Читать бесплатно онлайн книгу  Юные королевы: Цена величия, славы и власти

автор Лея Редмонд Чанг

«Редмонд Чанг мастерски рассказывает про жизнь и правление этих трех женщин. Яркая и захватывающая, эта книга показывает, как им приходилось ориентироваться в бурной европейской политике, которая опутала французский, шотландский и испанский дворы. [“Юные королевы”] хорошо написаны и основаны на архивных материалах. Книга впечатляюще подробно демонстрирует, что эти королевы действительно вписали себя в историю».

The Times

«Чанг красиво и ясно пишет о сложных событиях мировой истории, о религии и династических распрях. Она погружает читателя в жизнь героинь, не упуская при этом из внимания красноречивых подробностей того, что означало быть женщиной в пору, когда так мало было доподлинно известно о беременности, родах и материнстве».

The Guardian

«Изящная биография трех королев, в которой их истории прослеживаются от Италии эпохи Возрождения до Франции эпохи Реформации, охваченной войной Шотландии и других мест. Чанг рассказывает нам яркую, наглядную и убедительную историю, снабжая ее захватывающими деталями из бесчисленных писем, написанных героинями и о героинях. Не каждый автор смог бы вдохнуть в эти источники жизнь, как это делает Чанг. Искусная, убедительная и важная книга».

BBC History Magazine

 

 

 

YOUNG QUEENS

Leah Redmond Chang

Three Renaissance Women and the Price of Power

 

Опубликовано с согласия Jill Grinberg Literary Management, LLC и The Van Lear Agency LLC. Все права защищены

 

Перевод с английского Ольги Строгановой

 

 

 

Чанг Л. Р.

Юные королевы : Цена величия, славы и власти / Лия Редмонд Чанг ; [пер. с англ. О. В. Строгановой]. — М. : КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2024.

 

ISBN 978-5-389-33297-3

 

18+

 

Европа XVI века. Мастера эпохи Возрождения расписывают потолки флорентийских церквей, короли сражаются за сферы влияния, а Реформация навсегда меняет религиозный облик общества. Настает время империй и революций, и на этом фоне приходят к власти три великие женщины – три королевы, чьи имена навсегда останутся в истории.

История Екатерины Медичи начинается в осажденном монастыре, а закончится подле французского престола. Ее будут почитать так же сильно, как и ненавидеть. История Марии Стюарт начинается в Шотландии и закончится в Англии. Заключенная в тюрьму, королева-предательница будет медленно стареть в одиночестве, с тоской вспоминая свое безмятежное детство, прежде чем ее поведут на эшафот и обезглавят за участие в заговоре. История Елизаветы Валуа начинается во Франции, а закончится в Испании. Любимая дочь французского короля, она станет уважаемой всеми испанской королевой и трагически умрет еще совсем в юном возрасте. Корона могла вознести на вершину. Эта же корона могла уничтожить.

 

© 2023 by Leah Redmond Chang

© Строганова О. В., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление.
ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2024
КоЛибри^®

Пролог

 

 

 

 

 

Девочка, сжавшись от ужаса, пряталась под одеялом. Ее маленькое тело было укутано в черное облачение монахини-бенедиктинки, шапочка покрывала торопливо остриженные волосы. Вдалеке нарастал шум. Шаги звучали все ближе.

Девочка в своей келье ждала неизбежного. Здесь, под защитой каменных стен монастыря Мурате на виа Джибеллина, что в северной части Флоренции, она провела множество ночей. Мощные деревянные ворота монастыря отделяли уединение монахинь и послушниц от суеты и волнений светской жизни. Монастырь Мурате был прибежищем благочестивой молитвы, душевного покоя. Однако ранним утром 20 июля 1530 года 11-летняя Екатерина Медичи испытывала только ужас [1].

Екатерина не была ни монахиней, ни послушницей. В монастыре Мурате девочка жила как гостья, фактически — заложницей Республиканского Совета, правившего Флоренцией. Еще накануне вечером, факелами освещая себе дорогу, к воротам монастыря подошли возбужденные, решительно настроенные солдаты и чиновники Совета. Три года назад, в 1527 году, Совет вырвал власть над городом из рук семейства Медичи, однако теперь республиканцы теряли ее. Папа Климент VII из рода Медичи осаждал Флоренцию при поддержке короля Испании и императора Священной Римской империи Карла V. Запасы продовольствия в городе подходили к концу, горожане бунтовали, а Совет исчерпал свои возможности — все, за исключением последней. Той августовской ночью советники явились на виа Джибеллина за маленькой заложницей, надеясь вынудить Папу Римского отвести войска от Флоренции.

