Читать бесплатно онлайн книгу  Презрел и трон, и плаху. А. С. Пушкин

автор Владимир Леонов

Владимир Леонов

Презрел и трон, и плаху

А. С. Пушкин

Шрифты предоставлены компанией «ПараТайп»

© Владимир Леонов, 2019

Размышления и впечатления современника о А. С. Пушкине: «Пора и мне.. пируйте, о друзья! Предчувствую отрадное свидание; Запомните же поэта предсказанье: Промчится год, и с нами снова я, Исполнится завет моих мечтаний; Промчится год, и я явлюся к нам».

12+

ISBN 978-5-4496-1837-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Оглавление

1. Презрел и трон, и плаху
2. От автора
3. Глава. Нам не надо создавать Национальную идею
4. Глава «Соберитесь иногда читать мой свиток верный…
5. Глава. «Доколе я в миру, я свет этого мира»
6. Глава «Я числюсь по России»
   1. Евгений Онегин» Глава седьмая
   2. И заведет крещеный мир
   3. И случай — Бог изобретатель…
7. Глава… Увидеться с вами вновь хочу…
8. Глава. Травля. Гефсиманские муки
9. Глава Друзья. Единомышленники. Декабристы
10. Глава. Суеверный Пушкин
11. Глава «Меня влечет неведомая сила»
12. Глава «Будь, ради Бога, Пушкиным! Ты сам по себе молодец»

От автора

Данная книга — это эссе, обостренный взгляд современника на родональника русской словесности, для воплощения которого приходится глубоко изучать и пропускать через призму своего жизненного опыта множество фактов из биографии Пушкина. Это кропотливая и осмысленная работа, прочтение которой заставляет мыслящего человека задуматься о серьезных вещах- «В глухонемом веществе заострять запредельную зоркость»:.

Пора и мне..пируйте, о друзья!

Предчувствую отрадное свидание;

Запомните же поэта предсказанье:

Промчится год, и с нами снова я,

Исполнится завет моих мечтаний;

Промчится год, и я явлюся к нам»…»

Единая линия судьбы великих землян России, «литературных гигантов» на ладони истории русской словесности (Пушкин. Лермонтов. Гоголь).

Литературность. Красота. Бессмертие. Божественность. Литературное бессмертие противостоит земной кончине…

Поэзия, неопределимая до конца, как сама Жизнь…

Трагическое переплетение личных судеб, русской государственности и империи, сожительство поневоле, трон Величин, венчанный знаками Истории. Некая общность, которая по странности бытия проявилась в жизни великих мастеров слова и росссийской империи: «Когда я вскоре умирать буду, то никто не придет ко мне, кроме Черного гостя…»

В России писатели были всегда сродни духовникам — они исповедовали и принимали на себя грехи всей нации:»

Любовь и тайная свобода

Внушали сердцу гимн простой,

И неподкупный голос мой

Был эхо русского народа».

Великий мирянин России, ее поэтический пророк, вечно присутствующий в нашей жизни: « Святая Русь мне становится не в терпеж… что до славы, то ею в России мудрено довольствоваться… но клянусь честью, ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков такой, какой Бог ее дал» — Пушкин.

Нет России без ее великих патриотов. Нет России без ее великих властителей дум. То и другое вместе — явление русского духа. Имя которого — Пушкин. Сродни духовному началу — Национальной идее: «Мое имя принадлежит России».

«Благославляя колеи

И рвы Отеческой земли»

Язык Пушкина поражает читателя счастливой смелостью. Он — адвокат внутреннего мира, находящегося в глубине человека. Он — против Золотого тельца, которого признают за бога. Категорически настаивающий, что Россия есть самостоятельный и жизнестойкий организм. Разрывающий пелену гнусно — извращенных порождений о исторической немощи России. Истинный защитник России.

Властитель ее дум и духа. Милость к падшим призывавший- В каждом разбойнике чтил распятого в безднах Бога. Верил в человека. Не верь князю тьмы. Толпу не уважал.

Суровый обличитель лжи и несправедливости.

В кантовском моральном императиве — вся сущность Пушкина, все содержание и вся форма: « Звездное небо над головой и моральный закон внутри нас».

Его всегда волновали Русская Земля и Русский Человек. «Страшные загадки русской души…» И воспринимал и вмещал в своем сознании далекую древность и современность России, все поведение и умонастроение Великого народа: « Ведь он русский: стало быть, ему все под силу, все возможно!». Впоследствии А. Ахматова словно обратится к А. С. Пушкину — «Иди один и исцеляй слепых…»

Тосканский литератор маркиз Чезаре Боччела (современник Пушкина) писал: «…Пушкин был общепризнанным гением, одним из немногих поэтов, которые оказывали столь мощное воздействие на массу своих современников, что они могли еще при жизни получить в награду их самое восторженное восхищение; его смерть была оплакана как подлинно национальное бедствие и оставила невосполнимую пустоту в русской литературе».

Другой европеец через 150 лет после гибели Пушкина дал блистательный свод Величия русского поэта: « С ним русская литература вошла в мир, как сама Россия вошла с императрицей Екатериной Второй в число великих держав. То европейское сияние, которое, как и русское, исходит от Пушкина, было спроецировано, как лазером. в Европу, от Гоголя до Достоевского, и перед этим новым источником света Европа не могла устоять».

А через 200 лет после рождения Пушкина официальный орган Ватикана газета «Оссерватер Романо» поместила обстоятельная статью с броским заголовком: «Лирический поэт русской души».

Он воспринимал жизнь как невольное сожительство Веры и Знания, дуалистическим сбором всеядных Иерусалима и Афин, а потому наполнял емкость жизни страстью, драмой и трагедией:

Я тайности свои и небеса отверзу,

Свидения Ума Священного открою.

Я дело стану петь, несведомое прежним!

Ходить превыше звезд влечет меня охота

И облаком нестись, презрев земную низкость.

Он переносил на свои страницы куски этого ристалища, как их преподносила жизнь, ничего не смазывая, не причесывая и не сглаживая. Не стесняясь, тут же на страницах, плакал и восхищался, бичевал и весело хохотал, любил и негодовал, клялся и отрекался:

…я еще

Был молод — но уже судьба и страсти

Меня борьбой неравной истомили…

И бурные кипели в сердце чувства

И ненависть и грезы мести бледной.

То поляна, вся в цветах и солнце, и вдруг лунный свет сгустился и вместо росы упал на траву и листья… и «тень лесов Тригорских»:

…Вздыхать о милой старине

И сельской музе в тишине

Душой беспечной предаваться…

…Я буду мыслию всегдашней

Бродить Тригорского кругом,

В лугах, у речки, под холомом,

В саду, под сенью лип домашней.

И выражал это в произведениях — потрясениях, книгах — пробуждениях, книгах пророческих: «талантом, знаньем и умом» давал примеры обществу, «служил его пользе», побеждая душевные скорби и муки, побеждая раздираемые его сомнения:

На лире скромной, благородной

Земных богов я не хвалил

И силе в гордости свободной

Кадилом лести не кадил.

И трепетал, и осуждал и обличал, но пером водило главное — желание трезво взглянуть на народ и Россию, бесстрашно разобраться в запутанности народной жизни, в невероятной сложности характеров и мировосприятия миллионов.

«Вращается весь мир вкруг человека»

И одновременно нес светлую стихию веры в нетленную мощь русского уклада и русского характера, связывал свой диагноз исцеления страны с надеждой на ее гальванический прорыв, чтобы не допустить высыхания мозгов до размеров в горошину, а примитивное, пресное и безразличное не залило темным чернилом душу. Делом всей его жизни стала битва на душевном поле русского человека, где языческое чистое начало покрывалость роковыми трещинами и язвами нового века, помутненного аспидными разрушительными парами клятвоотступничества, оборотничества, алчности.

«…На святой Руси не было, нет и не будет ренегатов, то есть этаких выходцев, бродяг, пройдох, этих расстриг и патриотических предателей…»

В. Белинский

Эссе призвано производить впечатление… Автор исходного материала не скрывает, что она старалась и сама почувствовать Колумба русской литературы, «неприглаженного и непримазанного» Пушкина, переболеть глубиной его мысли, литературной дерзостью, роскошью поэтических образов, полнотой жизни, бьющей из него увлекательным фонтаном; и также вызвать у читателя искреннее желание снова коснуться красивых и глубоких текстов русской классики.

«До капли наслажденье пей, / Живи беспечен, равнодушен! / Мгновенью жизни будь послушен, / Будь молод в юности твоей!»

Пушкин нужен нам и дорог, как и Россия, где бы русский человек ни жил — в России или за ее пределами. Никто не знает своей судьбы, как и не знал великий поэт. Главное — надо знать и помнить, что мы — православные, что Россия — великая страна, коль бог ей посылает таких поэтов: «Восстань, Пророк, и виждь, и внемли, / Исполнись волею Моей, / И обходя моря и земли, / Глаголом жги сердца людей!».

Пушкин и потому классик, что он во все времена современен и актуален.

Русская стихия мощно зарокотала в слове Пушкина. И великая тайна его творчества приоткрывается, лишь тогда, когда понимаешь, что творчество это было соприкосновением с Солнцем, Небом, Творцом.

Если бы сегодня мы говорили языком Пушкина, это была бы другая страна, без оболванивания иноземной интервенцией: «таргетирований», «аутсорсинга», «рекрутинга», «банкинга», «дайвинга», «яхтинга», «шопинга», «лифтинга»…

На каждом новом историческом этапе подтверждаются слова, сказанные И. А. Гончаровым: «…Пушкин — отец, родоначальник русского искусства, как Ломоносов — отец науки в России. В Пушкине кроются все семена и зачатки, из которых развились потом все роды и виды искусства во всех наших художниках».

Пушкинская широта в познании и изображении действительности, идейно-философская глубина, историзм и вместе с тем острое чувство современности, живой интерес к народным движениям, проникновенное внимание к «простым людям» — всё это оказало могучее воздействие на писателей и художников разных поколений: Н. В. Гоголь и М. Ю. Лермонтов, Н. А. Некрасов и М. Е. Салтыков-Щедрин, Ф. М. Достоевский и Л. Н. Толстой, А. П. Чехов и М. Горький…

Переводя сюжеты и мотивы Пушкина на язык музыки, создавали свои произведения М. И. Глинка, П. И. Чайковский, А. С. Даргомыжский, М. П. Мусоргский, Н. А. Римский-Корсаков, А. К. Глазунов, С. В. Рахманинов, С, С. Прокофьев, Р. М. Глиэр, Б. В. Асафьев, Д. Д. Шостакович. С именем Пушкина связали своё творчество художники О. А. Кипренский, В. А. Тропинин, К. П. Брюллов, И. Е. Репин, В. А. Серов, М. В. Нестеров, В. Г. Перов, В. И. Суриков, А. Н. Бенуа, В. А. Фаворский. Пушкинская драматургия способствовала совершенствованию реалистического мастерства актёров и развитию сценического искусства.

История общественно-литературной борьбы, связанной с именем Пушкина, критическая интерпретация и исследование его творчества, охватывающие почти 150 лет, породили целую отрасль литературной науки. Советские текстологи-пушкиноведы освободили тексты Пушкина от цензурных и редакторских искажений, ввели в научный оборот многие неизвестные ранее тексты. Эта работа получила выражение в 17-томном академическом издании сочинений Пушкина и в многочисленных позднейших изданиях

Популяризации пушкинского наследия способствуют Всесоюзный Пушкинский музей в Ленинграде, Музей А. С. Пушкина в Москве, Пушкинские музеи и Михайловском, Болдине, Кишинёве и др.

Книги рассчитана на широкую читательскую аудиторию, истинных ценителей живого русского языка, русской литературы:

Блажен, кто Знает

Сладострастье

Высоких мыслей и стихов.

На взгляд автора, Пушкин подсознательно адресовал нам, соверменникам, следующее послание:

«Живите всегда влюбленными в возвышенное, страстное и недоступное вам. И чтобы этот приворот оказался стойким, откажитесь воспевать сладость трясин, дебрей и болотц, прельщаться этой гламурной славой; обращайтесь к разуму, а не свахам — чтобы довести бриллиант до алмаза, усилий надо больше, чем таланта и наследственности.

Не смейте умалять своих заслуг! Не превращайте себя в гражданина Геенны, отбывающего пожизненное наказание, а жизнь не называйте печкой — местом вечных мук.

Носите в себе ум первого, а не последнего разбора; не кряхтите под тяжестью жизненных полениц и не обременяйте богов стенаниями и бабскими всхлипами. Лучше быть подстрелянной птицей, которая хочет подняться, но не может, чем мечтателем на костылях Уныния — так называемое явление плода ума лукавого.

С костылем времени уйдешь дальше, чем с окованной палицей Геркулеса. Сам Бог карает не дубиной, а кручиной».

***

«Сидя под палящим солнцем, мальчик наблюдал, как молодой человек сосредоточенно откалывал куски от большой скальной глыбы.

— Почему ты делаешь это?

— Потому что внутри спрятан ангел, и он хочет выйти наружу», — ответил Микеланджело»

Жизнь — трудный путь. За свои короткие годы я ходила разными дорогами. На каких-то меня встречали ветра, дующие в лицо. Какие-то были ровными и прямыми. Многие — темными и опасными. Однажды пробудился и понял, что уже много лет пробираюсь по узкой тропе, ведущей в никуда.

Я хотела совершать за день столько дел, сколько большинство людей не успевают сделать и за год. А потом — еще столько же. И освободить время для самых важных в жизни вещей.

Обычно наша жизнь — погоня за комфортом, материальным и эмоциональным. И в этом нет ничего плохого. Если мы не упускаем главное — заботу высшего порядка. Что мы хотим от нашей жизни? Это принципиальный вопрос. Мы здесь, в настоящем. Но зачем мы здесь? Что представляет собой каждый из нас как индивидуум? Что мы хотим сделать с нашей жизнью?

Нам всем это знакомо. И как же среди нас много тех, кто не может сойти с ложного пути, не говоря уж о том, чтобы отыскать новую дорогу, где можно найти смысл жизни, а значит, свое счастье, волю и долю.

Христианский мыслитель эпохи Возрождения писал: «В каждой душе живет тяготение к счастью и к смыслу».

Когда я была подростком, я хотела быть счастливым. И не просто счастливой, а быть в числе самых счастливых людей на свете. Но и этого мне казалось мало — еще я хотела, чтобы моя жизнь была осмысленна. Я испытывала себя вопросами: «Зачем я родилась? С какой целью Творец послал меня на землю? Зачем я живу, что я должна делать, и за что я умру? Какой уголок на земле я занимаю, и что я значу?»

Кроме этого, я хотела быть свободной. И не просто свободной, а быть одном из самых свободных людей на свете. Свобода означала для меня «способность делать то, что ты считаешь необходимым».

С возрастом я стала понимать, что многие знают о необходимости и полезности, но у них нет силы воли, чтобы это делать. Они просто живут в оковах — «рабы, прикованные к тачке».

