо-невидимо, про убийц… — Олеся широко зевнула. — Он сказал, что бабу Нюру грохнули…

— Что?..

Рыбакова замерла.

— Попов сказал, что бабу Нюру убили, — повторила Олеся. — Кровищи, сказал, натекло на полу… Еле от него отвязалась. Он любит девчонкам про всякую уголовную жуть рассказывать. Крутого мэна из себя строит. … Ее по башке хрустальной вазой долбанули.

— Вазой? Ничего себе. … Когда?.. Сегодня?

— Не знаю. Нашли сегодня.

Олеся замолчала и уже через секунду, пригревшись на солнышке, по-детски засопела.

Баба Нюра, Анна Архиповна Цаплина, о смерти которой кратко, но живописно поведала Олеся, была известной на весь Бирючинск гадалкой. Креативные горожане называли ее экстрасенсом. Гадала старушка, в основном, на картах, но и сны умела трактовать, и по руке читала. Клиентуру имела обширную, даже кое-кто из жен районного начальства тайком к ней наведывался. Предсказывала она с осторожностью, безудержного полета фантазии не допускала, поэтому особых скандалов с клиентками у нее никогда не возникало, хотя занималась она своим ремеслом уже не менее четверти века.

«Как же такое могло произойти? — крутился в голове у Рыбаковой вопрос, пока она сворачивала полотенце. — Это что-то невообразимое».

— Жалко бабульку, — вздохнула Олеся.

— Да, жалко. — Рыбакова забросила на плечо сложенное по длине полотенце. — Олеся, извините, мне уже пора — дела. Всего хорошего. И поберегитесь, пожалуйста, а не то сгорите на таком солнце.

— Не-не, — сонно пробормотала молодая женщина. — Все в порядке, я на кассе… До свидания, Валентина Васильна…

Рыбакова заспешила по протоптанной через луг дорожке к дому. Она хотела сегодня немного поработать в саду, пока солнце не начало припекать по-настоящему. Толку от работы на жаре бывает мало, а сил и здоровья отнимает много.

«Забота о своем здоровье — долг каждого пенсионера, — подумала она не без иронии. — Особенно, когда у тебя дома из родни только кошка, пусть и совершеннолетняя».

Валентина Васильевна шла через луг и обдумывала услышанную на пляже печальную новость. Цаплину она знала много лет — раньше та работала в книжном магазине, а Валентина Васильевна, в отличие от большинства бирючинцев, заглядывала туда частенько. Там они и познакомились. Божьим одуванчиком старушка не была, но и старой ведьмой ее тоже никто не называл. Во всяком случае, Рыбакова такого никогда не слышала.

В последнее время у Цаплиной начали побаливать ноги — ей перевалило за восемьдесят, и Валентина Васильевна по ее просьбе стала иногда приносить ей продукты из супермаркета. Наверняка она была не единственной, кто так или иначе помогал старушке справляться с хозяйственными хлопотами. А значит, гостей у нее с недавних пор стало бывать еще больше, чем раньше. И вот результат.

«Все могло начаться как банальное ограбление, — размышляла на ходу Валентина Васильевна. — Немало ведь людей знало, что деньжата у бабуси водятся, и что живет она одна. … Может, кто-то из местных забулдыг на ее кошелек позарился? Работающим мужикам она иногда тысячу-другую одалживала до получки. Кто-то из них мог придти, увидеть пачку купюр в слабых старушечьих руках, его черт и попутал. … Скорее всего, убивать ее он и не собирался. Просто находясь под градусом, силы не рассчитал. … Да, жалко Архиповну. Лет пять она наверняка еще прожила бы, а то и больше. Сердце у нее было крепенькое. … Кто же это мог с ней сотворить такое?»

Рыбакова вышла на проселочную дорогу и остановилась. Порыв ветерка слегка шевельнул ветви старой березы, росшей на участке у Портновых — их дом стоял на береговом склоне и смотрел окнами прямо на Лигань. Почему-то пахнуло не природными ароматами, а подсыхающей масляной краской. Валентина Васильевна поморщилась и скользнула взглядом вдоль штакетника, что огораживал портновский участок, потом посмотрела вниз. Пятна зеленой краски на земле уже слегка припорошило пылью.

«Вчера вечером штакетник покрасили, — сделала она вывод. — В тот же цвет, что и раньше был, а то заметила бы сразу. … Может, к Сечкиной Людмиле наведаться? Она частенько к бабе Нюре заглядывала. Расспросить ее как следует… Нет, опять я не в свои дела лезу. Что за натура такая?!.. Или все-таки сходить?»