Совет не предполагал сопротивления монахинь. Однако бесстрашные сестры отказались отворить монастырские двери [2].

Прошла едва половина ночи, когда чиновники потеряли терпение. Кто-то отдал приказ солдатам, и через несколько минут ружейный огонь разнес в щепки створку деревянных ворот.

Войдя в монастырь, секретарь Совета Сильвестро Альдобрандини и его люди угодили в плотное кольцо монашеских облачений и покрывал. В попытке не позволить солдатам продвинуться дальше монахини падали на колени, бросались на землю, обливаясь слезами, читая молитвы, умоляя и возражая. Однако на рассвете Альдобрандини прорвался через заслон и начал обыск. В конце концов, в маленькой келье в самой глубине монастыря, он нашел, кого искал.

Альдобрандини вытащил Екатерину из постели. Должно быть, Екатерина представляла собой ужасное зрелище — измученная, испуганная девочка в мятом монашеском одеянии. Однако если он ожидал покорности, то ему пришлось разочароваться. Екатерина проявила неожиданную твердость и выдержку, которые станут ее спутниками во всей последующей жизни. Одна монахиня назвала эти качества «несгибаемым и мощным духом». Задолго до того, как солдаты ворвались в ее комнату, Екатерина, совсем еще дитя, решилась на сопротивление [3].

 

Десятки лет после тех событий монахини Мурате рассказывали историю ужасной ночи, передавая ее из уст в уста, создав своего рода легенду. Лишь в самом конце XVI века, в 1598 году, сестра Жюстина Никколини наконец решила положить ее на бумагу. Записывая монастырскую историю, Жюстина уже знала, кем в итоге выросла перепуганная маленькая девочка. Родившись во Флоренции, Екатерина стала французской королевой-консортом, неофициальной правительницей Франции, одной из самых могущественных женщин в Европе.

Екатерина прожила незаурядную жизнь в очень непростые времена. Она вышла замуж за человека, который стал королем Франции совершенно неожиданно. Она оказалась свидетелем того, как в Европе нарастала протестантская Реформация, видела, как Францию раздирают религиозные и политические конфликты. Она заключала мир и объявляла войну. Она родила детей — некоторые из них выжили, некоторые умерли. Ее сыновья становились королями, не успев выйти из детского возраста, и она вставала рядом с ними, когда они несли тяжелое бремя королевской власти. Она роняла слезы печали, расставаясь с выходившими замуж дочерьми. Когда они тоже становились матерями, Екатерина утирала слезы радости.

Екатерина Медичи изменила облик Франции, создавая сады, сооружая замки, устанавливая памятники. Всегда одетая в черное, она стала символической фигурой, известной всей Европе просто как «королева-мать». Однако и Франция изменила ее. Еще не достигнув юности, Екатерина овладела французским языком и традициями страны как родными. Даже ее имя изменилось — с итальянского Caterina на галльское Caterine. Она научилась уважать родовую знать Франции и ценить собственные древние французские корни, хотя так никогда и не смогла заставить других забыть о ее менее знатных итальянских предках — по крайней мере, до конца.

Девочка, которая станет Екатериной Медичи, королевой-матерью Франции, получила свою корону практически случайно, и взлет ее был совершенно поразительным. Однако истинный масштаб обретенной ею власти поражает куда сильнее. Екатерина пришла к своим вершинам, совершая тщательно выверенные шаги, твердо веря в собственное право, защищая своих детей и королевство. Она боролась за власть, чтобы вытащить Францию из трясины войны, и стойко держалась перед лицом любых вызовов. Почти 30 лет Екатерина Медичи по сути правила Францией.

На протяжении всего ее правления в статусе королевы-матери противники раз за разом стремились ограничить ее жизнь домашним очагом и заботой о детях. Однако Екатерина твердо знала, что ее место рядом с королем, ее сыном.