Я искала ответы на все эти вопросы, спустя время поняла, что мое так называемое «счастье» ничем не отличалось от «счастья» любого другого: оно такое, чтобы «примкнуть, подчиниться и наесться». Оно полностью зависело от обстоятельств. Пока все шло гладко, я была счастлив, а когда дела шли в разнос, у меня на душе становилось мучительно безысходно. Вот такой сложился порочный круг.

Я была, как лодка в море, которая попала в волны — обстоятельства. Видимо, именно на такой случай в Библии есть слово, очень подходящее для описания такой жизни: ад.

Я не знала тогда еще, что жизнь — это не высокие горы, за жизнью надо нагнуться.

Я не знала никого, кто бы жил по — другому; я не знала никого, кто мог бы научить меня жить по — другому; я не знала никого, кто мог бы дать мне силы изменить жизнь. Все вокруг только говорили мне, что я должна делать, но никто не мог дать мне силы, чтобы это делать. Я начала испытывать постоянную неудовлетворенность, скрытый заглушенный стон: человек, который мечется в поисках смысла и применения своих недюжинных сил.

Я была искренен в своих попытках найти значение, истину, смысл и, конечно, чувствовать себя счастливым.

Иногда мне хотелось стать камнем- казалось, легче быть камнем, чем человеком. Легче согреть камень, чем разбудить сердце человека. Камни остаются камнями, что бы с ними ни произошло, а вот люди могут потерять свое человеческое начало, их сердца могут закаменеть… Самый холодный камень может быть согрет солнцем, и, если к нему прикоснуться, он отдаст свое тепло.

А вот сердце человека замерзает до такой степени, что вернуть ему былое тепло не в состоянии даже самое жаркое солнце и, чтобы отогреть его, надо иметь огромное терпение, потому, что иногда на это уходит вся жизнь. Это явление Достоевский одозначил, как умиление своей мерзостью…

Судьба и творчество Пушкина волнорезом вошли в мое обветшалое и пресное сознание, что наша жизнь — это море, по которому мы должны идти бесстрашно, как по земле, и осознавать, что все в жизни происходит по необходимости, через борьбу и преодоление; проводить день без тревоги, трусости и притворства; а для этого быть теми, кто помнит и знает, о чем помнить, чему молиться и не «собирать себе сокровищ на земле».

И еще я поняла, Пушкин мне это исподволь подсказал — как сложится судьба, никто не знает… Но жить надо свободно и не бояться перемен. Когда Бог что — то забирает, не упусти того, что он даёт взамен… Как говорил мизантроп, любитель свободы и холостяк Шопенгауэр: «Сделать человека счастливым не входило в планы Творца».

Словом, быть в жизни похожим на светлячка, который светит только в полете и не зависит от милости цветов. И помнить о словах Экзюпери, что все мы — дети одного корабля, уносимого течением времени.

Все, что нужно, — это делать шаги с той самой закваской из философской и поэтической ноты Пушкина, с емким определением «Жизнь задыхается без жажды жить». Из далекого и теперь уже недосягаемого для меня времени я слышу слова из этой пушкинской ноты:

— Вы пришли в этот мир не для того, чтобы быть неудачником. В вас течет кровь победителя, а не жертвы. Прометея, а не Терсита. Вы пришли для мысли и деяния, чтобы совершить «Подвиг, стяжавший в потомках больше славы, чем веры».

Вы не овца, терпеливо ожидающая кнута пастуха. Откажитесь ходить в овечьей отаре, стоять в хлеву и быть мясом для бойни. Откажитесь слушать стоны и жалобы. Станьте Панургом, под флейту которого пляшет и слабый и сильный мира сего.

Зачем Вам плясать под чужую дудку, лучше танцевать под собственную музыку!

Выбор только за Вами, чтобы земная жизнь была как амброзия — напиток бессмертных богов. И была названа: «Прекрасное и яркое создание»

Вам дана природой одна великая способность — творить жизнь по собственному вкусу и желанию, исполненную счастья, радости, достатка и любви. Помните: «Самое худшее безумие — видеть жизнь только такой, какова она есть, не замечая того, какой она может быть».

Наполняйте жизнью свои годы, а не прибавляйте их к своей жизни: по количеству прожитых лет никто вам не скажет, что вы прожили достойно: «Завтра, завтра, всегда завтра — так проходят годы».

Мыслите для собственного удовольствия! Поступайте для собственного удовольствия. Если вы пытаетесь доставить удовольствие каждому, это разрушение вашей целостности: «И будет судить не по взгляду очей своих, и не послуху ушей своих будет решать дела» — Библ. Ветхий Завет.

Каждый создает то, что он из себя представляет — либо Вы искра Гефестова огня, прометеевская гордость и дерзость либо Печальник и Тосковальник.

В жизни всегда нужно что — нибудь любить, что — нибудь делать, на что — нибудь надеяться. Жизнь бездельников не терпить, даже Земля — и та вращается!…

«И что ж? вссегда смешным останется смешное;

Невежду пестует невежество слепое» («К Жуковскому», 1816)

***

Еще в детстве, мальчиком проживая в крохотном селении у опушки леса, я представляла свою родину Россию как большую сказочную страну, которую населяют мужественные герои — трепетным детским сердцем ощущал все это могущество, богатство и счастье, а красота учился ценить и понимать любовь.

Правда, говорить о любви к родине у нас в деревне было не принято — она была такой же естественной и незаметной, как воздух, которым дышишь. Как свет, который видишь. Без них просто нельзя жить, вот и все.

В каждом доме затерянного поселочка держали собак и топили печки, вокруг которой, завершив дневные хлопоты, собирались все домашние, чтобы поговорить «за жизнь». Долгими зимними вечерами, усевшись за большим столом, наши добродушные родные вели нескончаемые беседы, обсуждая свои взрослые дела, а мы, озорная детвора, прижавшись к жарко натопленной печи, под треск горящих полен слушали бабушкины сказки. Тепло было в деревенской избе с ее незамысловатым бытом, которое и не замечалось из -за поселившихся в ней навсегда искренности, счастья и смеха.

Шумел на улице пронизывающий ледяной ветер: то ровно гудел в печной трубе, а то вдруг завывал, как голодный волк, или внезапно стихал в снежной пыли, словно окутанный нежной ленью. И казалось нам, что там, в снежной круговерти, злодействуют и дерутся между собой черти и ведьмы, а Баба- яга в ступе с метлой летает над крышами деревенских домов. А тут и бабушка, хитро посмотрев на нас и точно угадав душевное смятение маленьких сердец в ожидании чуда, певучим и мягким голосом начинала нараспев с доброй мечтательной улыбкой:

«Буря мглою небо кроет,

Вихри снежные крутя,

То, как зверь, она завоет,

То заплачет, как дитя».

Мелодичные стихи, легкие и напевные, меняли ритм наших сердец, вызывая в них бурю эмоций и чувств. Мы замирали, очарованные музыкой слов, а бабушка нежно гладила нас по головкам и многозначительно вздыхала: «Пушкин… Это Пушкин!» А мы просили еще и еще… Пушкинские строки завораживали, покоряли нас простотой и искренностью чувств, они были такими теплыми, одухотворенными и живыми, словно сама жизнь.

«Там, на неведомых дорожках,

Следы невиданных зверей»,

— вслед за бабушкой повторяли мы вслух волшебные слова, которые проникали в самые потаенные уголки детской души. И виделись мне незаметные следы этих таинственных зверей, подобные которым я нередко обнаруживал поутру на белом снегу за домом. Усеянное ими снежное поле выглядело таким нарядно разрисованным, что невозможно было оторвать взгляд от этой необыкновенной красоты — будто кисть художника прошлась по холсту!

Чарующие строки ложились на душу и запоминались сами по себе, внося в детские сердца радостное восприятие жизни и придавая ей волшебство и загадочность:

«…кот ученый

Свои мне сказки говорил.

Идет направо — песнь заводит,

Налево — сказку говорит».

Светлый Пушкин! Дивный Пушкин!

«…его можно узнать из тысячи!!»

«Надо мной в лазури ясной

Светит звездочка одна,

Справа — запад темно -красный,

Слева — бледная луна…» —

и я сразу видела въяв этот закатный зимний пейзаж: и звездочку, и луну, и красный горизонт… Пушкин вел наши детские ощущения по проселкам и дорогам древней Руси, открывая для нас ее тайны и таинства.

От этой ворожбы, многообразия и яркости пушкинских образов, непрестанно и кругообразно плывущих и меняющихся, подобно ранним туманам и облакам, невольно возникал облик заповедной России с дремучими лесами у лукоморья и волшебным мощным духом.

А здесь еще пробегающий временами над крышей дома ветер напоминал своим шелестом о тех далеких волшебных временах…

Словно прекрасный и юный бог сна Гипнос, неслышно летит Пушкин на своих крыльях с поэтическим жезлом в руках и льет из рога чарующий лирический напиток. Нежно касается Гипнос, воплощенный в Пушкине, своим чудесным словесным жезлом детской души, и она наполняется карамельной сладостью, расцветает как молодой тюльпан, ярко и красочно.

Я опушу веки, закрою глаза и увижу. Это словно в ночь зажигается фонарь. И вижу круглые заснеженные горы, густые оливковые рощи, стада кудрявых овец у подножий гор.

Трогательный Пушким! Чародей вольнодумный и знаток тайн!

За ночь вровень с домом вырастала целая снежная гора. Утром на санках летишь с нее вниз — дух захватывает. Папа сделал мне из неотесанных талин лыжи, и я каталась на них с горки дотемна, пока не доносился со двора зов обеспокоенной мамы. Стихотворные строчки всплывают сами по себе, можно было не только произносить нараспев, но и петь -каждое пушкинское стихотворение подсказывало мотив и мелодию.

И я мечтала, и тихо пела, и все у меня внутри сладко томилось под звучание строк, вышивая на детской душе это нехитрое слово «любовь»:

«Спой мне песню, как синица

Тихо за морем жила;

Спой мне песню, как девица

За водой поутру шла».

А вот и замерзшее декабрьское солнце осторожно поднялось и удивлено и ласково оглядело землю, покрытую нетронутым мягким снегом. Прозрачное морозное утро исподволь наполнялось светилом и чистотой искрящегося под его лучами снега:

«Под голубыми небесами

Великолепными коврами,

блестя на солнце, снег лежит».

Все вокруг кажется волшебным и удивительно прекрасным, белым и чистым: и легкие узорчатые снежинки, летящие на землю для тепла и красоты, и пушистый снег, нежно укрывающий задумчивые ветки деревьев, и колючий иней, причудливой мозаикой украсивший замерзшие оконные стекла.

Все -таки природа — это мир сказки!

Я просыпаюсь с ощущением радости, потому что это так светло и ликующе воскликнул во мне Пушкин: «Мороз и солнце, день чудесный!», и подарил мне с этим напевным стихом изумительный образ:

«Еще ты дремлешь, друг прелестный…»

И я весь день ношу в себе этот восторг и восхищение жизни.

Вот таким солнечно-волшебным вошел в мое детство Пушкин да так и остался в нем навсегда единственным и неповторимым, не имеющим себе равных, потому что «…из тысячи фигурок, даже одна на другую поставленных, не сделаешь Пушкина».

Через Пушкина я чувствовал и русскую землю, и небо, под которым родилась и жила. Он возвращался из своего отсутствия, живой и видимый, всматривался в меня своими всепонимающими голубыми глазами и говорил открыто:

«Соберитесь иногда читать мой свиток верный…

А я, забыв могильный сон,

Взойду невидимо и сяду между вами,

И сам заслушаюсь, и вашими слезами

Упьюсь… и, может быть, утешен буду я

Любовью…»

Как я сокрушался, что не была современником Пушкина! Уж точно, не дала бы убить его на дуэли — грудь бы свою подставила, но не дала. Убийца Дантес был для меня самым отвратительным человеком на земле.

А когда я повзрослел, прочитал то, что я чувствовал в детстве, но высказать так точно, красочно и увлекательно не мог: «…мне нравилось, что уходим мы или приходим, а он — всегда стоит. Под снегом, под летящими листьями, в заре, в синеве, в мутном молоке зимы — всегда стоит.

Наших богов иногда, хоть редко, но переставляли. Наших богов, под Рождество и под Пасху, тряпкой обмахивали. Этого же мыли дожди и сушили ветра. Этот — всегда стоял» (Марина Цветаева)…

Вот такой в моем детском сердце жила волшебная страна… Россия — Родина среди нежных берез, утопающая в ветках черемухи.

В долгие зимние вечера мудрые и неторопливые старики вспоминали войны, которая вела Россия, чтобы оставаться свободной и независимой. А бабушки на старомодный манер с благоговением рассказывали нам, внукам, какая она сильная и бесстрашная — эта страна с названием Россия, самая главная в мире и такая большая, что нет ей конца и края. И все это завоевали для нас наши предки, смелые и мужественные.

А затем следовали дивные истории и чудесные сказки, в которых русские богатыри всегда побеждали своих врагов, а русских никто и никогда не мог одолеть, ибо не случалось еще такого, чтобы покорилась кому-то земля русская. И каждое слово наполняло нас священным трепетом и гордостью за наш великий народ… видела я в своем воображении князя Олега, победителя греков, как он прибивает щит победителя к цареградским воротам, а рядом с ним его храбрая дружина, и до меня доносился голос этого великого русского героя: «Кто более и славнее меня в свете?»

Потрескивали поленья в печи, тепло и уютно в доме. Здесь незримо присутствовала мудрость, а в наших душах — щемящая нежность и безграничное чувство родины с простотой Пушкина, идеалами Лермонтова, смехом Гоголя, верой Достоевского и мудростью Толстого. Притихшие от волнения, мы впитывали в себя эту негромкую и чистую любовь, — «скрытую теплоту патриотизма» — и грезили подвигами во славу своего отечества.

Вот так я, мальчиком, представлял себе Россию — огромный край, находящийся в самом центре земли, свободный и могучий, где даже войны и бедствия не могли убить доброту и мудрость, где поселилось счастье и славился так нужный на земле труд.

Глава. Нам не надо создавать Национальную идею

Нам не надо создавать (придумывать) Национальную идею. Она была создана 200 лет назад. Ее звучание одинаково на всех языках мира — Пушкин: «Пушкин — наше все!»

Его назвали в 1827 г. «гением пламенным» — журнал «Московский телеграф».

«Первый современный Поэт Русский Александр Сергеевич Пушкин»

Любимец Муз» — «Северная пчела» 1827 г

«…его можно узнать из тысячи!!»…

«…из тысячи фигурок, даже одна на другую поставленных, не сделаешь Пушкина».

Нет пророков в родном Отечестве. Мы ищем тайную мудрость в письменах тибетских монахов, у Будды, Конфуция, О. Хайяма; в предсказаниях Нострадамуса; пропорциях египетских пирамид; календарях индейцев Майя.