Сомнения мучили Рыбакову недолго. Это было не в ее пионерском характере. Уже через секунду она тряхнула светло-русым каре и снова зашагала по дороге к дому — так и так сначала ей следовало переодеться. Сечкина жила почти в центре города, а появляться там в купальнике было бы не комильфо. Хотя многие отдыхающие и фланировали по Бирючинску в плавках и бикини. Включая и тех, кому в общественных местах даже коленки свои показывать не стоило. Рано или поздно местные органы власти, конечно, пресекут подобное поведение. Разумеется, дав ему сначала беспощадную оценку с точки зрения морали.

«Интересно, — подумала Валентина Васильевна, бросив взгляд на направлявшуюся на пляж свиноподобную женщину в раздельном купальнике, — бодипозитив — это проявление эстетической недоразвитости или все-таки разновидность психического расстройства?.. Скорее всего, у кого как. … Да, наверняка у всех по-разному».

Едва Валентина Васильевна открыла дверь дома, как кошка Люся выскочила в коридор и уставилась на хозяйку голубыми глазами. Взгляд у нее был, наверное, не менее выразительный, чем у Олесиного гусака. Правда, следует отметить, что сексуального подтекста он не имел — Люся была стерилизована.

— Заскучала или проголодалась? — присев на корточки, участливо спросила Валентина Васильевна. — Пошли, проверим твою большую миску.

Выпрямившись, Рыбакова переобулась в домашние тапочки и шагнула к туалету. Открыв дверь, она посмотрела вниз, в правый угол, где располагалась Люськина столовая. Белая фаянсовая мисочка была почти пуста.

— Да, еды маловато. Сейчас добавим.

Она сняла с полки металлическую коробку с кормом и, набрав полную ладонь гранул, нагнулась и сыпанула их в мисочку. Та весело и мелодично зазвенела.

— Теперь можешь быть спокойна — запасы пополнены, — сказала Валентина Васильевна, отрывая от рулона туалетной бумаги небольшую полоску, чтобы вытереть руки.

Люся проскользнула в туалет. Она проверяла, правду говорит хозяйка или нет. Этот ритуал был для нее характерен еще с ранних лет. Хотя никто и никогда в этом доме ее не обманывал.

— Убедились, милая барышня? — наклонившись, спросила ее Рыбакова.

Кошка подняла голову и, глядя хозяйке в глаза, коротко мяукнула.

— Это что, моя красавица, благодарность?

Люся, не отводя взгляда, снова мяукнула.

— Мало?

Люся опустила голову и отвернулась.

— Ясно.

Валентина Васильевна добавила в миску еще немного гранул. Кошка обнюхала образовавшуюся на фаянсе разноцветную аппетитную горку и начала есть.

— Вредина.

Люся, уверенная в полной своей правоте, замечание хозяйки проигнорировала.

Пройдя на кухню и поставив на плиту чайник, Рыбакова достала из нагрудного кармана гавайки мобильник и послала вызов Людмиле Сечкиной. Учительница младших классов и по совместительству подруга Валентины Васильевны долго не отзывалась на звонок. Наверное, никак не могла найти свой телефон. За ней такое водилось.

— Алло, алло! Кто это? — раздалось, наконец, в трубке.

— Здравствуй, Люда. Это Валентина.

— Какая?.. А! Поняла, извини. Мечусь с семи часов по дому, как блоха по лысине. Дел невпроворот. Я даже на экран не посмотрела. Здравствуй, подруга!

— Угу, и тебе не болеть. Слушай, ты же сейчас в отпуске?

— Да, уже вторую неделю.

— Можно я к тебе через полчасика забегу?

— Милости прошу. Ты же знаешь, я всегда тебя рада видеть.

— Ты все еще на диете?

— Ой, ну их к лешему эти диеты! После них я только толще становлюсь.

— Я тогда захвачу что-нибудь к чаю.

— Конечно, бери.

Рыбакова погасила плиту — кипяток ей уже был не нужен, и направилась в гостиную.

— Тогда все. Жди. Погоди, у тебя чай-то есть?

— Есть у меня чай. Целых три сорта. И я помню, что ты любишь зеленый чай без всяких добавок, поэтому и он у меня есть, — радостно сообщила Сечкина.

— Хорошо. Через полчасика буду.