 

Прежде чем стать королевой-матерью, Екатерина Медичи стала королевой-консортом Франции, послушной долгу супругой короля Генриха II. Их брак продлился больше 25 лет, пока летним днем 1559 года ужасный несчастный случай не унес жизнь Генриха. Погрузившись в глубокий траур, Екатерина облачилась в черное и задержала возле себя старшую дочь Елизавету Валуа, только что вступившую в брак с королем Испании Филиппом II. С ними вместе скорбела Мария Стюарт, красавица-королева Шотландии, невестка Екатерины. Так при одном дворе оказалось сразу три королевы: Екатерина — теперь королева-мать, Елизавета — королева Испании, и Мария — новая королева-консорт Франции. Столкнувшись с неопределенностью и страхом, которые всегда окружают кончину короля, они как могли ободряли друг друга; две совсем юные и одна средних лет женщины объединились в общей печали.

Екатерине, Елизавете и Марии уход короля Генриха принесет завершение прежней жизни. Больше десяти лет они жили во Франции, объединенные узами крови и брака, общностью, дружбой, любовью и дочерней почтительностью. Однако смерть короля Генриха определит для них новые роли, отяготит другими политическими обязанностями, подтолкнет к иным союзам и представлениям. Довольно скоро их пути разойдутся: Елизавета в конце 1559 года оставит родной дом, начав жизнь испанской королевы. Вскоре после ее отъезда, в 1561 году, Мария вернется в Шотландию, чтобы править своим королевством. Екатерина останется во Франции и будет опекать сына, десятилетнего короля Карла. Это расставание — с Францией, друг с другом, со счастливым детством Елизаветы и Марии, с радостным материнством для Екатерины — решительно изменит их отношения на всю оставшуюся жизнь.

Екатерина, Елизавета и Мария были одной семьей и глубоко знали друг друга как сестры, дочери и мать. Даже в разлуке они какое-то время любили и уважали друг друга — пока политические обстоятельства не подорвали их отношений. Однако даже впоследствии они никогда не отказывались от уз родства и долга: Мария всегда будет называть Елизавету сестрой, нежно думать о ней как об одной из самых дорогих подруг детства, и Елизавета разделит эти воспоминания. Долгие годы после отъезда из Франции Мария будет называть себя дочерью Екатерины, и королева-мать будет платить ей той же монетой.

В нашей книге «Молодые королевы» прослеживаются судьбы Екатерины, Елизаветы и Марии на протяжении двух десятков лет. Изложение трех этих биографий как единой истории дает возможность проявить модели отношений женщин и власти, которые можно упустить или недооценить, если рассматривать каждую из них по отдельности. Екатерина, Елизавета и Мария правили в разных королевствах и были вынуждены следовать различным традициям, культурам, языкам, религиозным обрядам и ожиданиям. У них были абсолютно разные характеры, им приходилось вставать перед разными трудностями. Однако их жизнь во власти намного сильнее определялась принадлежностью к женскому полу, чем культурными особенностями их стран. И в этой тематической симметрии их судьбы повторяют друг друга.

Отражающие их жизнь документы (личные письма, дипломатические послания, доклады, воспоминания, стихи, наброски, записные книжки, протоколы и портреты) раскрывают женскую сущность королев, позволяют узнать об их дружеских отношениях и приступах ревности, проследить за их обучением и любимыми развлечениями, взглянуть на их детские капризы и психологические особенности — например, склонность к упрямству или к озорству. Мы узнаем об их горячем стремлении к замужеству и опасениях по этому поводу, волнениях периода созревания, любви к мужьям и матерям, обидах. В документах раскрываются, конечно, и конфликты лояльности, и личные страхи. Мы начинаем понимать трех этих женщин так, как они сами понимали друга — три сложные личности с собственными достоинствами и недостатками, их сосуществование со всеми их ошибками и слабостями.

Екатерина, Елизавета и Мария были королевами стран, прочно вплетенных в политическую сеть ренессансной Европы. Их правление определили потрясения, изменившие Европу во второй половине XVI века, когда между католиками и протестантами разгорелась война, а браки, рождения и верность родственным узам двигали фигуры на шахматной доске. Угроза войны и страх перед восстанием заставили их в самые юные годы взвалить на плечи политическую ответственность, которая устрашала женщин вдвое старше. Едва достигнув брачного возраста, они произносили свои обеты и уезжали в чужие страны, понимая, что могут никогда больше не увидеть своих родных. Их тела страдали от беременности и родов, бремя династического брака впечатывалось в их плоть. Их мучили тревоги и уныние, однако они играли предписанные им роли как публичные, так и скрытые от глаз.