А как же наши духовные наставники, пастыри. Наш Пушкин. Мой ответ краток и содержателен: Пушкин — это бренд русской литературы, символ русского языка. А. С. Пушкин — это кладезь свободы и духа — " он… жгучим вдохновеньем вышивал жизни красочный узор…»

Пушкин — это тот, в ком вызрела «великая душа», он ее постоянно растил и пестовал, ибо в жизни только великодушие души «упавших простит» — «Был он русским по движению души». — «Там день и ночь горит лампада // Пред ликом Девы Пресвятой; // Души тоскующей отрада…»

Пушкин -это духовная исповедь человека эпохи, к которой он принадлежал, и эпохи, к которой принадлежим мы. Духовная и мотивационная лоция Позитивного Мышления и Настроения: «Всегда надеяться на свет после мрака» (Библ. Ветхий Завет).Это как в храме побывать, когда читаешь Пушкина, так чисто на душе становится.

Доброхот от Бога. Властитель емкого личного и ускользающего вечного, жрец высокого искусства, и потому он вызывал споры, восхищал многих и раздражал отдельных — одни признавали Пушкина ветхозаветным Авелем, духовным маяком в вопросе о смысле бытия, другие — архетипом Каином, первым библейским клятвопреступником. Мощное символическое наполнение его души — «житницы двух миров» на этой райской планете под названием «Земля»: звездного, идеального, и земляного, пыльного, в болотцах, дебрях:

И сердце вновь горит и любит оттого,

Что не любить оно не может».

Художник эпохального масштаба и эпохальных форм выражения. Поэт, чья палитра «знала небо, но была проникнута землей», разрушая духовный бонапартизм века с его всеядным милитаристким безумием. Мудрец и философ, в котором сходились общие для человека и человечества идеалы земного устройства («вечного мира» на земле), сходились и в представлениях о человеческом счастье, понятиях о человеческой личности, капитальных принципах порядочности и нравственности, Добра и Зла, и о гармонии, земной и художественной.

Вынужденный затворник, пребывающий в своей душевной келье, которая нередко становилась для него очистительной купелью, жил мечтой страстной: извечно не мается и не кается, видеть в пророчествах судьбы только Любовь чудесную, слезинку милую и белый бархат цветущих по весне всех цветов и деревьев Русского Армидина сада.

Античный мифологический Харон, мечтающий перевозит душу человека от скверны, равнодушия, к трепетному состраданию.

Как волшебник и чародей, он исторгал у современников одновременно и радость, и смех, и слезы; брал самые высокие аккорды чувств, очищая от зависти, алчности и уныния; звуками его лиры был изумлена вся Русь — она еще подобного никогда не слыхала, жадно прислушивалась и ощущала, как наполнялись все нервы ее жизни благоуханием чудесного.

С детства мы воспринимаем Первого Поэта России Александра Сергеевича как эпикурейца, оптимиста. Мы невероятно обольщены русским поэтическим Аполлоном, «Солнцем с душой человека» и совершенно им покорены. Мы восхищены и изумлены пламенным стремлением Пушкина к красоте, правде и добру, его поэтической смелостью и жаром глубокого убеждения. Живое земное создание, «Радуга с драгоценными цветами» подарившее нам новый поэтический язык и новые поэтические миры, облекший их в простое и ясное русское слово, чистое и прелестное в своем звучании.

***

«Это невозможно», — сказал Опыт.

«Это немыслимо», — отрезал Разум.

«Бессмысленно», — обронила Гордость.

«А ты попробуй», — прошептала Мечта.

***

И он не просто попробовал… Дитя России первого тысячелетия исполнил «души полет» — запечатлел собственную иллюстрацию времени, личный взгляд на его пороки и добродетели в самой высокой и звенящей поэтической форме, тем самым став для России «Счастьем на кончике языка».

Он властвовал думами. Он вдохновлял нацию. И делал это по царски: красиво, щедро и с любовью. Он говорил ей о ценностях, убеждениях и жизни, которой она хотела жить, поднимая ее интеллект и душу на высоты славы отечества.

Простой, ясный, доходчивый язык поэзии и прозы, соединенный с повышенной выразительностью и образностью, — вот такой он, пластичный и рельефный, пушкинский язык. Он, как исповедь народа, захватывает, побуждает вслушиваться, читать, переживать, осмысливать — слова здесь, как золотые ключи апостола Петра, правильно подобранные, открывающие любую душу…

Этот язык — он такой родной, такой русский, мудрый, дерзкий и осторожный, с той самобытной стройностью, и смысловой ясностью, и выразительной патриотической ноткой, которая исподволь наполняет русского человека чувством гордости за свою родину, свою нацию.

Как чародей, Пушкин владел таким могучим языком, умел мыслить очаровательными образами и воплощать свои переживания в русском слове, да с такой насыщенностью, будто опрокидывается пьянящий ковш «правды сущей», которой издревле отличалось и славилось русское слово.

Его язык прививал вкус к родному языку и любовь к Родине. Он очень светлый и по — настоящему добрый. И потому вызывал только светлые ощущения, чувство, полностью внятное сердцу.

Русский Ахиллес, побеждающий Боагрия, дикую силу невежества. Он не гряз в суете, рутине и покое. Он всегда делал первый шаг к тому, чтобы быть в настоящем. Он жил в этом настоящем, как ребенок, ничего не пропуская и делая самое важное для себя, людей: «Доколе я в миру, я свет этого мира».

Жизнь для него не была готовым к употреблению продуктом. Ее порождали его действия. Он понимал и создавал ясную картину миру, возможность для русского человека прикоснуться к знаниям, которые становились мировоззрением целого народа, всей Руси:

«Там чудеса: там леший бродит,

Русалка на ветвях сидит;…»

«Русалка» — два корня, два слога: рус — Русь, алка — Мудрая (по стар. — слав.). Русь для него -страна сказочная, мудрая. Она всегда живет у него на «высотах создания». И весь народ и вся нация — именно так. На меньше он не соглашался. Немного — это так оказалось много!

Он строил самую высокую башню на земле. Литературную Вселенную. Поднимался к ней по лестнице, по ступенькам веры, как библейский пророк, и ступенькам разумения, как афинский мыслитель. И всегда оставлял ту ступеньку, на которой стоял, чтобы идти дальше, выше. Это было источником его счастья и наслаждения. В то время, тот миг, тот момент. А большего он и не хотел, потому что нес в себе это древнее правило мира: «Куда бы ты ни шел, иди со своей душой».

Это о нем, литературной Вселенной, было сказано в те далекие библейские времена: «Когда Творец задумал сотворить человека, ангелы разделились на несколько групп: одни говорили Ему: «Не твори», а другие говорили: «Сотвори».

Милосердие сказало — создавай, потому что он творит милосердие.

Истина сказала — не создавай, потому что весь он — ложь.

Правда сказала — создавай, потому что он вершит справедливость.

Мир сказал — не создавай, потому что он — сплошные раздоры.

Для него, Пушкина, прежде всего, существовал человек -живой, антропофил, конкретная явь сущего и — земля, на которой он работает.

Печать исторической эпохи лежит на всех трудах Пушкина: обычный человек с его естественным стремлением к счастью, наслаждению и беспощадная страсть к творчеству; порой она сводила на нет все личные желания…

«Многоплановый» Пушкин — без апологии, но и без обвинительного акта. Победитель — со своим списком побед и — Жертв со своим мартирологом, списком поражений и страданий.

Слова Победителя:

«И долго буду тем любезен я народу,

Что чувства добрые я лирой пробуждал,

Что в свой жестокий век восславил я свободу

И милость к падшим призывал».

Слова Жертвы:

«Молва, быть может, не совсем права,

На совести усталой много зла,

Быть может, тяготеет. Так разврата

Я долго был покорный ученик».

Если выйти за предела магического круга, созданного очаровательными произведениями поэта, то видятся два Пушкина. Пушкин — поэт и Пушкин — человек. И эти два Пушкина — не всегда составляли одно и то же лицо: человек и поэт в Пушкине — это две большие разницы. Нельзя смотреть на творчество Пушкина как непосредственную автобиографию.

Первым, кто вычеканил двойственный взгляд на Пушкина, оказался Гоголь: «Поэзия была для него святыней, точно какой — то храм. Не входил он неопрятный и неприбранный, ничего не вносил он туда необдуманного, опрометчивого из своей жизни. А между тем все там — история его самого». Гоголь подчеркивает, что само творчество не отражает духовную жизнь Пушкина.

Современники, друзья и родные поэта, а также его недруги — злопыхатели, были едины в следующей характеристике личности Пушкина: в жизни легкомысленный, циничный, суетный и раздражительный, до безумия захваченный страстью, безмерно наделенный состоянием дружбы, чести и гордости; в поэзии же — божественный, мудрый и сердечный, и как ребенок, искренний и чистый. Совершенно противоположные явления, протекающие энергично и постоянно в его собственной натуре, вместившей не только мир русского, но и человечества русского:

«Необдуманные речи, сатирические стихи (обратили на меня внимание в обществе), распространились сплетни, будто бы я был отвезен в тайную канцелярию и высечен.

До меня позже всех дошли эти сплетни, сделавшиеся общим достоянием, я почувствовал себя опозоренным в общественном мнении, я впал в отчаяние, дрался на дуэли- мне было 20 лет в 1820 (году) — я размышлял, не следут ли мне покончить с собой или убить В…

В первом случае я только подтвердил бы сплетни, меня бесчестившие, во втором — я не отмстил бы за себя, потому что оскорбления не было, я совершил бы преступление, я бы принес в жертву мнение света, которое я презираю, человека, от которого зависело все и дарование которого невольно внушало мне почтение…»

Истинно «не помня зла», поэт прощает Александру I «неправое гонение»:

Он человек! им властвует мгновенье.

Он раб молвы, сомнений и страстей;

Простим ему неправое гоненье:

Он взял Париж; он основал Лицей.

Да, в жизни он был разным, «двуплановым» — и предающим и отрекающимся, и любящим, и верным, а музе своей служил всегда с чувственным благородством; всю свою короткую мятежную жизнь стоял перед Ней в почетном карауле и выплатил сполна дань всем великим явлениям, образам и мыслям, всему тому, что тогда чувствовала и вынашивала в себе Россия. Никогда уже так свежо и целомудренно страстно не произнесется и горячо не объяснится…

Пушкин — это не благоговейный трепет, а не смущающаяся смелость, всегда искренняя и благородная. Заклинатель и властитель многообразных жизненных стихий. В нем отразилась и высказалась вся наша духовная жизнь, и, как великий муж, был не рабом и данником, а указателем и поучителем моральной и патриотической русской вехи, ее ментальным конденсатом:

Снова тучи надо мною

Собралися в тишине;

Рок завистливый бедою

Угрожает снова мне…

Сохраню ль к судьбе презренье?

Понесу ль навстречу ей

Непреклонность и терпенье

Гордой юности моей?

Поэтические суждения Пушкина о таинствах поэзии, болезнью рифмой, являют собой приличный пример духовных поисков. Свои стихи он уподоблял «полету орла», единственной птице, летящей к солнцу и не слепнущей. Отправлял поэт молодого орла, «вскормленного в неволе» в поиски истины, смысла бытия:

Но лишь Божественный глагол

До слуха чуткого коснется,

Душа поэта встрепенется,

Как пробудившийся орел.

Но чувствовал держатель лиры лукавой мир иначе, отражал и перевоплощал своими, несхожими с людскими, поэтическими мыслями, поскольку душа поэта, всмотревшись в мглы бущующего потока, вдруг прикосалась к тихим Откровениям свободы Истинной и обычный человек «чувствовал ее глоток»:

…взглядом и криком своим

и вымолвить хочет: «Давай улетим».

Мы вольные птицы: пора брат, пора!

Туда, где за тучей белеет гора,

Туда, где сияют морские края,

Туда, где гуляем лишь ветер… да я!

Умение и желание рифмовать и мыслить образами — была самая интересная и увлекательная игра в жизни Пушкина. Его поэтический дух. Он перед ним, как часовой, на посту перед культовым явлением. Умение видеть красоту, восхищаться ею, передать ее из мира своего в мир людей, писать и говорить личным продуктом — умом, это как раз присутствие личной готовности быть царем поэтических троп, переходить от явного сравнения, через эпитет к метафоре, сравнению скрытому, подсознательному.

Это все взятое и есть поэт Александр Сергеевич Пушкин, гипербореец, нашедший волшебный рог Оберона- свое внутреннее солнце, внутрений свет, сотворивший Свой Отличительный Масштабный Проект под названием «Солнце русской поэзии!»

Отсюда, масштаб собственного творческого накала, жаждущего самовыраженья. Внутреннее озарение, самовозгоранье, уподобляемое символическому «ангелу рафаэльскому».

Для Пушкина поэзия — род красоты нетленной, Зевсовой религии стыда и совести, мощных оберегов души человека от порчи, скверны, всех недугов и пороков общества. Поэтика, время и пространство вороша, вызывет и чувственные перенагрузки, рвя жилы и нервы, и спасает от боли души, скуки и депрессии, и ведет дорогой познания, и вытаскивает из водопада экзистенциональных дрязг, рефлексий, неверия — этих вечных капканов «бездонной бездны». От поэтического внутреннего взора Пушкина не ускользала никогда та «красота неземная», которую зрячие не видят, «неземная вера» в божественную проистекаемость вещей и их порядка.

От его блистательных поэтических строф сильно веяло запахом русской землей и они несли непередаваемый аромат русского слова. Каждый читатель неизменно, внимая звуку струн его, подпадал под влияние основательного пушкинского слова, «сладкого ослепления..Свободы сеятеля пустынной»:

…Вздыхать о сумрачной России,

Где я страдал, где я любил,

Где сердце я похоронил…

Современник Пушкина (лишь на четыре года моложе его) Проспер Мериме) благововел перед фигурой русского поэта, признавая его корифеем мировой литературы, ставя в один ряд Пушкина и Байрона:

«Пушкин и Байрон — оба ушли из жизни в расцвета лет и таланта, но уже испытав все радости, которые может дать литературная слава. Как тот, так и другой, оказали огромное влияние на развитие литературы своей родины… беспорная слава обоих теперь всеми признана…»

Пушкин всей безудержной мощью таланта и воли носил в себе мироощущение солнца — светлый луч с Позитивным началом, присущим миру. Луч света с душой человеческой. Считал, что жить — это самое главное для человека, и тогда все, что укрепляет корни жизни — свято, благословенно.

«Быть без слез, без жизни, без любви» — не для него. Жизнь очищенная от слепых низменных чувств, бьющая огненным фонтаном — это его полнота Бытия, полнота Напряжения, полнота Наслаждения. И благодаря этой жертве он считал каждого человека — богом:

«И сладострастные прохлады

Земным готовятся богам»

Он нес сознательное даровитое чувство красоты, способность по узенькой пятке дорисовать весь образ, способность находить «странную приятность» в «потухшем взоре и помертвелых глазах черноокой Инесы» («Каменный гость»).

