Читать бесплатно онлайн книгу  Мертвые души. Том второй: Реконструкция по черновикам Гоголя

автор Тимур Иоселиани

Оглавление

Предисловие

Я давно хотел написать эти страницы и так же долго не решался к ним подступиться.

Слишком велико имя автора, слишком опасно само намерение продолжить книгу, которую многие считают не просто произведением, а частью русской души. Всякая попытка прикоснуться к «Мёртвым душам» заранее обречена вызвать недоверие, раздражение или усмешку — и, признаться, я вполне понимаю почему.

Я не литературовед и не человек, которому пришло бы в голову соперничать с Гоголем. Более того — сама мысль о подобном соперничестве кажется мне нелепой. Невозможно «дописать Гоголя». Невозможно воссоздать его голос, его внутренний огонь, ту странную смесь смеха, тоски, сатиры и жалости, которая жила в его прозе.

Всё, что может сделать другой человек, — попытаться представить, как могла бы продолжиться эта дорога.

Не восстановить утраченный второй том.

Не исправить Гоголя.

Не закончить за него.

А лишь предложить одну из возможных версий — литературную фантазию, вдохновлённую его замыслом, его героями и теми немногими фрагментами, которые дошли до нас.

Долгое время я не позволял себе даже начинать эту работу. Мне казалось, что подобная попытка неизбежно будет выглядеть самоуверенной. Но однажды я застал своего десятилетнего сына за чтением «Мёртвых душ». Он читал старое бумажное издание — еще не по школьной обязанности, а с настоящим интересом. И вдруг спросил:

— А что там дальше?

В этом детском вопросе не было литературоведческого спора, академической осторожности или страха перед авторитетами. Было простое читательское любопытство — то самое, ради которого книги вообще продолжают жить спустя века.

Наверное, именно тогда я впервые подумал, что имею право попробовать.

Не как исследователь.

Не как продолжатель Гоголя.

А просто как читатель, который много лет любил эту книгу.

Я прекрасно понимаю, что у этой попытки будут критики — и, вероятно, их окажется больше, чем тех, кому она понравится. Это естественно. У каждого читателя существует свой внутренний Гоголь, и почти наверняка мой текст не совпадёт с этим представлением.

Но мне хотелось сохранить другое: само ощущение дороги, странности, человеческой комедии, тревоги и надежды, которое живёт в «Мёртвых душах».

Я старался бережно относиться к языку и интонации Гоголя, насколько это вообще возможно для человека другой эпохи. Где-то мне хотелось приблизиться к его ритму, к его длинной фразе, к его странной живой наблюдательности; где-то, напротив, приходилось сознательно отступать, чтобы текст не превращался в тяжёлую стилизацию ради самой стилизации.

Современный читатель живёт в ином темпе, слышит иначе и иначе воспринимает речь. Многие слова, бытовые подробности и денежные меры, которые были очевидны для человека XIX века, сегодня уже требуют пояснений. Да и сама привычка к медленному чтению постепенно становится редкостью.

Нынешний читатель, при всей своей образованности и удивительной способности мгновенно узнавать новости со всех концов света, подчас уже с трудом представляет себе, сколько было копеек в гривеннике и отчего чиновник мог прожить целый месяц на сумму, которой теперь не хватит даже на чашку кофе в московском буфете.

Поэтому я всё время искал компромисс между уважением к гоголевскому языку и желанием сохранить для читателя живое движение повествования. Мне хотелось не музейной реконструкции, а книги, которую всё ещё можно читать не по обязанности, а с интересом.

Эта книга публикуется бесплатно. Мне не хотелось превращать подобную попытку в коммерческий проект. Скорее это приглашение к разговору — о литературе, о героях Гоголя и о том, почему они до сих пор кажутся удивительно живыми.

Если же читатель после этих страниц снова откроет настоящего Гоголя — значит, всё было не напрасно.

Глава первая

В которой читатель знакомится
с Андреем Ивановичем Тентетниковым, человеком, каких на Руси называют не то чтобы ленивыми, а скорее —
заснувшими на ходу

Кто не знает, что лень бывает разная? Одна — от изобилия, когда не хочется вставать с дивана, потому что и так всё есть. Другая — от усталости, когда руки опускаются после трудов праведных. Но есть третья, самая горькая и самая русская, пожалуй: лень человека, который мог бы всё, да так и не начал. Про такого соседи говорят: «Хороший человек, да ни к чему не приставлен». А мужики про своего барина иногда меж собой, потихоньку, усмехаются: «Коптит небо».

Таким коптителем и был Андрей Иванович Тентетников.

Наружности он был приятной: лицом свеж, волосом рус, глаза серые, но с той ленцой во взгляде, которая не от природы — от безделья. Росту среднего, сложения крепкого, и если б не привычка ходить вечно в халате да лежать после обеда часа по два, глядел бы совсем молодцом. Но халат, эта просторная одежда ленивых душ, обвивал его тело так плотно, словно врос в него намертво.