Они испытывали надежды, мечты, желания и сожаления — желания и сожаления, которые формировали эпоху Возрождения не менее, чем любой эдикт, сражение или коронация.

 

Прослеживая переплетенные судьбы Екатерины, Елизаветы и Марии, эта книга дает более широкую картину власти королев. Совместно эти три женщины представляют нам все варианты статуса королевы эпохи Ренессанса. Правящая королева — королева-монарх, лично управляющая своим королевством. Королева-консорт — супруга правящего короля. И королева-мать, вдова одного короля и мать следующего. В разные времена Мария сыграет каждую из этих ролей; Екатерина — две из них; Елизавета — только одну.

Таковы были лица и маски королевы в Европе XVI века. В отличие от короля, статус королевы и объем ее власти определялись обстоятельствами. В Средневековье и в начале Нового времени нормой были короли-монархи; женщины правили лишь изредка. По крайней мере теоретически король занимал главное место в королевстве, и его власть — исключая государственный переворот — продолжалась до конца жизни. Пока король был жив, он не подчинялся никому, кроме Бога. Положение королевы было гораздо более нестабильным: роли женщины менялись в течение ее жизни, и ее власть внутри этих ролей изменялась, прибывала и ослабевала.

В Европе эпохи Ренессанса, конечно, не только Екатерина, Елизавета и Мария имели власть. Напротив, они жили во времена, когда женщины правили многими европейскими королевствами как монархини или регенты, в небывалую эру женского правления. Отчасти вследствие религиозных и политических конфликтов в середине XVI века, женщины расширили пределы своей политической власти далеко за границу того, чего от них обычно ожидали. Женщина — все та же Екатерина Медичи — практически создала политическую роль королевы-матери, наполнив ее беспрецедентными полномочиями. Даже молодая женщина, такая как Елизавета Валуа, ограниченная в своих правах и возможностях вынашиванием детей в роли королевы-консорта, обнаружила, что может оказывать влияние на принятие политических решений, по крайней мере тайными и косвенными путями.

Однако положение королевы на троне все еще было ненадежным. Это утверждение справедливо как в отношении правящей королевы, так и в отношении королевы-консорта. Хотя королева-монарх — такая, как Мария Стюарт, королева Шотландии, — обладала той же земной властью, что и король (власть, теоретически пожалованную Богом), в культуре глубоко укоренившегося женоненавистничества она не могла преодолеть ограничения, налагаемые на ее пол. В монархиях XVI века от всех верноподданных ожидалась забота о стабильности королевства, безопасности монарха и охране его власти. Жертвы ради королевства приносили не только женщины и девушки. Ради монарха и королевский отпрыск мог стать заложником; ради благополучия королевства даже король мог столкнуться с необходимостью принимать болезненные решения.

Тем не менее, в культуре, где женщин считали уступающими мужчинам и физически, и интеллектуально, принадлежность к женскому полу ограничивала и подрывала власть правящей королевы, даже саму ее ценность для государства — это обстоятельство приближало ее положение на троне скорее к королеве-консорту, чем к королю.

Ни одно королевство не радовалось, понимая, что женщина обладает королевской властью, хоть восседая на троне, хоть влияя на короля. Вступление женщины на престол свидетельствовало об уязвимости королевства и для внешних врагов, и для мятежников. Связанная с женским полом слабость стала особенно сильной помехой в XVI веке, поскольку Реформация ставила под вопрос и непогрешимость Римско-католической церкви, и священное положение монарха — все принципы, прежде составлявшие основы общества. В период религиозных волнений могло ли выжить королевство, управляемое ребенком или женщиной? Могла ли уцелеть сама монархия? Женское правление вызывало настоящее смятение: если король-мальчик мог вырасти в мужчину, то женщина на троне не могла перестать быть женщиной.

Разумеется, пол определял судьбу Екатерины, Елизаветы и Марии с момента их рождения. Знатные девочки, пережившие детство, должны были выходить замуж и рожать детей: именно для этой династической задачи их и растили. Перспектива плодовитости формировала ценность юных аристократок и превращала их в валюту честолюбивых правителей и семей. Екатерина, Елизавета и Мария прожили очень разные жизни, объединенные одной этой истиной. Их тела превратились в символический капитал, отправленный за границу, залог мира, альянса, богатства или господства.