Радикальный лейтмотив воззрений Пушкина, ажурное переплетение и дуалистическое прочтение — выражение «Ты прав, мой друг, — напрасно я прозрел». Парафраз, словесная инверсия стихотворения Гейне:

Я не верю ни в Бога, ни в Черта,

Ни Новый, Ни Ветхий Завет.

Гротеск, мощная аллегория парадокса, но с бездонным символическим наполнением: поэт не верить в мнимую святость, льстивое ханжество, он там, где антропофил, человек возводить свой «Храм Соломонов» не в болотцах и дебрях, а на чистоте помыслов, в юдоли земной шеи не гнет, не раболебствует, на затворе держит амбары души от вожделений «демонического зла» и жизнь не превращает в «мышиную беготню». Это так органично с душой и сердцем поэта, его собственной сутью. В этом — главный смысл и основная задача творческого горения Пушкина, его внутренней капсюлой вулканических поэтических даров.

Пушкину всегда был интересен Человек, духовная сущность в видимом телесном саркофаге, его внутренний мир, его переживания — как незримая Истина века, сверкающая точка в темном мире Вселенной. Конъюктурный и конкурентый феномен действительности, поставленный волей Творца в центр мироздания, космоса.

Тема Люви к человку у Пушкина вне конкуренции, вне низких стилистических заквасок. Вера в светлое предназначение человека — концептуальный Светильник в творчестве поэта, его Катехезис, Авангард позитивного мышления. Поэт вел землянина из мира дольнего, бесприютной обители души тревожной, в мир горний, «божественно чистый»

Труд у поэта Пушкина — неизбитость, не недомогание души тоскливой, а мужицкий, по -настоящему труд чернорабочего, бурлацкий- напряженный, кропотливый и неустанный. Отдыхом праздным для поэта были лишь в образном представлении автора «метанья снов ночных».

Творческим детонатором для Пушкина в труде поэтическом являлось предвосхищение, что в душах людей прорастет семя брошенного им зернистого слова обильным цветением живого первозданного чувства — жить со всем жаром солнца.

Как волшебник и чародей, он исторгал у современников одновременно и радость, и смех, и слезы; брал самые высокие аккорды чувств, очищая от зависти, алчности и уныния; звуками его лиры был изумлена вся Русь — она еще подобного никогда не слыхала, жадно прислушивалась и ощущала, как наполнялись все нервы ее жизни благоуханием чудесного, всех цветов и деревьев Армидина сада (Торквато Тассо — «Освобожденный Иерусалим»): «Невозможно обозреть всех его (Пушкина) созданий и определить характер каждого: это значило бы перечесть и описать все деревья и цветы Армидина сад».

(В. Г. Белинский, Литературные мечтания).

Он жил, как Аполлон. Монашеская, отшельническая жизнь — не для Пушкина. Одинокая келья или скит — не его обитель. Он ушел покорно и без сопротивления, а жил как молодой Аполлон.

Тот играл на флейте, а Пушкин — на поэтической лире.

Тот имел пышные поля, а этот — земли, моря и горы России.

Оттенок кожи первый имел светловатый, а второй –многоцветно — прекрасный.

Там — веселая свита из молодых пастушек, здесь — из светских львиц и простолюдинок.

И там, и тут — воспевание сладостей не трясин, дебрей и болотц, а наслаждений и удовольствий.

И в том и этом — трепет страсти безрассудной. Несомненно, мир между ними был заключен навсегда — между этими двумя Богами. И ведь с явным и очевидно просматриваемом ключом к ответу пишет А. Блок: «Мы поклоняемся Пушкину как Богу, хотя знаем, что он не Бог».

Греческий христианский мыслитель, автор термина «Богочеловек» Ориген дал толкование вопроса — что такое Бог? «Наш ум своими силами не может постичь самого Бога, но познает Отца всех тварей из красот дел и великолепия Вселенной».

А это означает, что Пушкин явил собой великолепие Вселенной под названием Россия — ведь красота дел его земных не меркнет, патиной времени не затягивается, а арапский профиль украшает стены и обложки религиозных и светских мировых культовых объектов.

«Когда же он решался быть любезным, — пишет А. Керн, — то ничто не могло сравниться с блеском, остротою и увлекательностью его речи». Брат Пушкина Лев дополняет: «…он становился блестяще красноречив, когда дело шло о чем — нибудь близким его душе, тогда он являлся поэтом…»

Великий мирянин России, ее поэтический пророк, вечно присутствующий в нашей жизни; живой, как ртуть, кудрявый ясноглазый человек, одетая в гранит задумчивая фигура которого возвышается на собственном духовном пьедестале:

«…Только прикоснусь к его строке —

И потонут все ночные тени

В этой вечно утренней реке…

И свечой горя в тумане тусклом,

Пробиваясь ландышем в пыли,

Каждой жилкой биться вместе с пульсом,

Русским пульсом Матери — Земли».

Переставляя своих богов, слова и образы, по усмотрению недремлющего поэтического внутренного взора, вверив себя чуткой подсознательной душевности, Пушкин воспроизводит вовне фонтан чудодейственных строк, коктейль великолепных речевых оборотов, называемых автором данных строк с очаровательной иронией» мое эгоистическое милое сумасшедствие» :

Я вижу берег отдаленный,

Земли полуденной волшебные края;

С волненьем и тоской туда стремлюся я,

Воспоминаньем упоенный…

В стихах, обращенных к вечным темам и проблемам человеческого бытия, просматривается явное тяготение Пушкина к аллегоричности и притчевости, которые становятся одной из характерных черт его поэзии — лирической и трогательной, звонкой и пронзительной.

Автор в деталях, в подробностях воссоздаёт многоликое, всесильное Зло: равнодушие, безжалостность, чёрствость. В этом расчеловеченном мире людей уже нет, лишь тени, свора псов голодных, циклопы, супостаты, комья грязи. Бесконечен ряд негативных образов, создающих тягостную атмосферу: смрад, чернота, нечистоты, вонь, пустота, тлен, мрачная бездна, обоз смерти и завершающие его, грозные — неотступная старуха-смерть и царство Аида — с диким трехглавым псом Кербером.

Читатель буквально, физически ощущает «хлад осенний… до костей»; и как метафорически: как постоянное ощущение одиночества, беззащитности в мире, враждебном человеку.

Этот мотив переходит у Пушкина из физического мира в нравственное пространство, в котором он, Поэт, летописец пороков века, продуваемый гоголевскими ветрами «со всех четырех сторон», познавший убийственную силу Зла, чудовища Ахеронта, на себе, считает его разрушительным средством, растленным для души!

Над всеми образами Аида как символа униженной Души, обвинения Упырю злу возвышается образ Печальника, фигура Поэта, просящего милостыню для людей, увещевающий вывести их из отрога:

…И долго буду тем любезен я…

Что милость к падшим призывал

Образ обобщённый, многозначный. Сильный. Колоритный.

Мотив неумирающего Человека — из древнего пришедший «В тебе есть все… В тебе — извечные пути». А впоследствии с пушкинским моральным корпусом соотнесла свой «Реквием» Ахматова: «Опять поминальный приблизился час, /Я вижу, я слышу, я чувствую вас…».

Трагизм судьбы человеческой переходит у Поэта границу тления, чтобы вернутся живым финалом, пушкинским Истинным нектаром, что присутствие Смерти дарит присутствие жизни. И История мученичества, ветхой Старухи у пепелища человека, облагороженная величием строк Пушкина, симптоматически переходит в историю подьема человеческой жизни:

Эллеферия, пред тобой

Затмились прелести другие,

Горю тобой, я вечно твой,

Я твой навеки, Эллеферия!

(Слово «эллеферия» греческое, в переводе на русский означает «свобода» — авт.)

Мировоззренческая установка Пушкина проста и не затейлива: кто не верит в себя, тот останавливается на подступах к раю: «Жизнь есть лишь то, что ты думаешь о ней» (император Рима и философ по совместительству М. Аврелий). У поэта своя судьба, своя доля и своя мечта- смотреть на мир глазами счастливых людей, потому что у них соблазны и вожделения не подавляют увлеченность, страстность и развитие и во всякой неудаче они видят новый опыт, новую мораль, новое поученье: «Величайшая слава не в том, чтобы никогда не ошибаться, но в том, чтобы уметь подняться всякий раз, когда падаешь».

Творит огненно и остро, живет азартно, проявлением эмоций, настроений — не цепенеет, внося в мир свои неповторимые пушкинские стили — воспевание незримой связи звезд, пространства и человека:

Мороз и солнце; день чудесный!

Еще ты дремлешь, друг прелестный —

Пора, красавица, проснись:

Открой сомкнуты негой взоры

Навстречу северной Авроры,

Звездою севера явись!

Да таким проникновенным и чувствительным словом, когда хочется ему душу отворит, чтобы растворилась печаль, вернулась ласточкой молниевидной изьятая из жизни весна и почувствовать как светла жизнь и так красива, будто на белый снег упали янтарные грозди рябины. Словно вкушаешь молодильные яблоки Гесперидова сада и ощущаещь, что опрокидывается на тебя полный ковш живой воды, берущей начало в новозаветных преданиях. А память вытаскивает из своих дальних сусеков высказываник Ф. Ларошфука, точно выражающих суть описываемого состояния:

«Ветер задувает свечу, но раздувает костер».

Высвечивая мифопоэтическую изнанку обыденного мира, изгоняя из него буквализм — это искусственное гетто- Пушкин увязывает надежду человека не с филологически трепетными изысканиями, а с хирургическим вмешательством, когда анатомическим ножом вскрывается боль, слепящая свет, и с гальваническим прорывом в потаенные уголки души:

Я стал доступен утешенью;

За что на бога мне роптать,

Когда хоть одному творенью

Я мог свободу даровать!

В авторском исмыслении, поэт поднимает на высоты запредельные мысль следующего исторического чертежа:

«…каков дух времени и каковы люди стали. На крапиве не родится виноград, из лжи не выведешь правду; из смешения лени, равнодушия, невежества с безумием и развратом не возникает сам собою порядок. Что мы посеяли, то и должны пожинать. Всем неравнодушным к правде людям очень темно и тяжело, ибо, сравнивая настоящее с прожитым, давно прошедшим, видим, что живем в каком-то ином мире, где все точно идет вспять к первобытному хаосу, и мы посреди всего этого брожения чувствуем себя бессильными».

В стихах Пушкинапереплелись мотивы античных мифов и ветхозаветные сюжеты, в них звучат легенды Средневековья, пульсируют идеи эпохи Возрождения и мысли античных философов:

Адриатические волны,

О Брента!…услышу ваш волшебный глас!

Он свят для внуков Аполлона:

По гордой лире Альбиона

Он мне знаком, он мне родной…

Язык Петрарки и любви…

Пушкин отыскивает в этом историческом безмерном океане те житейские вещи, ту силу светлого смирения, которого праведники ищут в вере. Он создает и делает это триумфально, ярко, захватывая капитально всесилье Добра, пришедщее из древнего, далекого: «…домом молитвы наречется; а вы сделали его вертепом разбойников». Еще древние подметили, что порою полезно принадлежать другим, дабы другие принадлежали тебе. Некая старуха — провидчица, согласно легенде, сказала римскому императору Адриану: «…иногда складывай с себя сан».

Яркая образность и лаконичность изложения, приближение художественного мира подчас к языку и обычаям того времени, придавали стилю Пушкина привкус вечного — живая античность, сочная мифологическая и библейская колоритность смотрят на нас первозданной свежестью.

Пушкинская философия истории нашла полное воплощение в поэме «Медный всадник» (1833). Её проблематика многообразна: созидательное и «тираническое» начала в деле Петра, трагическое противоречие государственности и личности, неизбежность жертв в процессе поступательного движения истории. Пётр — «мощный властелин судьбы», исторический деятель, волей и трудом которого выполнена государственная задача огромной важности. Вместе с тем в поэме сочувственно изображён «безумец бедный» Евгений, осмелившийся грозить тому, кто поднял Россию на дыбы «уздой железной».

Но это сочувствие сочетается с правдивой обрисовкой ограниченности жизненных целей Евгения, который становится истинно прекрасным, даже героическим лишь в минуты бунта против «державного кумира», когда у «безумца» «прояснились… страшно мысли». В 1833 г, рукопись поэмы была представлена Николаю I и возвратилась с его многочисленными пометами (особенно неприемлемой оказалась сцена, где Евгений угрожает «кумиру»). Пушкин не согласился с замечаниями царя, и поэма увидела свет лишь посмертно, да и то с исправлениями Жуковского…

Автор статьи с удовольствием нырнула в успокоительный интеллект пушкинского андеграунда с его отличительной индивидуальной эстетической самодостаточностью и пронизанный духом фрондизма, направленным против вульгаризированной массовой культуры, обывательского мейнстрима и официального искусства:

Как быстро в поле, вкруг открытом,

Подкован вновь, мой конь бежит!

Как звонко под его копытом

Земля промерзлая звучит!

Ведь А. С. Пушкин -это уже базальтовое культурное явление, стоит вертикально на линии земли, линии змеи. Стоит под искрящимся снегом, под летящим листопадом, в алой заре, в сверкающей синеве, в непрозрачном молоке зимы. Стоит — намокаемый дождями, продуваемый ветрами, под ласковым и удивленным солнцем. Стоит — и уже навсегда, потому что талантом своим воздействует на людей:

Под голубыми небесами

Великолепными коврами,

Блестя на солнце, снег лежит;

Прозрачный лес один чернеет,

И ель сквозь иней зеленеет,

И речка подо льдом блестит.

Поэзия Пушкина тяготеет к метафорической образности и притчевости, красочности и живописности, самоироничности. В его поэзии — соль и мед, горе и ликование, он радуется, на взгляд автора, что может простить, смеяться беде в лицо, упасть в нелегком бою и смело встать. Его духовный ориентир, моральная инструкция бытия — жест молитвенный, подобием секир, точный нацеленный в сердце и ум православные. У него Ум играет свой шедевр на судьбах человеческих, недаром Пушкин называет его «бессмертным солнцем человека»

Графически литой и зрительно четкий образ этот хорошо подчеркивает сакральную самость поэтического дара Пушкина в его поэтической аллегории. Образ цветистый, живописный, четкий. И, вроде, краткий сюжет, всего — лишь капля масла с лампадки Психеи, но какой матерый кусок нашего существования отколот — содрогание по телу проходит, словно апокалипсические молнии пронзили, будто «небо по жилам протекло».

Жеская конструкция мыслительных процессов, ее предельная консервативная форма, выстроенная на иерархизации, подчинении принципам и правилам, для Пушкина универсальный социум, где можно быть одновременно глубоко лиричным и философичным, и пребывать в неге фольклорной стилизации, и в романтических мечтаниях. Своей поэтической строчкой Пушкин легко передает аромат любой эпохи, любой вещи. Как бы подтверждая, что его таланту под силу всякая стихия — одушевленная и застывшая, живая и камнем-валуном придавленная:

Придет ли час моей свободы?