Тридцать три года — самый сок. В этой поре мужик, если он настоящий мужик, горы сворачивает. Женится, детей плодит, дом строит, в люди выбивается. А Тентетников? Проснётся в десятом часу, понежится в постели, покурит трубку — трубка у него была длинная, немецкая, с янтарным мундштуком, — потом позовёт камердинера Григория, человека тоже ленивого, но с хитрецой. Григорий подаст чай, сливки, белые сухарики. Чай Тентетников пил долго, глотка по три, и всё глядел в окно.

За окном было невесело. Дорога, которая шла мимо усадьбы, вечно разбитая. Осень — так грязь по колено. Зима — сугробы по самую крышу. Летом пыль столбом. Красота, одним словом, русская.

После чая — прогулка. Но не такая, как у других: накинуть сюртук, шапку нахлобучить — и в поле. Нет, прогулка у Тентетникова была комнатная: из гостиной в кабинет, из кабинета в библиотеку. Библиотека у него, к слову сказать, была отличная. Книги в кожаных переплётах с золотым тиснением стояли чинно, на полках, и ни одна не была тронута рукой хозяйской — так, кроме первой, которую он начал когда-то и бросил на пятьдесят седьмой странице.

Хозяйство? Не спрашивайте. Бурмистр, мужик бывалый, с хитрыми глазами и масленой речью, воровал, как умел. Управляющий, которого Тентетников выписал из города, оказался таков, что лучше б его и не выписывать: пил горькую и на доклады приходил с красным носом и слезой на глазу. Мужики, народ тёмный, привыкли, что барин в дела не входит, и делали, что хотели. Кто не работал — тот не работал, кто воровал — тот воровал.

А что же сам Андрей Иванович? Знал он про всё это? Знал. И сердце у него было доброе. Он даже порывался раза два всё исправить: собирал мужиков, говорил речи — мужики слушали, вздыхали, кланялись, а наутро всё шло по-старому. Потом он махнул рукой.

— Бог с вами, — сказал он. — Живите, как знаете.

Так и жили.

В молодости, надо сказать, Андрей Иванович совсем другим был. В пансионе — первый ученик. Профессора им нахвалиться не могли. Особенно один, седенький старичок, учитель словесности, говаривал: «Господа, запомните имя Тентетникова — оно ещё прогремит!» Прогремело, как видите. Только не так, как ожидалось.

Потом была служба в Петербурге. Начал он ревностно, с огоньком. Бумаги переписывал аккуратно, входящие и исходящие регистрировал, на выговоры отвечал почтительно. Но скоро заметил, что служба — это не про пользу отечеству. Это про то, чтобы сидеть тихо, начальству кланяться и не высовываться. А начальник у него попался — мелкий, придирчивый, в очках, с брызгами на губах, когда говорил. Делал выговоры за запятые. За почерк. За то, что Тентетников «слишком прямо смотрит».

Однажды этот начальник при всех, в присутствии посторонних, сказал ему: «Вы, милостивый государь, не на параде, можете расслабиться». И засмеялся. И другие засмеялись.

Тентетников покраснел, поклонился и на другой день подал в отставку.

— Не хочу, — сказал он сам себе, укладывая чемоданы. — Не хочу быть рабом у дураков. Уеду в деревню, заживу барином, хозяйство налажу, мужиков научу уму-разуму. Вот где настоящая польза.

И уехал.

С той поры прошло пять лет. Или шесть? Он и сам уже сбился со счёту.

Первое время, правда, кипел. Объезжал поля — в коляске, потому что верхом боялся. Заглядывал в овины — из овинов тянуло сыростью и мышами. Беседовал с мужиками — мужики снимали шапки, чесали затылки и обещали, что «всё будет, барин, как вы приказали». Ничего не было, конечно. А тут ещё соседи.

Соседи ему достались — нарочно не придумаешь. С одной стороны — полковник Кошкарёв, помещик образованный, но такой, что у него в имении были департаменты, канцелярия и комитет по выпасу скота. Вся деревня у него на манер министерства жила: чуть что — рапорт, резолюция, отношение. Коровы, говорят, у него от такой бюрократии похудели. С другой стороны — Пётр Петрович Петух, человек толстый, краснолицый, который только и знал, что есть. У него обед начинался в двенадцать и кончался в шесть вечера, а потом был ужин до полуночи. Хлебосольство неслыханное, но от одного вида его стола, ломившегося от блюд, Тентетникова мутило. С третьей стороны — Костанжогло, грек по происхождению, хозяин образцовый, мужик работящий до бешенства. Этот на всякого ленивого смотрел так, будто тот у него последний кусок хлеба отнял.

А дальше всех — генерал Бетрищев. Важный, тучный, с крестом на шее и с таким взглядом, будто он всю Россию на себе держит. Человек, в сущности, не злой, но гордый ужасно. Слово поперёк не скажи — обидится на месяц.

Тентетников, по глупости, сказал однажды при генерале, что французские агрономы пишут дельные книги. Генерал побагровел, фукнул, как самовар, и с тех пор видеть его не желал.

А жаль. Потому что у генерала была дочь. Улинька. Ульяна Михайловна.