Рыбакова отключила телефон. Положив его на комод, она открыла верхний ящик. Три стопки выглаженных рубашек, блузок и футболок голубых тонов покоились в его недрах.

— Ну, наряжаться особо не будем. Да, Люся? — Кошка, когда хозяйка бывала дома, частенько не отставала от нее ни на шаг. Она не хотела гулять сама по себе, даже если была сыта. — Визит у нас все-таки деловой.

Люся коротко мяукнула. Судя по тону, она была с хозяйкой не согласна.

— Нет? — Валентина Васильевна на секунду задумалась. — Ну да, скорее служебный.

На переодевание у бывшей учительницы ушло ровно десять минут. Слегка подкрасив глаза, она перекинула наискось через плечо длинный ремешок похожей на ягдташ сумочки и уложила в нее телефон и кошелек.

— Так, ничего не забыла?.. — Рыбакова проверила все отделения и кармашки. — Полный порядок.

Бросив уже совсем сухой купальник в корзину для грязного белья, Валентина Васильевна быстро причесалась и вышла в коридор. Обуваясь, она по традиции дала кошке наставления:

— В общем, со спичками не баловаться, в розетки хвост не совать, диваны и кресла не драть. У тебя, голубушка, специальная дощечка для этого есть. Уразумела?

Люся, сидя на полу, смотрела на хозяйку с интересом. Скорее всего, если бы она умела говорить, то ответила бы так:

— Валюша (с физиологической точки зрения с хозяйкой они были ровесницами), ты же знаешь, что я никогда не была большой хулиганкой. Пару раз случались недоразумения, но наш с тобой материальный ущерб от этих деяний исчислялся всего лишь тремя сотнями рублей. Так что к чему все эти пустые поучения? Собственно говоря, ты когда-нибудь встречала кошку более разумную, чем я?

— Ты права. Ни разу не встречала, — ответила Валентина Васильевна на читавшийся в кошачьих глазах вопрос.

Достав из кармана джинсов ключи, женщина отворила входную дверь.

— Надеюсь, за час уложусь, — известила она кошку. — Не скучай.

Люся обиженно мяукнула и, повиливая задом словно топ-модель, отправилась в спальню, где она любила сидеть на окне и с большим любопытством наблюдать за жизнью в саду, который она почему-то не считала своим, отдав его на откуп соседским котам и кошкам. Умным животным, как и умным людям, часто свойственно нетипичное для остальных представителей их вида поведение.

Глава II

Привычно пронеся руку над резной верхней планкой — благо рост ей позволял, Рыбакова нащупала крючок, откинула его и толкнула бело-голубую, украшенную алыми накладными ромбиками калитку Сечкиных.

Хозяйка этого дома обожала всяческие декоративные элементы. И в интерьере, и в одежде, и в личной жизни. Красиво жить не запретишь, с негодованием говорила Сечкина корившим ее за недостаток вкуса подругам.

Между прочим, ромбики на калитке настолько бросались в глаза, что многие из прохожих, наверное, полагали, что здесь живут заядлые картежники и бубни их любимая масть. Однако в карты Людмила играла весьма редко и без особой страсти, а гадала на даму треф. Сообразно внешности, возрасту и социальному положению. Хотя по привлекательности крестовая дама (в стандартном исполнении) ей и в подметки не годилась.

Поворачиваясь, несмазанные петли взвизгнули почему-то не разом, а по очереди. Временной промежуток был крошечный, но для наблюдательного человека заметный. Валентина Васильевна слегка нахмурилась.

— Надо же…

Пронзительный звук мгновенно всполошил во дворе почти всю живность: дремавшего в тени старой груши одноглазого кота Флинта, жевавшую свежее сено козу Майку и небольшую стайку воробьев, которая утоляла жажду, усевшись кружком по краю белого эмалированного ведра.

Кот словно ошпаренный нырнул под садовую тележку, воробьи взвились на раскидистую старую грушу, а красавица-коза перестала жевать траву и, повернув голову, с недоумением уставилась на Рыбакову.

Как обычно последним среагировал на скрип калитки, похожий на волчонка, беспородный кобель Кеша. Он с грохотом вырвался из стоявшей возле сарая кособокой конуры и, выпучив глаза, осатанело залаял.

Валентина Васильевна знала, что охранник из него никудышный — гавкал он всегда поначалу с большим энтузиазмом, но стоило гостю, званому или незваному, хотя бы на шаг-два к нему приблизиться, как Кеша тотчас забивался в будку и переходил на рык, больше похожий на ворчание.