Пора, пора! — взываю к ней;

Брожу над морем, жду погоды,

Маню ветрила кораблей

Здесь ему помогает обостренное чутье новизны, способность в хорошо знакомом видеть необычайное и неиссякаемый кладезь феерического воображения, исполинской фантазии, что помогает ему выгонять сор из неприхотливой жизненной избы, превращать его в жемчуг с блистательным перламутром. Здесь ему подвластен тот особый талант, и состояние души, и нечасто встречающаяся способность взрослого человека быть ребенком со скатившейся с глаз «милой слезинкой». Мечтает, «…могучей страстью очарованный»:

Под ризой бурь, с волнами споря,

По вольному распутью моря.

Когда же начну я вольный бег?

Пейзажи Пушкина наполнены сочными образами, красками, запахами, звуками. Он умеет видеть, слышать, осязать природу в тончайших оттенках ее бытия. Поэту хватает нескольких образных запоминающихся мазков, чтобы нарисовать выразительную картину природы:

Полезен русскому здоровью

Наш укрепительный мороз:

Ланиты, ярче вешних роз,

Играют холодом и кровью.

Немалое место в творчестве Пушкина занимают поэтические размышления о явлениях высоких и вечных — Боге, вере, душе, противостоянии Добра и Зла, сущности и смысле бытия, добродетели и греховности, о существовании за гранью бренного мира… Многие из таких стихотворений несут на себе печать его самобытности и дарования. Это происходит потому, что он вынашивает и растит их в себе, как моллюск жемчуг: «своих границ не ведает поэт». Неожиданные, пронзительные своей парадоксальностью выражения, обволакивающие его стихи в воздушный искрометный мираж, ошпаривающие демонической кипящей лавой, исторгнутой с Небес до самых отдаленных углов земной ойкумены.

Пушкинское стихотворение «Пророк» (1826), непревзойденный образец в европейской поэзии. — это сюрреалистическая картина, достойная кисти Босха. Пронзительное, на эсхалотическом уровне, видение Пушкиным Поэта как Пророка, так невозбранно идущего от Творца: «Восстань, пророк, и виждь, и внемли,/ Исполнись волею Моей,/ И, обходя моря и земли,/ Глаголом жги сердца людей».

Все стихотворение «Пророк» соткано из библейских сюжетов. По своей эмоциональной форме проявления и лаконичной содержательности они питали врожденную веру Пушкина в Создателя (В родословном древе Пушкина, восходящем к Рюрику, только по прямой линии 12 русских святых, вкупе же с боковым их 40).

В основу пушкинского «Пророка» положен библейские мотив томления Исаия, лишь после покаяния призванного Богом к служению: «И сказал я: горе мне! погиб я! ибо я человек с нечистыми устами, и живу среди народа также с нечистыми устами, — и глаза мои видели Царя, Господа Саваофа. Тогда прилетел ко мне один из Серафимов, и в руке у него горящий уголь, который он взял клещами с жертвенника, и коснулся уст моих и сказал: вот, это коснулось уст твоих, и беззаконие твое удалено от тебя, и грех твой очищен».

В фундамент «Пророка» положены именно эти библейские строки. И бóльшая часть стихотворения — поразительное свидетельство покаяния, но одновременно и сотворения человека, как оно описано в книге Бытия: «И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душею живою». В пушкинском «Пророке» это дыхание жизни, это «вдыхание» Духа дано лаконично, как в Библии: «Как труп в пустыне я лежал,/ И Бога глас ко мне воззвал…». И — по — библейски непреложная заповедь художнику-пророку: «Глаголом жги сердца людей».

Поэт — прежде всего пророк воли Божией и волею Божией. Поэтом становится лишь тот, кто покорен воле Всевышнего: «Духовной жаждою томим,/ В пустыне мрачной я влачился,/ И шестикрылый Серафим/ На перепутье мне явился».

Образ пророка вообще глубоко занимал философскую мысль Пушкина. А.О.Смирнова-Россет приводит его замечательное суждение о пророке Моисее. «Личность Моисея всегда поражала и привлекала его: Это пророк, «царящий над всей историей народа израильского и возвышающийся над всеми людьми <…> Моисей — титан величественный в совершенно другом роде, чем греческий Прометей. Он не восстает против Вечного, он творит Его волю, он участвует в делах Божественного Промысла <…> Он видит Бога лицом к лицу. И умирает он один перед лицом Всевышнего» (Смирнова-Россет А. О. Записки. СПб., 1895. С. 259).

Эстетический рисунок поэта-пророка в лирике Пушкина отличается глубокой насыщенностью, это образ, начертанный с какой-то непреодолимой библейской мощью, созданный воистину по «Божественному глаголу».

«Поэт! <…> / Ты царь…» («Поэту»). Это масштабный метафорический образ с высоким весом свободы и ответственности. Мысль о том, что царь — помазанник Божий, была глубокой органической частью русской философии бытия (царь-батюшка, государь, хозяин). А потому и мифопоэтический образ Пушкина (поэт — царь) несет этот лексикологический, семантический груз, — такой ясный и понятный русскому человеку: «Устами движет Бог; я с Ним начну вещать».

Нельзя не отметить, что во времена Пушкина не существовало полного перевода Библии на русский язык. В России Библию читали или по — по старославянски или по — французски.

Пафос богоизбранности художника, выраженный искрометным поэтическим мемом «Духовный Пророк», его служения Вечной Истине «Марсовым золотым копьем» пронизывает весь страт пушкинской философии. Это концептуальная особенность мировоззрения А. С. Пушкина, корнями уходящая в самую жизненную ниву, в брега народные, в холмы и низины русского национального духа, откровением и выразителем которого явился поэт.

Стихи Пушкина отличает невероятная внутренняя энергия. Они взрывные. Они рождаются на пределе. Сама же он — натура горячо страстная, пылкая, чувственная, эмоциональная, темпераментная, полная душевного огня. И многоликий:

…Волшебный край! очей отрада!

Всё живо там: холмы, леса,

Янтарь и яхонт винограда,

Долин приютная краса,

И струй и тополей прохлада…

Устами поэта жарко и страстно говорит сама жизненная суть, древняя и непобедимая, непостижимая и загадочная. Глаголит о первозданном и вечном, но уже в новом аккаунте, в планетарном социуме, на новом эволюционном подьеме человеческой души:

Поля, холмы, знакомые дубравы!

Хранители священной тишины!

Свидетели моей тоски, забавы!

Забыты вы… до сладостной весны!

Поэт всецело держатель гармонии формы и содержания. Благодаря чему и достигает выразительного художественного эффекта «очарования пластикой душевных переживаний» — как бы растворение многовековых иллюзий в пламени вечности, в тишине всеполглощающего одиночества.

Автор позволил себе набросать легкие инвекции относительно пушкинской «лиры вдумчивой: Он — «честно льстит// ласково манит//растит и лепит в себе Бога и дьявола// потаенно плачет о венке лавровом// хочет тихо сесть у вечерней речки рядом с костром// и не дергаться в своей амбициозной иллюзии».

И, главное для его душевной устойчивости и эстетической самодостаточности — «я хотел бы, чтоб осозналось и ушло все ложное». Таким способом поэтической рифмовки, глагольным моноримом, поэт усиливает и подчеркивает проходящую духовную нить, связывающую все стихи-

Ах! ведает мой добрый гений,

Что предпочел бы я скорей

Бессмертию души своей

Бессмертие своих творений.

Родина милая, отечество, рождение и смерть, высокое и вечное, любовь и непреходящие человеческие ценности, свет — как друг человека и богов, звездный интерьер ночной атмосферы, полное бытие природы… — для поэзии Пушкина вопросы стержневые, архаичные и традиционные, как свойственные русской лирике в целом:

Буря мглою небо кроет,

Вихри снежные крутя;

То, как зверь, она завоет,

То заплачет, как дитя,

То по кровле обветшалой

Вдруг соломой зашумит,

То, как путник запоздалый,

К нам в окошко застучит…

В их окружении поэт чувствует себя комфортно и уверенно, пропитывая этот громадный пласт руской словесности великолепным вальсированием редкой индивидуальности мыслей, слов, мифологем — по образному выражени автора, в чертогах памяти поэта они демонами живут, образами своими населяют:

Сквозь волнистые туманы

Пробирается луна,

На печальные поляны

Льет печально свет она.

По дороге зимней, скучной

Тройка борзая бежит,

Колокольчик однозвучный

Утомительно гремит.

Что-то слышится родное

В долгих песнях ямщика:

То разгулье удалое,

То сердечная тоска…

Пушкину удается находить в древнейших темах Добра, Зла и Красоты все новые повороты, коллизии, краски, образы, доказывая простую истину: « …все будет каждый раз неповторимо».

Он шефствует свободно и эпатажно в кортеже словесной стражи, в артельном сопровождении образов, мастеровой от Бога, поэт и философ мотиваций, Практик, Мистик, Волшебник, изгоняющий глянец с витрин неподлинных, искрометно, по -царски награждая чудесное мирское бытие звуками своей лиры :

Счастлив уж я надеждой сладкой,

Что дева с трепетом любви

Посмотрит, может быть, украдкой

на песни грешные мои.

Шестерки не становяться королями, в какой бы парик они не рядились. Вновь и вновь поднимается бич страданий, гонит ряженых, но не пьедесталь, а в темницу или на плаху. И крутится без остановки знаменитое колесо Будды — колесо сансары, колесо жизни, в каждой спице которого — истина, а она в том, что вся жизнь -это лишь страдание.

Но для Пушкина страдание не есть цель жизни, это для него «жизни мышья беготня». Заветная мечта поэта — не поддаваться влиянию и не кручиниться, «сидя на пне».

Пушкин не верил — в проклятия, суеверия, «драконтовые зубы» человеческой души, в «звериный оскал лика человеческого» (Шопенгауэр). Он шел своей дорогой — без страха и сомнений, никому не завидуя и не подражая, не сожалея, не обвиняя и не оправдываясь, ни нужда, ни бедствия, ни раздоры не мешали ему.

Его нравственный камертон извлекал основной простой тон, незатейливый узор нехитрых слов: «Хоть плохо мне, но это не причина, чтоб доставлять страдания другим». Он верил в себя, верил тотально, вера в смысл бытия для него была- шелковый путь, ведущий от сердца к уму, победы добывал собственно, как рудокоп руду в копях.

Когда — то именно такая «внеземная» вера вела фигуру загадочного и величественного пророка Моисея к оазису — земле благодати, обещанной Богом в качестве награды за выпавшие испытания.

— «И не было более у Израиля пророка такого, как Моисей, которого Бог знал лицом к лицу… и по руке сильной, и по великим чудесам, которые Моисей совершил пред глазами всего Израиля» -Библ. (Второзаконие)

Авторское суждение о Моисее:

«Человек неповторимой исторической миссии, которая явилась высшим смыслом его жизни, высшей ценностью. Власть, богатство, слава не значили ничего для него. Он «прошел по Земле без них», поразив все грани воображения.

Сошедший с горы Синай, прижимавший к сердцу Скрижали Завета, Моисей принес миру свет Десяти заповедей и призыва «Возлюби ближнего, как самого себя». Свет так ярок, что рассеивает тьму столетий, тьму глубокой древности, расплывчатой и загадочной, и приближает нас к Моисею. И он предстает перед нами, современниками, как человек своего времени, — живой, исполненный противоречий и подлинного величия».

Пушкин словно приобщает нас к счастливой истории, освещает нашу судьбу и открывает ее глубокие тайны, неземную веру — видеть во всем «божественное истечение» Доброты, Любви, Веры. Это Урок Пушкина и Открытие — для нас: новых фактов, новых мыслей, новых красок жизни, новых сторон нашей души — неординарных и многогранных, сверкающих, как Полярная звезда и Южный Крест на темном небе:

Как счастлив я, когда могу покинуть

Докучный шум столицы и двора

И убежать в пустынные дубровы,

На берега сих молчаливых вод.

О, скоро ли она со дна речного

Подымется, как рыбка золотая?

Своим поэтическим и философским даром, смесью речевых смыслов Пушкин, словно Вергилий в «Божественной комедии» Данте дает каждому из нас общий сценарий, ставший архетипом здравого смысла человечества: наша судьба -это неведомая страна, и каждый из нас плывет туда на своем корабле, и каждый из нас кормчий на этом корабле и ведет корабль своим собственным путем.

И в этом плаванье мы узнаем через Пушкина то, что не постижимо, не доступно и некогда изучать и задумываться в суете и рутине будней- ведь не надо много света, чтобы выбраться из тоннеля, достаточно зажечь свечку в его конце. И слышится нам предупреждающий окрик поэтического сокола (в речитате автора): «…выбивайтесь из общего табуна, покидайте общие овины и стойла, вы не овцы, которых ведут на убой… в каждом есть солнце, зажгите его».

Мы очарованы эпикурейской мощью Александра Пушкина, мы поддаемся его апокалипсическим убеждениям и словесной инквизиции, проводящей полную инвентаризацию всех наших внутренних темных подвалов; мы начинаем размышлять, открывать неношенные возможности творить и воплощать свои мечты, на многие привычные вещи изменять угол зрения и точку отсчета и просто жить в Процветании, назначив жизни собственную цену и создавая собственные ценности: «Если не можешь или не хочешь делать хорошо, лучше совсем не делай»:

«Полет души… Он вечен и высок.

Полет души… Он невесом и светел».

Пушкин ведет нас дорогой, о которой чуть позже сказал мудрец и пророк Толстой: «Чтобы жить… надо рваться, путаться, биться, ошибаться, начинать и бросать, и опять начинать и опять бросать и вечно бороться и лишаться. А спокойствие — душевная подлость».

На этом пути общения с Пушкиным мы узнаем новые вещи о себе и мире: «Даже лучший грим не скроет безобразия сердца». Пушкин исподволь, мягко и ненавязчиво, делает нас последователями, адептами исключительно «божественного» вердикта: «Человек — это великое чудо и вещь священная… Любое ваше творение будет свято и достойно похвалы».

Удовольствие от общения с мыслями Пушкина и узнавание Жизни вместе с ним, я уверен, а будет длиться долгие — долгие годы для каждого: мы будем развивать самостоятельность, веру в себя и становиться самодостаточными — жизнерадостными, сильными и счастливыми, держа верный курс на Дороги и Путь, осветленный Магом и Мистиком Пушкиным: « Подняться к солнцу можно с любого закоулка».

Эта психологическая топонимика, этот Урок и Открытие, полученные от Пушкина, будут превращать нас в поистине легендарную личность: «Лишь малые дела вершатся страхом, лишь большие — целью» (Ницше).

Пушкин, по образному выражению И. Ньютона, гипотез не измышляет, он аргументирует смело и решительно, разрубая сложное сплетение узла Гордиева, человеческих мотивов и дерзаний сжатой, как пружина до отказа, формулой бытия по Вольтеру: «Все к лучшему в этом лучшем из миров».