Вот о ком, признаться, стоит сказать особо. Бывают такие создания, которые как луч солнца сквозь тучи пробиваются. Улинька была тоненькая, светленькая, с косицей русой и глазами, которые глядели прямо и смело. Не было в ней жеманства, той сантиментальной нежности, какою любят наделять барышень в романах. Она могла и верхом ездить, и книгу умную прочесть, и разговор поддержать о деле, а не о кружевах. И лицо у неё было такое — если бы в тёмной комнате вдруг осветили картину сзади лампою, и та бы не поразила так, как это живое, светящееся изнутри лицо.

Встретились они один раз в роще. Она гуляла с книгой — Шиллера, кажется, читала. Он раскланялся, она ответила — просто, без жеманства. Поговорили о том, о сём. А потом разошлись. И сердце у Тентетникова — да что там, душа вся перевернулась. Но гордость заела. «Как же я пойду к генералу, — думал он, — после того, как он на меня обиделся? Что я, попрошайка?» Откладывал день за днём, неделю за неделей, месяц за месяцем. А Улинька выходила замуж за какого-то гвардейца — так, по крайней мере, слухи ходили. Или не выходила? Тентетников не выяснял. Махнул рукой.

И вот так, в халате, у камина, с трубкой в зубах, и застал его тот осенний вечер.

Дождь лил как из ведра. Ветер завывал в трубе так жалобно, что хоть волком вой. Тентетников сидел, смотрел на потухающие угли и думал свои невесёлые думы. А думы были всё те же: «Почему так вышло? Где я ошибся? Что я сделал не так?» И сам себе отвечал, и сам с собою спорил, и снова путался в мыслях, как в осенней грязи.

Вдруг за воротами — стук. Не просто стук, а такой уверенный, хозяйский, будто кто-то знал, что его здесь давно ждут. Собаки залились, Григорий (камердинер, разиня и лежебок) зашлёпал по лужам с фонарём.

Через минуту дверь в кабинет отворилась, и на пороге появился гость. Шинель мокрая, шуба медвежья, на голове — картуз, с которого вода течёт ручьями. С виду — человек средних лет, не толст и не тонок, лицо приятное, но какое-то скользкое, если приглядеться. Глаза живые, всё осматривают, всё примечают. Улыбка готовая, но не широкая, не искренняя, а так — на положенное число зубов.

Гость стряхнул с себя воду, как большая птица, поклонился и заговорил голосом, который, казалось, был смазан маслом:

— Позвольте представиться. Коллежский советник Павел Иванович Чичиков. Проездом в здешних краях по казённой надобности. Сломал колесо в двух верстах от вашей усадьбы. Погода, сами видите, не райская. Позвольте отдохнуть до утра и, если позволите, воспользоваться вашим плотником — сказывают, у вас, Андрей Иванович, такие мастера, что в Петербурге не сыщешь.

Тентетников хотел было сказать, что плотник у него один — пьяница, а второй — лентяй, а третий — давно сбежал. Хотел сказать, что колесо чинить нечем и что вообще не стоит ждать здесь никакой помощи. Но что-то в голосе Чичикова, в этой его манере говорить — будто он и так свой, будто он уже здесь живёт, — сломало его обычную хмурость.

— Милости прошу, Павел Иванович, — сказал он, поднимаясь с кресла. — Я здесь один, скучаю. Ваше общество будет мне в радость.

Чичиков ещё раз поклонился — и в этом поклоне было ровно столько почтительности, сколько нужно, чтобы не унизиться, и столько достоинства, сколько нужно, чтобы не показаться гордецом.

— Весьма признателен, Андрей Иванович. Обещаю не докучать.

Он снял мокрую шинель, аккуратно повесил её на гвоздь — не как попало, а складка к складке, — и проследовал за хозяином в гостиную, где на столе уже дымился самовар, а Григорий, проснувшись от неожиданного стука, ставил чашки.

Так вошёл Чичиков в дом к Тентетникову. И кто знает, что из этого выйдет? Сам Андрей Иванович, провожая гостя к умывальнику, вдруг поймал себя на мысли, что сегодня ему впервые за долгие месяцы не хочется лечь спать сразу после чая. А хочется поговорить.

Странное дело — иногда одного живого голоса довольно, чтобы вытащить человека из той чёрной ямы, куда он сам себя загнал. Или, наоборот, затащить ещё глубже — это уж как повезёт с гостем.

Глава вторая

В которой Павел Иванович Чичиков
осваивается в доме Тентетникова,
пьёт чай, разговаривает о пустяках
и незаметно для хозяина узнаёт всё,
что ему нужно

Утро выдалось серое, с мелким дождём, который, казалось, и не собирался прекращаться. Чичиков, проснувшись, первым делом подошёл к окну, поглядел на бричку, стоявшую у сарая, и с удовлетворением отметил, что колесо, слава богу, было уже снято, а Тихон-плотник, красномордый мужик в рваном тулупе, копался возле него с таким видом, будто делал это всю жизнь и ещё столько же делать собирался.

«Не спешит, каналья, — подумал Павел Иванович. — Ну да ничего. За день управится. А я пока погляжу, что здесь за человек этот Тентетников».

Одевшись со свойственной ему акк