— Не узнал меня, Иннокентий? — спросила она с подчеркнутым удивлением.

Кобель захлопнул пасть, в одну секунду развернулся и, звякнув цепью, юркнул в будку. Через небольшой квадратный лаз теперь с трудом можно было распознать в темноте лишь собачьи клыки и белки глаз.

— Вот балда…

— Р-р-р, — донеслось из конуры.

Валентина Васильевна вскрыла пакет с ванильными сухариками, что держала в руке, и положила два из них в собачью миску.

— Лопай.

Кеша рычать перестал, но вылезти из конуры не рискнул.

— Неужели забыл меня совсем?

— Гав, — признался Кеша.

Рыбакова покачала головой и поднялась на крыльцо. Дверь в дом была открыта. Отстранив рукой аляповатую занавеску с огромными красными розами и голубыми колокольчиками, закрывавшую дверной проем, Валентина Васильевна, чуть наклонив голову, прошла в коридор.

— Людмила, ты где? — переобуваясь в тапочки, громко спросила Рыбакова. — Ау!

— Валь, это ты пришла?! — донеслось радостное из прохладной глубины дома.

— Я. Где ты там прячешься?

— В спальне. Пылесос прибираю. Чистоту перед твоим приходом наводила.

— Наверное, блескучую? — пошутила Рыбакова.

— А как же! Нам недолго — не во дворце обретаемся.

Людмила жила в доме на двух хозяев, что для Бирючинска являлось редкостью. В ее половине было две жилых комнаты, ванная и кухня, а вот так называемые удобства располагались в дальнем углу небольшого дворика.

Повесив сумочку на вешалку, Рыбакова прошла в самую большую комнату, где, как правило, они с Людмилой и пили чай — на кухне у Сечкиных места даже для двоих было маловато. Дом строился еще в первой половине семидесятых, а тогда размер кухонь у простых советских людей редко превышал шесть метров даже в частных постройках.

— Как поживаешь, подруга? — улыбнувшись, спросила Валентина Васильевна вышедшую из спальни Людмилу. — Что новенького?

Та махнула рукой.

— Сейчас! Будет тебе и новенькое, и свеженькое. Давай-ка, стройняшка, фигурку свою модельную выдвигай к стульчикам моим венским…

Людмила ухватилась за полукруглую спинку и отодвинула от обеденного стола один из четырех мягких стульев.

— Опа! Где наша попа?

Сечкина уже почти двадцать пять лет преподавала в младших классах средней школы, и в ее жестах и репликах нередко проскальзывало что-то детское. Поскольку мужа у нее не было, она проводила со своими учениками уйму времени, и частенько их манеры и любимые словечки становились ее манерами и любимыми словечками.

Усадив гостью за стол, хозяйка с торжественным выражением лица накрыла его белой с голубыми цветочками скатертью, которая была взята с одной из полок румынской мебельной стенки.

— Не самобранка, но чем подкрепиться у нас всегда и так найдется, — улыбнулась Людмила.

— Не сомневаюсь, — кивнула Рыбакова и обвела взглядом комнату.

Вся обстановка в доме была куплена еще в годы перестройки, но вид имела вполне приличный. В тот период Сечкина, привлекательная болтушка-хохотушка, нежно сожительствовала с внезапно овдовевшим местным начальником милиции. Именно он и помог ей достать дефицитную тогда импортную мебель. Начальника через некоторое время с повышением перевели в другую область, а Людмиле на память о нем остались красивая мебель и очень красивая дочь Катька. Сейчас та училась в одном из вузов системы МВД. По протекции папы, разумеется. Официально он дочь не признал — Людмила и не настаивала, но кое-какую помощь оказывал. И моральную, и материальную.

— Для почетных, но, к сожалению, редких гостей, — продолжила Людмила с юмором, расправляя на скатерти складки.

— Только редкие гости и бывают почетными.

— Да ладно тебе!.. О, между прочим, тазик простых и сложноподчиненных предложений про непочетных гостей.

Расставляя посуду, Сечкина стала с энтузиазмом рассказывать, как вчера она ходила в районную больницу к невропатологу:

— Елки-моталки, я эту тварь медицинскую раньше знать не знала, и ведать не ведала. Машка Голкина, терапевт наш, посоветовала к ней зайти. Была у меня и посоветовала. Недавно, говорит, к нам такой врач устроилась, такой врач устроилась. Чтоб у этого врача на морозе колготки между ног лопнули!