Вот он, высочайшей пробы мировоззренческий меморандум алхимика Пушкина (авторское сочинительство):»

«Вы всегда найдете способ все изменить и исправить, сотворить мир и любовь, используя свои знания, опыт и силу духа. Как Геракл, вступившему в бой с Аидом, нанесшему ему рану и выведшего из подземного царства героев, выведите из области лености, уныния и праздности свои психологические и умственные ресурсы. Тогда вы не утеряете всякое духовное озарение в значении «быть золотым мальком золотой рыбки — Христа». И совершите свой невероятный подъем ввысь: собственный «полет Икара» в значении «смело дерзать». Решитесь на плаванье к светлым берегам сказочной жизни. Однажды это обрело нетленное звучание, краткое по форме и сущее по содержанию: «Блажен в это верующий, легко ему на свете».

Вне своей монументальной поэзии и помимо могущественного таланта, приводящих в восхищение одних и вызывающих ненависть других, граничащую с умственной патологией, безумием, Пушкин имеет земную судьбу и земную участь.

Брожу ли я вдоль улиц шумных,

Вхожу ль во многолюдный храм,

Сижу ль меж юношей безумных,

Я предаюсь моим мечтам.

И возникает неподвластное читателю состояние, что рос поэт как ландыш, в лугах и рощах свободных под шелковый шелест музыкального и романтического весеннего ветра, лунный свет, сгущаясь, вместо росы падал на траву и листья. Теплое, нежное и ласковое, как волосы невинной девушки, в дуще поэта вызревала поэтическая поляна, вся в цвете и солнце:

Кто видел край, где роскошью природы

Оживлены дубравы и луга,

Где весело шумят и блещут воды

И мирные ласкают берега,

Где на холмы под лавровые своды

Не смеют лечь угрюмые снега?

Скажите мне: кто видел край прелестный,

Где я любил, изгнанник неизвестный?

Спектр сердечных болевых ощущений поэта автор локализует в следующем видении: «Пушкин отнюдь не юродствует над всем, что видит вокруг себя: как хранитель слова, он раздражен его вульгарностью и пошлостью, как человек с честолюбием — презирает низость, как талант — лесть и обновки внешние для него ничего не значат, но никогда не хотел бы он переменить прошлое, или создать новую историю своей судьбы, кроме такой, какую ему вручил Творец».

Искренний и цельный, глубоко и страстно верящей, говорящий, что волнует нас, притягивает и отталкивает на протяжении всей жизни:

Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит —

Летят за днями дни, и каждый час уносит

Частичку бытия, а мы с тобой вдвоем

Предполагаем жить, и глядь — как раз умрем.

На свете счастья нет, но есть покой и воля.

Давно завидная мечтается мне доля —

Давно, усталый раб, замыслил я побег

В обитель дальную трудов и чистых нег.

Вторая часть — в торжественном стиле. Начало — сентенция: «На свете счастья нет, но есть покой и воля». Анафора — «давно». Архаизм — «усталый раб». Перифраза на перифразе: «В обитель дальную трудов и чистых нег». Вероятно, это цитата из Горация — намек на умиротворение римского республиканца и его философские размышления в духе эпикурейства и стоицизма. Рождается неопределенность… Прежний идеал потускнел, другой не очаровал, не завладел сознанием… Пушкин отходит от литературы, превращаясь в историка… и уже нетерпимо у жизни поэта.

Пушкин метался, горячился — …бесправие поэта в России… Имения заложены, денег нет… Вечно на страже Бенкендорф. Кругом долги… Отеческая рука монаршья… И тут он должен…

***

Одна из строф пушкинской оды «На смерть Наполеона:

Новорожденная свобода,

Вдруг онемев, лишилась сил.

— поразила современников мощным символическим наполнением, привела в восхищение редкой выразительностью, где образ неодушевленный, — свобода — обретает свойства одушевленности. Россия онемела — она давно чаяла «свободу новую»; Россия едва не лишилась дара речи — застигнутая «вдруг». И Рылеев не удерживается, купирует русский дух: «Будь, ради Бога, Пушкиным! Ты сам по себе молодец».

«Рыцарская совестливость», отнесенная однажды Пушкиным к Радищеву, есть лекало, не в меньшей мере, с самого Пушкина.

А рядом с «рыцарской совестливостью» было и то, что сам Пушкин называл «совестью литературной» — «обычаи и традиции должны ли порабощать литературную совесть?», и что иными словами можно было бы назвать художественной истиной.

Находясь в Риме в момент смерти Пушкина, Гоголь пишет М. П. Погодину: «Моя утрата всех больше… Моя жизнь, мое высшее наслаждение умерло с ним… Когда я творил, я видел перед собою только Пушкина. Ничто мне были все толки, я плевал на презренную чернь, известную под именем публики; мне дорого было его вечное и непреложное слово».

Через Пушкина мы чувствуем и русскую землю, и небо, под которым родились и живем. Он возвращается к нам из своего отсутствия, живой и видимый, всматривается в нас своими всепонимающими голубыми глазами и говорит открыто:

«Соберитесь иногда читать мой свиток верный…

А я, забыв могильный сон,

Взойду невидимо и сяду между вами,

И сам заслушаюсь, и вашими слезами

Упьюсь… и, может быть, утешен буду я

Любовью…»

Глава «Соберитесь иногда читать мой свиток верный…

«Так жизнь тебе возвращена

Со всею прелестью своей;

Смотри: бесценный дар она…»

Пушкин — это не просто имя. Это названия мира, бесконечного в своей красоте и мудрости, пронзительного в своей эмоциональной правдивости и вечного, потому что великое слово не умирает. Этот мир существуют вокруг нас, в нас самих, подсознательно, позволяя припадать к его творчеству, как к чистой воде родника, черпая силу и надежду. Ведь души наши всегда будут взыскать что — нибудь светлое и священное. Чарующий ритм стихов, легкость слога и простота пушкинских образов- и скрытый глубинный подтексный смысл. Пушкинские образы в иносказательной форме зашифровывают человеческие характеры и законы общества; глобальные социальные явления и или большие массы людей.

Горький делает такое сравнение: «Пушкин для русской литературы такая же величина, как Леонардо для европейского искусства», в «ряду гигантов» вместе с Пушкиным Горький называет всего только два имени — Шекспир и Гете».

В «Слове о Пушкине» (1961 г.) Анна Ахматова верно подметила, как после его смерти, с течением времени, «Вся эпоха (не без скрипа, конечно) мало-помалу стала называться пушкинской… А прежние высокие чины императорского двора, «кавалерственные дамы, члены высочайшего двора, министры, аншефы» и прочие «постепенно начали именоваться пушкинскими современниками»; именно в таковом виде и качестве (а не сами по себе) они и остались интересны для потомков, сохранившись в каталогах библиотек и тем самым не канув в Лету:

Я с детства Пушкина читал

И мудрость жизни постигал…

Почему нас влечет Пушкин? — потому что подсознательно мы находим в строчках поэта тайны, глубокий скрытый смысль, великую мудрость — не филологические трепетные изыскания, а боль и нервность, многоцветность и красные брызги мира и действительности

Он сединил в себе, своих стихах знание Европы и мудрость Востока (Восток сказал так: «Веселое имя» Пушкин») назвав это органическую историческую связь Россией (поэтому она у него на высоте, на ветвях). Для него знания, талант и милость людям (Людмила) — такое же богатство, как лес, нефть, зерно.

Пушкин писал о глубоких социальных явлениях, характерном для всей земной цивилизации.

О, сколько нам открытий чудных

Готовит Просвещания дух,

И опыт, сын ошибок трудных.

И гений, парадоксов друг,

И случай — Бог изобретатель.

Это не только поэтический шедевр, это гениальное понимание Пушкиным скрытых законов земной цивилизации.

Яркий пример: управление земным шаром ссудным капиталом (ростовшиками):

И далее мы пошли — и страх обнял меня.

Бесенок, под себя поджав копыто,

Крутил ростовщика у адского огня.

Горячий капал жир в копченое корыто

И лопал на огне печеный ростовщик.

А я: «Поведай мне, в сей казни что сокрыто».

Вергилий мне: «Мой сын, сей казни смысл велик:

Одно стяжание имев всегда в предмете,

Жир должников своих сосал сей злой старик

И их безжалостно крутил на вашем огне».

Выразительные, резкие метафоры —

«Все мое» — сказало злато.

«Все мое» — сказал булат

********************************************

«Напрасно я бегу к Сионским высотам…» — стяжательство стало добродетелью…

*************************************************

Сказка о рыбаке и рыбке — а разве финал ее не напоминает «капустную империю» у разбитого корыта (Россия — капустна империя, метафора, но рядом с истиной)

— в феврале 1917 г. — сняли первую оболочку (свержение монархии, царя);

— октябрь 1917 г. — сняли второй слой (свержение Временного правительства);

— 1920 — 37г.г. — еще слой (Сталин, репрессии, гибель людей).

— 1941—1945 гг. четвертый слой (Великая Отечественная война, гибель 27 млн. ч-к).

Мы легко видим в нем инженера человеческих душ. Но в нем видели пророка и провидца.

Достоевский: «Пушкин умер в расцвете сил и бесспорно, унес с собой в гроб великую тайну, а теперь мы без него эту тайну разгадываем».

Образно эту тайну писатель Набоков назвал «золотой птичкой», он написал: «Золотая клетка осталась, а золотая птичка улетела…»

Гоголь написал в 1837 г.: «Пушкин- это чрезвычайное явление русского духа… это русский человек через 200 лет» — то есть 2037 г.?!

Как нам понять, разобраться? Легкий остроумный светский повеса, любитель женщин и карт, бретер (дуэлянт), писавший гусиным пером (порой при свечах), но… получивший некий дар сверху — глубокое понимание тайных роковых законов цивилизации.

Поэт, гениально понимавший скрытые законы жизни. История — это зеркало будущего. Его исследования истории не случайны, а его прогнозы — поразительны историзмом художественного мышления — стремлением раскрыть «особенную физиономию» народа, «…которая более или менее отражается в зеркале поэзии»

Он очищал ум, но больше -освобождал от шлаков души, давал им полет Аполлона — обладатель «души прекрасной, святой исполненной мечты, поэзии живой и ясной, высоких дум и простоты» (это Пушкин о П. А. Плетневе, но разве и не о себе?).

Когда вы читаете Пушкина, работает не только сознание, но и бессознательное (образы, переданные от предков) -второй смысловой ряд; и на уровне первого ряда -слова и на уровне второго -образа. Пушкин дает загадочность. За каждым словом, каждым персонажем, скрыт второй смысл, прямо связанный с языком народа.

Пушкин- глобальная история человечества, концепция развития и движения.

«Свободы сеятель пустынный, я вышел рано, до звезды…»,

«Кто, волны, вас остановил»,

«Недвижный страж дремал…».

Пушкин понял психологию масс, ужас обезумевшей толпы. В описании Пугачевского бунта и деятельности Петра Пушкин дал глубокий анализ и предвидения будущего. Современные историки все ссылаются на пушкинский «русский бунт» — бессмысленный и беспощадный». Это — основа управления массами, психология масс.

1837 г. -два события потрясли Россию: первая железная дорога Николая I из Москвы- в Петербург; вторая — смерть от пули камер — юнкера (чин капитана, издевка для Пушкина., в его 38 лет!, такой чин получают в 18 лет).

***

Работа над поэмой «Руслан и Людмила», начатой в 1817 г. Опубликование её в 1820 г. приобрело характер демонстративного выступления; её «земная» антиклерикальная основа, полемические выпады против эпигонов классицизма и мистических сторон поэзии В. А. Жуковского встретили восторженное одобрение передового поколения и вызвали резкие выступления консервативной критики. С «Руслана и Людмилы» началось преобразование русской литературы- стремлением раскрыть «особенную физиономию» народа, «…которая более или менее отражается в зеркале поэзии», одновременно сделав поэтику зеркалом Истории.

Пребывал ссыльным, поднадзорным, наводнившим богоспасаемый Петербург возмутительными строчками. Вызывал и споры, и раздражение, и восхищение. Эмоциональный, взрывной, яркий Пушкин или сразу очаровывал, или отталкивал раз и… надолго. Высвечивая мифопоэтическую изнанку обыденного мира, Пушкин отыскивал в житейских вещах ту силу светлого смирения, которого праведники ищут в вере.

«Мы в отношениях с иностранцами не имеем ни гордости, ни стыда. При англичанах дурачим Василья Львовича; пред m-me de Stael заставляем Милорадовича отличаться в мазурке. Русский барин кричит: Мальчик! Забавляй Гекторку (датского кобеля). Мы хохочем и переводим эти барские слова любопытному путешественнику. Все это попадает в его журнал и печатается в Европе. Это мерзко… Я, конечно, презираю отечество мое с головы до ног; но мне досадно, если иностранец разделяет со мною это чувство»

И пушкинское желание уехать из России. В том же письме, после перечисленных фактов недостойного поведения «литературной братии», следует обращение Пушкина к Вяземскому: «Ты, который не на привязи, как можешь оставаться в России? Если царь даст мне свободу {норма}, то я месяца не останусь. Мы живем в печальном веке…». А в конце письма Пушкина к Наталье Николаевне от 18 мая 1836 года такие слова: «Черт догадал меня родиться в России с душою и с талантом! Весело, нечего сказать»…

Эта испепеляющая внутренная душевная борьба между идеалом и действительностью тектоническим сдвигом прошла через всю жизнь поэта, поставила печать на богатом, огненном даровании, доставляя ему глубокие страдания, метания в полюсах взаимно исключающих друг друга- вера и безверие, добродетель и порок: «…но клянусь честью, ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков такой, какой Бог ее дал».

Еще в детстве, наблюдая за необыкновенным дитя, любящая бабушка тревожно говорила: «Из одной крайности в другую бросает. Нет у него середины. Бог знает, чем все это кончится».

Начальник коллегии иностранных дел И. А. Каподистрия дал харакетристику молодому Пушкину: «Нет такой крайности, в которую не впадал бы этот несчастный молодой человек, как нет и такого совершенства, которого не мог бы достигнутьвысоким превосходством своих дарований».

Он был болен Россией, болен с рождения и до последнего вздоха на смертном одре; и Россия была изумлена этой благородным недугом и прощала ему, вынянченному в своих недрах любимому чаду, все противоречия, контрасты, взлеты и падения.

Тип поэта — царедворца претил ему на органическом, генетическом уровне: «Пушкин соединил в себе два единых существ: он был великий поэт и великий либерал, ненавистник всякой власти» (шеф корпуса жандармов граф Бенкендорф):

Снова тучи надо мною

Собралися в тишине;

Рок завистливый бедою

Угрожает снова мне…

Сохраню ль к судьбе презренье?

Понесу ль навстречу ей

Непреклонность и терпенье

Гордой юности моей?

Поэтический гений, одновременно изумивший нацию талантом исторического мыслителя: «Только однажды дается стране воспроизвести человека, который в такой высокой соединяет в себе столь различные и, по-видимому, друг друга исключающие качества» — прозорливее и не сформулируешь, как это сделал А. Мицкевич.