Сечкина хихикнула, видно представив, как это все произойдет.

— Ох, Людмила, язык твой — враг твой, — покачав головой, сказала Рыбакова и протянула подруге пакет с сухариками.

Увидев, что он вскрыт, Сечкина улыбнулась.

— Ой, Кешку, небось, опять кормила… Балуешь ты его охламона.

Людмила до конца надорвала пакет и, осторожно потряхивая его двумя руками, высыпала сухарики в хрустальную вазочку.

— Пахнут хорошо… А все-таки пирожные свои любимые брать не стала, — заметила она ехидно. — Все переживаешь за мою талию?..

— За свою тоже.

— Ладно тебе! С твоей-то все в порядке. А у меня и сиськи скоро по пупок будут, и задница уже обвисла. Через годик-другой можно будет на сало забивать.

— Не преувеличивай. Так что там дальше произошло? — спросила Рыбакова, повысив голос. Ей уже давно набили оскомину женские разговоры про лишний вес и правильное питание.

— Ну, — дернула плечами Сечкина, — короче, пошла я вчера к этой Маргарите Михайловне. Стала рассказывать про головные боли, про бессонницу… Про симптомы свои, в общем. Она все записывает, записывает. Потом голову подняла и так с подозрением на меня смотрит. Минуту смотрит, две смотрит. Думаю: ага, заинтересовалась врачиха. Заболевание, наверное, у меня очень уж редкое обнаружила. Я обрадовалась и, значит, начинаю дальше рассказывать. И тут она как хлопнет себя ручищей по башке. — Вскинув руку, Людмила вдруг безжалостно, со всего маху, приложила себя растопыренной ладонью по лбу. — Шлеп!

От разлетевшегося по всему дому громкого звука Валентина Васильевна аж вздрогнула.

— О Боже!

Когда Сечкина опустила руку, то Рыбакова увидела, что лоб подруги изрядно покраснел. Наверное, ее нежная кожа сейчас полыхала огнем. Не обращая внимания на подобную мелочь, Людмила с еще большим энтузиазмом продолжила свой рассказ:

— И потом она меня серьезно так спрашивает: «А вы вот так никогда на лицо не падали?» Спросила и уставилась на меня своим поросячьими глазками. Я на нее своими коровьими уставилась. Пытаюсь понять: это была шутка, что ли, такая медицинская? Для доверительности атмосферы. Говорят, так нынче принято в лучших клиниках мира. Смотрю, а лицо у нее совсем серьезное и даже чертики в глазах не подпрыгивают. Я в недоумении. Она, вероятно, по моему растопыренному виду поняла, что я в недоумении пребываю и говорит: «Вы давно на себя в зеркало смотрели?» Я начала волосы поправлять. Ты же знаешь, у меня этот чертов узел иногда на бок сбивается. А она: «С вашей прической и макияжем все в порядке. У вас нос кривой. Вы никогда не замечали?» Я встаю, иду в полной прострации к зеркалу, несколько минут себя изучаю — и хоть убей! — нормальный у меня нос. И всегда был нормальный, с самого детства. — Сечкина оперлась двумя руками на стол и, вытягивая шею, подалась вперед. — Скажи, нормальный ведь у меня нос? Нормальный?

— Давай гляну, моя золотая. — Рыбакова, рассматривая нос Людмилы, сначала отклонила голову направо, потом налево. Кажется, необходимости врать в данном случае не было. — По-моему, очень хороший у тебя нос, ровненький. Другим на зависть.

Лицо Сечкиной разгладилось и приобрело свое обычное добродушное выражение. Она удовлетворенно кивнула.

— Я тоже так думаю. В общем, постояла я перед зеркалом, постояла. Чувствую, слезы у меня наворачиваются. Я бегом из кабинета. Чтобы не опозориться. У меня следом за слезами, ты же знаешь, сразу сопли ручьем начинают течь. Проревелась я в туалете, и пошла к главврачу. Устроила ему в кабинете, как ребятишки мои говорят, крутое мочилово. Он, правда, сначала эту кикимору защищать начал, а потом понял, что у меня аргументы весомее и говорит: «Людмила Ивановна, что вы хотите? Человек десять лет в колонии строгого режима проработал. Откуда у него может быть деликатность в обращении?» Представляешь?! — воскликнула Людмила, всплеснув руками. — В колонии! Спасибочки, многоуважаемый. Хорошо, что не в американском гестапо. Как оно там у них называется? Абу-Грейд, кажется.

Сечкина тяжело вздохнула и, положив локоть на стол, подперла ладонью подбородок. Лицо ее было полно печали, а взгляд устремлен куда-то далеко-далеко.

— И чем же все закончилось? — осторожно спросила Валентина Васильевна.

— Что? А, направление в областной диагностический центр мне выписал, — уже обычным своим тоном ответила Людмила, убирая руку от подбородка.

— Поедешь?

— Съезжу, наверное. Все равно я в отпуске. — Сечкина вдруг дернулась всем телом. — Вот голова садовая!

Вскочив со стула, хозяйка опрометью бросилась на кухню. На ходу ругая себя за забывчивость, она занесла в комнату вскипевший электрический чайник и сноровисто разлила кипяток по чашкам, куда перед этим были опущены яйцеобразные позолоченные ситечки с заваркой.

Людмила причисляла себя к российскому среднему классу, а его представители, как она считала, обязательно должны иметь в доме несколько необычных и дорогих вещиц. Она даже некоторое время назад начала собирать книги по ювелирному искусству. Как она объяснила Рыбаковой, чтобы кое-кто не чувствовал над ней своего эстетического превосходства. Этим кое-кто была ее соседка Виолетта, торговавшей на местном рынке бижутерией.

— Валюша, конфеты будешь? — как бы невзначай спросила Сечкина. — У меня есть славные карамельки. Очень вкусненькие! Рекомендую.

— Ты же знаешь мои привычки.

— Привычки у любого могут поменяться. Дай только время. А мы с тобой уже, кажется, почти месяц не виделись.

— Если тебе хочется карамельками похрустеть, то не надо меня стесняться.

— Да? Ну ладно.

Сечкина встала и, сходив на кухню, поставила на середину стола еще одну небольшую хрустальную вазочку, но уже с конфетами.

— Так, приступим к главному, — сказала она, усаживаясь на стул. — Ну, рассказывай.

— О чем?

— Ты же не просто так ко мне пришла. Я тебя, лисичку, насквозь вижу. Что там у тебя?

Рыбакова потянулась за сухариком.

— Бабу Нюру убили.

Красивые миндалевидные глаза Людмилы стали круглыми. Потом у нее слегка приоткрылся рот. Наконец, медленно моргнув, словно кукла, она откинулась назад и воскликнула:

— Да ты что?!

— Олеся Соловьева, продавщица из хозяйственного, сказала.

— Да ты что?! Когда?

— Когда убили?

— Ну да.

— Скорее всего, вчера вечером или прошлой ночью.

— Царство ей небесное! — Сечкина поставила на стол чашку, перекрестилась, и потом снова взяла чашку в руку. — Хотя, не знаю, какие у нее там перспективы. Она ведь, бедняжка, гадала. Да еще и за деньги.

— Но человек-то она была незлой, — заметила Рыбакова. — Плохого никому не делала. И не желала, наверное.

— Да, бабулька хорошая была. С душой предсказывала, а не тяп-ляп как остальные. Жалко, жалко…

Сечкина вдруг замолкла. Ее лицо приняло настороженное выражение.

— Вот оно что-о-о, — протянула она через секунду. — А я все голову ломала…

— Ты о чем?

— Представляешь, мне вчера вечером черная кошка дорогу перебежала и, едва перебежав, тут же при мне под кустиком пописала.

— Ты это к чему?

С важным видом Сечкина опять поставила на стол чашку с чаем и медленно подняла вверх указательный палец.

— Это был знак, что бабу Нюру скоро убьют.

— Перестань глупости городить. Как маленькая, ей богу!

Сечкина потрясла в воздухе поднятым пальцем.

— Не знаю, не знаю… Но мне кажется, что-то мистическое за этим все-таки кроется. Я думаю, что это был даже не просто знак, а двойной знак. Кошка ведь не просто дорогу мне перебежала, а еще и пописала.

— Перестань, говорю. Что может быть мистического в писающей кошке, пусть и черной? — Валентина Васильевна с укоризной посмотрела на Сечкину. — Чушь полная. Я же просила тебя поменьше передач смотреть про эту дурацкую эзотерику. Как в тебе это с верой в Бога сочетается? — пожала плечами Рыбакова. — Ладно. А теперь скажи, радость моя, ты же к бабе Нюре частенько навед