Роковым разломом в живой душе поэта пролегло все удалое, мятежное и свободолюбивое на одном конце и на другом — страстное увлечение большим светом, знатью, оргаическим обществом великосветских безобразников и насмешников, людей недостойных, презирающих мир, народ, империю; плотские наслаждения женщинами света, полусвета и дворов, долги, карты, спиртное — и, как следствие, дважды на краю гроба от этих излишеств.

Он не имел равновесия и мира в душе, двойственность его мыслей и чувств — крик ли восторженного человека или страдающего? — отражало душевный разлад, перст судьбы. Воспевая прекрасное и великое, поэт загрязняет по временам эти высокие порывы души чуткой — в обаятельных звуках лиры лукавой воспевались и страсти человеческие, порой в отвратительном их проявлении: убийство, предательство, самоубийство, половая ревность, принесение в жертву чести другого для спасения своей. Казалось, это должно было вызвать у читателя предосудительную реакцию, однако картины несовершенства человеческой природы, безнравственных устремлений и поступков Пушкин набрасывал такими широкими мазками, такими мощными характерами, покрывал такими сладкими звуками прелестных слов, что совершенно затушевывались отвращения к порокам, а герои его выходили привлекательными для общества, вызывая изумление, сочувствие и жалость.

«Я совершал преступления, — пишет Пушкин, — приносил жертву общественному мнению, которое презирал… Я решился высказать столько наглости, столько хвастовства и буйств в моих речах и в моих сочинениях, сколько нужно было для того, чтобы понудить правительство обращаться со мной, как с преступником. Я жаждал Сибири, как восстановление чести…»

Он «проклинал коварные стремления преступной юности моей… утраченной в бесплодных испытаниях… и горькие кипели в сердце чувства». Горестно восклицал:

«Самолюбивые мечты, утехи юности безумной!

…Я содрагаюсь, сердцу больно,

Мне стыдно идолов своих.

К чему, несчастный я стремился?

Пред кем унизил гордый ум?

Кого восторгом чистых дум

Боготворить не устыдился?

Совесть и прошедшая пустая рассеянная жизнь терзают поэта: «Безумных лет угасшее веселье… живей горят во мне змеи сердечной угрызенья».

Расточивший сокровища сердца в юности, Пушкин испытывает содрогающие муки мифического Тантала:

…и с отвращением читая жизнь мою,

Я трепещу и проклинаю,

И горько жалуюсь, и горько слезы лью.

Длинный свиток своей жизни прочитывая заново, поэт в отчаянии пишет:

Я вижу в праздности, в неистовых пирах,

В безумстве гибельной свободы,

В неволе, в бедности

В (чужих) степях мои утраченные годы.

А прочитав до конца, поняв, что «жизни дар» приносил нередко в жертву «безумству, лени, страстей», «главой поник и зарыдал…

Однако слабостей своих не сторонился и не боялся, великим страдальцем себя не считал — жизнь в любых проявлениях захватывала его, увлекала всяким могучим порывом страсти. И сражался. И всегда отыгрывал у жизни право на завтрашний день. Боялся он только одного: «Забвенью брошенный дворец» — это из оды «Вольность».

А. И. Тургенев отмечал еще в 1820 г., что поэт — историческое лицо для сплетниц Петербурга. Легенды, вымыслы, двойники и кощунство сопровождали Пушкина до самой кончины. Чего стоило донесение губернатору Оренбургу В. А. Перовскому: « …подбивал под пугачевщину и дарил золотой. Должен быть, Антихрист, потому что вместо ногтей на пальцах когти». Шелестел по великосветским домам столицы позорный афронт — что перед ссылкой Пушкина высекли в тайной канцелярии; приписывали низкую трусость — что зайцем задал стрекоча и бежал из Кишинева в Грецию или Америку; видели в нем бет нуара, дикое варварство — что в 1824 г. бил нещадно в Михайловском отца, а потом скрылся в Одессе и от отчаяния застрелился; что потаенными тропами, как зверь алчущий, ушел из Пскова за границу.

И фонтанировал каскад зубоскательств вельмож праздных, сытых, этих хищных многоножек, геофилей, грызущих тонкую мятежную душу поэта — и наушник он, и сводник, и доноситель в штате жандармерии, и искатель льстивый камергерского ключа, и «корчит из себя Байрона», «слабый подражатель Байрона», «превертлявый и ничего не обещающий… человек», и что обижен на Дантеса — почему тот не ухаживает больше за его женой. Почти упырь, почти прокаженный, как библейский Иов, душевные язвы кровоточать как телесные — ведь наказывают без вины. Есть от чего впасть в уныние и безразличие, этого и ждут со злорадством от него.

А он — волевая цитадель, бастион нравственный, на котором никогда не появился белый флаг поражения: «Подите прочь! Какое дело поэту мирному до вас». Отвечал недоброжелателям кованой поэтической палицей: " Что слава? Яркая заплата на ветхом рубище поэта». Отлил меморандум души цельной, какому велению жизни он предназначаен:

Веленью Божию, о муза, будь послушна,

Обиды не страшась, не требуя венца,

Хвалу и клевету приемли равнодушно

И не оспаривай глупца.

А восторженные искренние почитатели прелестных романтических стихов поэта и автора «Кавказского пленника» видели яркую, эмоциональную, экспрессивную живую личность, по загадочности характера сравнивали его с Гете, но чаще — с лордом Байроном, по эктравагантности: «Северный Байрон», «Полу- милорд». Погодин разряжается гимном как олимпийскому богу: «…величавый жрец высокого искусства… поэтическая, увлекательная речь… оставляет след на всю жизнь». Отметил, что «…с живыми, быстрыми глазами, приятным голосом, в черном сюртуке, в черном жилете, застегнутом наглухо, небрежно повязанном галстуке».

Творил огненно и остро, жил азартно, проявлением эмоций, настроений — не цепенел, вносил в мир свои неповторимые пушкинские стили:

Себя как в зеркале вижу я,

Но это зеркало мне льстит…

Известен впредь мой будет вид…

Залезал под стол за выброшенной черновой строчкой Жуковского: «Нам не мешает подбирать то, что бросил Жуковский»

В театре снимал со своей бритой головы парик и обмахивался прилюдно им; топтался, как Онегин «меж кресел по ногам»; без стеснения аплодировал по лысине толстощекого чиновника, сидящего в кресле перед ним.

В доме Тургенева растягивался на столе и писал оду «Вольность»; мог небрежно отзваться о Михайловском замке императора Павла I: «пустынный памятник тирану».

Вызвал на дуэль барона Корфа — только за то, что он побил слугу.

Находился на краю гибели, когда вызванный на дуэль Кюхельбекер прицелился му прямо в лоб с желанием убить, но промахнулся, а сам выстрелил в воздух, подал руку Кюхле и весело сказал: «Полно дурачиться, милый; пойдем чай пить».

Молдавских толстокожих бояр бил подсвечниками, а покровитель Инзов за это держал его дома взаперти — домашний арест! — и отнимал сапоги, чтобы не сбежал. Пушкин в отместку исписывал сплошь малеванные белые стены своего домика, домашней гауптвахты, строками стихов и устилал пол, как ковром, черновиками.

Брат поэта Л. Пушкин вспоминал: «Вообще в Кишиневе русское общество было военное. Один Пушкин отличался партикулярным платьем, обритою после горячки головой и красной ермолкой. На обедах прислуга его обыкновенно обносила, за что он очень смешно весело негодовал на Кишинев». В Одессе любил частенько, вот просто так, сидеть на коленях мавра Али, выходца из Туниса, назвал его своим родственником- как -никак у него африканская кровь в жилах текла!»

Поэт был потрясен «Мертвыми душами», плакал навзрыд, произнося сквозь слезы: «Боже, как грустна наша Россия!» На лекциях заезжего француза о русской литературе смеялся вслух открыто и простодушно. Когда ему сказали, что он повторяется в «Онегине», у него дважды нашли упоминание о битье мух, он безудержно расхохотался: «…В самом деле это говорят?»

Встретив на улице польского поэта А. Мицкевича, посторонился, почтительно снял шляпу и смиренно произнес: «С дороги, двойка, туз идет!». Мицкевич в долгу не остался, отреагировал также кратко, но с исторической поправкой: «Козырная двойка туза бьет!»

«В проказах настоящий бес» -мог нарисовать себя в образе монаха, искушаемого бесами. Получить прозвище «иностранец» от тверской барышни; «русский мужик, крестьянин» -в восприятии поразившего его псковского архиепископа Евгения Болховитинова; «мелкий чиновник» — которого граф Воронцов под горячую руку направил на борьбу с саранчой; нижегордский ревизор увидел в нем подозрительную фигуру, «ревизора», когда Пушкин ездил по пугачевским местам; «граф… генерал» — называл своего барина пушкинский слуга при скоплении народа.

Писал псаломщик уездного городка А. Д. Скоропост о «хождении в народ» поэта: «Он любил гулять около крестьянских селений. И слушал крестьянские рассказы, шутки, песни… любил ходит, где более было собравшихся старцев (нищих). Он бывало, вмешается в их толпу и поет с ними разные припевки, шутит с ними и записывает, что они поют, а иногда даже переодевался в одежду старца и ходил с нищими по ярмарке…»

О том же рассказывал и михайловский кучер Петр: «Ярмарка тут в монастыре бывает… и он туда хаживал, как есть бывало, как дома: рубаха красная, не брит, не стрижен… палка железная в руках; придет в народ, тут гулянье, а он сядет наземь, соберет к себе нищих, слепцов, он ему песни поют, стихи сказывают».

Тайный агент, коллежский советник Бошняк, собирающий тайно сведения о поведении сыыльного, пишет 1 августа 1826 г.: «…на ярмонке Святогорского Успенского монастыря Пушкин был в рубашке, подпоясан розовою лентою, в соломенной широкополой шляпе и с железною тростью в руке». Неизменный товарищ в прогулках — трость с тяжелым набалдашником. Всегда в правой руке, тренировал для дуэльных поединков.

Гневлив был до крайности, в чем иногда телесно наказывал себя: « Однажды в бешенстве ревности он пробежал пять верст с обнаженной головой под палящим солнцем по 35 градусов жары» (из воспоминаний Л. С. Пушкина).

Разливался желчью, если чувствовал, что его оскорбили, уронили честь. В. А. Сологуб, приглашенный в секунданты, оробел, увидев Пушкина в ноябре 1836 г.: «Тут он прочитал мне всем известное письмо к голландскому посланнику. Губы его задрожали, глаза налились кровью. Он был до того страшен, что только тогда я понял, что он действительно африканского происхождения. Что мог я возразить против такой сокрушительной страсти?»

Главное, что хранило цельность души поэта и питало силой жить, бороться, была спасительная нравственная опора — «…любовь к труду, потребность труда, неодолимая потребность творчески выразить, вытеснить из себя ощущения, образы, чувства, которые из груди его просились на свет Божий и облекались в звуки, краски, в глаголы очаровательные и поучительные.

Труд был для него святыня, купель, в которой испепелялись язвы, обретала бодрость и свежесть немощь уныния, восстанавливалсь расслабленные силы. Когда чуял он налет вдохновения, когда принимался за работу, он успокаивался, мужал, перерождался» (П. А. Вяземский)

Что было такое в Пушкине, если звуки лиры его находили отзвуки в уголках души любого гражданина Империи? Что делало его поэтом? «Тайна за семью печатями» волновали не только современников, но и последующих потомков.

Так герой романа Булгакова, поэт — гнеудачник, встав перед каменным поэтом, задает тот же вопрос спустя столетие и пытается найти ответ на этот исторический вопрос: « …Какой бы шаг ни сделал он в жизни, чтобы ни случилось с ним, все шло ему на пользу, все обращалось к его славе!…Я не постигаю… Что — нибудь особенного есть в этих словах: «Буря мглою…» Не понимаю? Повезло, повезло!…стрелял в него этот белогрвардеец и раздробил бедро и обеспечил бессмертие…»

***

«Видел я трех царей: первый велел снять с меня картуз, и пожурил за меня мою няньку; второй меня не жаловал; третий хоть и упек меня в камер-пажи под старость лет, но променять его на четвертого не желаю: от добра добра не ищут») — А. С. Пушкин

Он делает наказ старшему сыну, совсем в том же духе и стиле, как в своих обращениях к царям, давая ему, как представителю «племени младого», отеческие наставления (с оттенком своего твердого, как главы семейства, желания): «Посмотрим, как-то наш Сашка будет ладить с порфирородным своим тезкой; с моим тезкой я не ладил. Не дай Бог ему идти по моим следам, писать стихи да ссориться с царями! В стихах он отца не перещеголяет, а плетью обуха не перешибет»

Глава. «Доколе я в миру, я свет этого мира»

…Пушкин занимает уникальное место в истории русской культуры, им дорожат все русские, где бы они ни находились

Талант одно, а человеческая энтропия, — другое, но все вместе — это Пушкин. От Пушкина неиссякаемая человеческая энергия шла вулканическими выбросами: упрямо, жестко, уверенно, страстными ослеплениями. Он волнорезом, широко и емко, до оцепенения, как от некого магического полюса, входил — в литературу, в историю, в политику, в жизнь.

У него все получалось — он творчеством своим, а не славословием и буквализмом восхищал и покорял, — …«И долго буду тем любезен я народу…» — своей солнечной эмоциональностью, своими вопросами миру, своими ответы миру. Обыденный мир он осветлял поэтической оболочкой, вспахивал в житейских землях ту борозду светлого смирения, которого праведники ищут в вере, свободе и просвещении.

Его нельзя было заподозрить в неискренности, в добывании славы наигрыванием на худших струнах человеческого сердца. История его тревожной души и судьбы есть история падений и восстаний- веры и отрицания, добродетелей и пороков, любви и разочарования, легкомысленной игры и глубокой серьезности, что и отразилось в сочинениях поэта в глубоких и ярких красках.

Ведь сам Пушкин и его поэзия не имеют ничего общего ни с шаманским гнозисом, ни с экстатическим рассольным «эго», меняющие наизнанку слово и мысль, делающие их нагими, бесцветными, «земными низинами» а наоборот, и прежде всего, это чарующая своей необыкновенностью и несхожестью ни с каким явлением обыденного мира мифоэпическая магия звука, слова и смысла.

Он сумел выразить все насущные вопросы человеческого жития, ибо и сегодня они остро волнуют нашу веру, культуру и государственность. Впаял мощно и навсегда в земной удел импульс и рационального — человеческое, и иррационального — божественное, тем самым приобщил к высокому культу красоты жизни и многообразии ее выражения. В этом смысл Пушкина, в этом весь Пушкин — он полностью выполнил свое духовное предназначение.

…Иные, лучшие мне дороги права;

Иная, лучшая потребна мне свобода:

Зависеть от царя, зависеть от нарола —

Не все ли равно? Бог с ними. Никому

Отчета не давать, себе лишь самому

Служить и угождать; для власти, для ливреи

Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи.

Внезапность пушкинского появления в литературе: «Как-то чудесно, сразу после нашествия Наполеона…»), как она коррелируется с его же, пушкинским, высказыванием о русской литературе: «Словесность наша явилась вдруг в 18 столетии…».

«В творчестве Пушкина чувствуется нечто вулканическое, чудесное сочетание страстности и мудрости, чарующей любви к жизни и резкого осуждения ее пошлости, его трогательная нежность не боялась сатирической улыбки, и весь он — чудо» — родоначальник русской литературы XX века М. Горький так писал о родоначальнике русской литературы XIX века А. Пушкине.

Пушкин — явление «русского чуда», «чудо чудное», «диво дивное», «божий дар», дар небес в одном измерении и в другом измерении — дар земной, дар истории предков, шестисотлетнего рода Пушкиных, «приложивших руку» к созданию Государства Российского (избранию первого царя из рода Романовых) и всегда державшихся независимо по отношению к его правителям (за что не раз попадали в немилость), и проявляющих свое собственное вольнолюбие и независимость; в общем и целом — Пушкин как явление новорожденное для России.

В каждой эпохе есть ключевое событие, определяющее основную ее направленность, ее историческую характерность. Для Пушкинской — война 1812 г. и декабристское восстание 1824 г…

***

Сущая правда. Пушкин добывает из истории — смысл. Но — не отделяя этот смысл от смысла собственной жизни. По роду занятий просветитель, по призванию– деятель. Не теоретик, а стратег. Умом понимает «Государство», «Властитель», а чувства прорываются за пределы ложа Прокрустова, влекут туда, где «Родина» — Белкины, Дубровские, арапы, люди и их надежды… Понимание умом и приятие сердцем, роковые страсти и роковой поединок. Трагедия умного и храброго, сгоревшего в демонической топке противоречивых, бъющих огненным фонтаном под мехами Гефеста, переиначенного римлянами в Вулкана (предел воли и свободы русского Вулкана, Пушкина!?) генетических начал — ума и характера, идеи Просвещения, Свободы и и венчанного на царство солдафона… (НиколаяI) Ощущение, что будущее в тумане, почти не проглядывается. А без него, без надежды, без будущего, и настоящее тускнеет, под «покрывалом Изидовым» исчезает. Да так вглубь уходит, что даже и Пушкину жить не хочеться… иногда

В аллегорическом ресурсе: перед читателем — ареал роковой схватки грамматических наклонений: кажется, сослагательное — очевидно более предпочтительное — прорвется в реальность; но что — то не так: непреклонное, а потому порой бессмысленное изъявительное применит «нож рациональности» (по Герцену) или по И. Лойолу: «все средства хороши для достижения цели», а в житейской мудрости звучит как: «Человек полагает, а Бог располагает — и в который раз опять сделает то, чему казалось не бывать.

Пушкин верит в себя, верит в жизнь, верит в завтрашний день, верит во все, что он делает, верит всегда. По -тертуллиански: «Верую, ибо другое невозможно»

Пушкин — философ поднимает человека над бездумным проживанием — «без доблести, без подвигов, без славы», из ведомого превращает в ведущего, из поденщика на родной пашне — в казначея собственной судьбы, из немоты извлекает живость и беса и божества. Отторгает его от ошибочных или мнимых ценностей, ориентиров и жизненных отношений, навязываемых тотально извне, в которых человек сначала выставляется на посмещище, а потом его ведут, как немытую отвцу, на убой.

Умный, умный как свет, Пушкин легко и непринужденно создает для человека концепт жизнестойкости, он в том, чтобы целиком опираться на самого себя, свой эстетический и моральный анклав — и лишь в этом у Пушкина проявляется истинная свобода: «…И мысли в голове волнуются в отваге//И рифмы легкие навстречу им бегут//…и стихи свободно потекут». Делать самого себя, из галерного раба превратиться в кормчего, от повязанного ангела стать свободным чертом, вдохнуть ярость Пигмалиона в статую Галатеи и оживить ее — тем самым обретать свою сущность на протяжении всей жизни, выводя ее из «вавилонского пленения» — предпочтения жить, «как заведено в мире», неподлинно, приносить в жертву флеру благополучия свою «онтологическую тоску» по раю.

Под свободой Пушкин подразумевает не «свободу духа», а как «свободу выбора», которую никто не может отнять у человека. Как правило, люди избегают осознавать, что они свободны, боясь лишиться привычного. Об этом строки поэта Мицкевича (своего рода горький упрек в адрес Пушкина):

Быть может, разум, честь и совесть продал он

За ласку щедрую царя или вельможи.

Иль деспота воспев подкупленным пером,

Позорно предает былых друзей ласловью

У Пушкина свобода без душевного покоя и воли мало что стоит, для него человеческое существование — это бытие, обращенное в смерть. Но этот трансцедентный феномен у него звучит трогательно успокоительно, ласкающе расслабленно (авторская сентенция) — «Моя приятная интимная возможность» — некий безусловно духовный и нравственного фетиш, -«Да, присутствие Смерти, страха… Чувство крайней уязвленности… Как океан боли, из которого выпрыгивает моя человеческая природа».

У Пушкина свой орнитологический символ-его душа поистине как птица бьется в груди, балансируя на «кончике счастья». Испепеляюще дионисический, буквально оргазматический приворот всех ангелов и бесов — служа у Христа, при его пропущении он не противится покровительству владыке ада Вельзевулу, а демон Люцифер ходит едва ли не в его другах и возникает порой алогичное ощущение, что исчезнувший в библейской смуте жемчуг из короны светозарного демона и есть сам Пушкин, возвращенный явным и видимым из кругов колдовских, осенненых печатями загадок и тайн — «равный кандидат на трон и плаху, царскую диадему и остров Святой Елены».

Его культурное пространство раздвигается античными, библейскими, историческими, литературными образами, которыми полнится поэтический мир автора.

Православный, ценящий истинное: «Церковь знала то, что знал Давид: стих славит Бога. Стих способен славить Его в той же мере, и даже лучше, чем вся архитектура и убранство Церкви; это её наилучшее украшение».

Ему удается находить в этой древнейшей теме все новые повороты, коллизии, краски, образы, глубоко лирично и философично, и в фольклорной стилизации, и в романтических балладах….

Сладкоголосый Арлекино, Ходатай к Аполлону за все классы и чины, изумляющий почитателей прелестью лиры своей, ибо в евангельской простоте его поэтических лексем изысканный сплав душевности и нежности, потрясающий читателей самобытностью ума первого разбора, превращающий время и жизнь в локальные феномены, у врат которых он, Пушкин, на постое ключником, как онтологически укорененный апостол Петр у входа в рай.

Воинствующий монах Добра и Любви, сильный, ритмичный и победоносный, не пускающий в свой душевной затвор, поэтическую келью земных пороков и недомоганий. Бунтующий Прометей, объявивший гордую вражду скверне, ненасытному аспиду ханжейской святости и лицемерия, подтачивающему издревле совесть гражданина, как некогда эти черви разрушили древо Ирода.

Он не застегнут в редингтон священника на все пуговицы и крючки, не живет аскетизмом православного клира, из — под фалдов пушкинского фрака выглядывают бесенята, а потому его поэзия приобрела подлинное обаяние и восхищение «меж детей ничтожных мира».

Заметное место в сочинениях Пушкиназанимают поэтические размышления о высоком и вечном. К понятиям этим поэт относится деликатно, осторожно.

Тема Добра и Зла, морального и нравственного выбора — праведной жизни иль блуда, // Но жизнь есть великое чудо» — отличается еще и поистине прожигающим эмоциональным накалом.

Читая стихи Пушкина, не перестаешь удивляться богатейшей россыпи его поэтической фантазии, бьющей огненым фонтаном, вобравшей в себе немыслимое, неисполняемое, несовершаемое. Поэт смешивает небо и землю, сакральное и мирское, витает в космических эмпириях, а может в то же мгновение уподобить проходящее «…Как томный, сердцем повторенный звук!…» Для передачи любого состояния эмоций и природы у него всегда палитра своих, не заемных слов и красок.

Образы переживаний, настроений у Пушкина импрессионистичны, магнетизируются и находятся иной раз на зыбкой грани, в маревой окрасе яви и волшебства, очень точно, впрочем, выделяя у него мистическую способность улавливать бытовые и литературные стереотипы и локализовать мельчайшие вибрации души, сюрреалистическую способность тонко воспринимать окружающий мир. Как, например, такое — " Я вспомню речи неги страстной//Слова тоскущей любви». Или — «Ты рождена воспламенять//Воображение поэтов…».

Перефразируя русского писателя А. Платонов, народ без Пушкина неполный. Трон Величины, венчанной Историй, сродни духовнику, пастырю, поэтическому пророку — он исповедовал и принимал на себя грехи других мирян: « Ведь он русский: стало быть, ему все под силу, все возможно..он не будет стоять перед миром в исподнем и детей научить не сдаваться!»

Кто — то однажды сказал: «Все, что достигается чересчур легко, не слишком ценится нами. Лишь то ценится нами, за что дорого заплачено. Только небесам ведома настоящая цена всего».

То брутальный до безобразия и здесь же — ревностный надзиратель библейских ценностей, оссианский идеал служения совести и справедливости.

«В проказах сущий бес» — приносил жертву общественному мнению, которое презирает, высказал столько наглости, столько хвастовства и буйств в своих речах и в своих сочинениях, что вынужден был в прямом смысле сжечь однажды все корабли за собой, весь шлейф дел темных, подворотных, неудобоваримых… встать на путь покаяния и евангельского смирения перед Судьбой.

Перед нами предстает и хохотун Арлекино, и хвастун Полишинель, и забияка Скоромуш. Все в меру, гармонично, как и воздается Провидцу и Мистику от Творца.

Один, но един, пребывающий в своей душевной келье, которая нередко становится для него очистительной купелью, живет мечтой страстной: извечно не маяться и не каяться, видеть в пророчествах судьбы только Любовь чудесную, слезинку милую и белый бархат цветущих по весне всех цветов и деревьев русского Армидина сада.

Для него, Пушкина, прежде всего, существовал человек -живой, антропофил, конкретная явь сущего и — земля, на которой он работает.

Пушкин выторговал у судьбы и жизни одну привилегию — привилегия Феникса, возрождения и обновления — в доблести, в таланте, в победах, во всем, ибо новизна всегда возбуждает восхищение и желание: «…показывайся, как солнце, всякий раз в новом блеске» (библ.)

Как Гарун — ал -Рашид из сказочной «Тысячи и одной ночи» — снимал позолоченный кафтан и одевал платье простолюдина, и как французский суверен Франциск I — не брезговал привечать каликов, подавать милость нищим и ночевать в простой хижине, и как герой Бомарше — не заискивал перед сильными мира сего и не принимал от них подачек. И все это отражает в своих стихах, обвитых многомерными страстями.

Базальтовый профиль Наполеона- молодые задорные глаза, сверкающие жаждой побед, лоб чистый, без единой морщины, кожа на нем натянута, ровная как поверхность тихой речки, губы налиты соком, речь увлекательная как прекрасный танец. Живой как ртуть.

Душой Мефистофеля — острый, дерзкий, горячий, испепеляющий, умещающий в себе и ад, и рай, и само небо, и всю землю, весь род людей и весь мир… поднимающий без робости и содрогания пестрый покров познания, чтобы увидеть его глубинный смысл — тайну египетской богини Изиды.

Позволю авторский рефрен к данному надвременному персонажу:

— Сказано — сделано, таков мой девиз — (Мефистофель)

— Вы меня извините, род человеческий, за такую щепетильность, но я привык считать время на столетия. Меньший вариант времени мне не выгоден. — (Мефистофель).

Пушкин — живое и видимое воплощение доктора Фауста — дерзновенный, могучий ум, который поставил перед собой цели, «чтоб равным стать отныне божеству» —

«Тогда бы мог воскликнуть я: «Мгновенье!

О как прекрасно ты, повремени!»

В. Гете (по легенде, подаривший Пушкину перо, которым было написано «Фауст»)

Позволю откровение Пушкина в своей интерпретации: «Все дело обстоит с идеалом, а он вечен, пока живет человек. И вечно будет стремится он к своему идеалу, к познанию себя и мира, побеждая душевные скорби и муки, побеждая раздираемые его сомнения. И будут говорит про него: «В нем живет дух Фауста! Дух Магдика! Всепобеждающий дух познания! «О, верь словам моим. Властью высшей облечено отныне мое слово!».

Греческий мифологический Аид — обладатель волшебного шлема, делающего его невидимым, но осязаемо присутствующим в мыслях, эмоциях и настроениях, как- то само по себе поэтическое слово, сакральный голос Пушкина, звучащие с тех незримых рубежей, становятся частью человека, частью его сознания, частью его совести, частью счастливой и достойной жизни, не допускающей превращения личности в посредственность, ординарность, в экзистенционально трагическую фигуру, несущую в себе образ жалкого кондотьера и коллаборациониста: «Велик на малые дела».

Детство и юность Пушкина — это годы скитаний и лишений, сродни юным годам венецианского кондотьера Коллеони Бартоломео, ставшего впоследствии главой Венецианской республики, его гипсовая голова сегодня украшает исторический фасад Венеции.

Пробившийся на литературный Олимп России с низов, с «нуля» он в чем-то повторение доблести и подвигов итальянского кондотьера Эразмо да Нарни по прозвищу Гаттамелата («сладкоречивая кошка»), конная статуя которого украшает Падую.

«То, чего не можешь получить, всегда кажется лучше того, что имеешь. В этом и состоит и романтика и идиотизм человеческой жизни».

«Жить — значит мыслить». Эти слова Цицерона взял себе девизом Вольтером.

В творчестве Пушкина чувствовалось нечто вулканическое, чудесное сочетание страстности и мудрости, чарующей любви к жизни и резкого осуждения ее пошлости, его трогательная нежность не боится сатирической улыбки, и весь он — чудо.

Все, что выходило из -под пера Пушкина, становилось сияющим зерном, перлом. Он — сын гармонии. Он никогда не находился на поводке у Провидения: ни у умалишенных сановников и помешанных на интригах светского бомонда, ни у хвастливых собратьев по промыслу, ни у льстивых медиа-князей.

В поэзии же Пушкин- «божественная» капелька подлуного мира, великолепное творение Божьего мира, конспект мудрости и сердца и, как ребенок, искренний и чистый, а потому природная самость проливается в нем «вальтасаровским пиром», потрясающим великолепием, роскошью и обворожительностью поэтического литого слога, в котором комфортно чувствуют себя и ноктюрн страданий, и сюита покаяния, и окисленный банальностью ум, и полет орлиной души; в котором крышей дома выступает свод небесный и в его хрустальный сосуд Пушкин наливает напиток прозрений, искушений и воспоминаний своего века, больного неверием.

Накал страстей, полных душевного огня -этого пьяняще шипящего словесного изобилия, — поневоле сам читатель начинает думать образами и выражаться стихами.