Главная обязанность королевы перед своим государством состояла в рождении детей. Королевство нуждалось в наследниках: ни одна королева-консорт или женщина-монарх не могла уйти от этого факта. Само выживание королевы при дворе зависело от ее успехов в деторождении. Королева-консорт, как Екатерина или Елизавета, родившая ребенка, укрепляла собственное положение и получала содержание, особенно если она родила сына; бездетная королева рисковала получить развод. Королева-монархиня, как Мария, родив, обеспечивала своему королевству продолжение династии. Тем не менее, в течение беременности и родов она подвергала опасности и собственную жизнь, и свое королевство, поскольку в те времена уровень материнской смертности был высок. Как признавала Мария с иронической усмешкой, даже успешные роды могут создать риски для правящей королевы и подготовить почву для ее смерти.

Именно в период гражданских и религиозных волнений в Европе XVI века репродуктивная роль королевы стала обязательной. Способность королевы рожать детей давала возможность мирного продолжения династии и правления, укрепляя мировой порядок, как его понимали в эпоху Ренессанса.

Судьбой скорее являлась биология, чем родословная. Таким, следовательно, оказывался парадокс королевы: источником и ее силы, и ее величайшей слабости было ее лоно.

Екатерина, Елизавета и Мария — все трое старались проложить свой путь в обозначенных им границах как можно надежнее и аккуратнее. Создавая своды законов, управляя советами и дворами, они также пользовались умениями и средствами, отточенными необходимостью за многие годы. Елизавета рассчитывала на свое природное дружелюбие и мягкость, дипломатический талант и советы матери. Мария полагалась на обаяние и красоту наряду с глубокой убежденностью в своем праве по крови. Екатерина сделала своей сильной стороной материнскую любовь. Проницательная и разумная, она в одинаковой мере научилась и приказывать, и умиротворять. Она много пользовалась помощью других женщин, за годы правления создав целую сеть помощниц. Екатерина Медичи осознавала силу театральных приемов и владела ораторским искусством. Еще в юности она отточила навык чувствовать обстановку, практически всегда ощущая, что хотят услышать влиятельные люди.

Екатерина начала учиться этому с самого детства. В отличие от своей дочери и невестки ей пришлось прокладывать свой путь в мире с самых ранних лет, когда она еще была «Caterina» — «хрупкая маленькая девочка, непорочная и безгрешная», как писала сестра Жюстина, вспоминая августовское утро 1530 года, когда за нею пришел секретарь Совета Флорентийской республики [4].

Маленькая Катерина была великой ценностью: у нее были серьезные связи — римские папы, короли и герцоги, которые вложились в ее будущее. Однако перед Альдобрандини в монастыре Катерина стояла совершенно одна, она думала, что он пришел ее убить. «Маловата для своих лет», — отметил как-то один посол. Наверное, Альдобрандини возвышался над ней, как великан.

Девочка пыталась спрятаться, отрезав волосы и облачившись в одеяние монахини — слабая, детская попытка провести взрослого мужчину. Альдобрандини не поддался на уловку. Тем не менее в тот самый момент Катерина обнаружила что не окончательно беззащитна.

«Скажите этим солдатам, мои “отцы” Signori, — кричала она Альдобрандини, — что я хочу стать монахиней и остаться здесь навсегда с преподобными матушками!»

Альдобрандини взглянул на ее монашескую рясу и приказал сестрам одеть Катерину в «ее обычную одежду». Никто не тронулся с места [5].

В ярости Альдобрандини схватил Катерину, прорвался обратно на улицу и посадил ребенка на лошадь. Девочка по-прежнему отказывалась сдаваться. Когда Альдобрандини вез ее по улицам Флоренции, Катерина рыдала и громко молилась, выкрикивая, что ей «всего 11 лет, и она не понимает, почему Господь и Небеса сделали ее такой важной и наделили королевской судьбой, если она умрет жестокой смертью» [6]. Где-то по пути Альдобрандини начал смягчаться. Возможно, детские слезы затронули какие-то струны в глубине его души. Может быть, он почувствовал нечто вроде восхищения отвагой маленькой девочки, готовой сопротивляться ему, несмотря на гвардейцев и оружие. Она проявила исключительное присутствие духа. Не исключено, что и преданность монахинь, объединившихся против него, показалась ему знаком, что Бог на стороне Катерины. Все это тронуло секретаря Совета Альдобрандини. В монастыре Мурате он стал свидетелем истинной неустрашимости.

Альдобрандини обещал Катерине, что ей не причинят вреда и она вернется в Мурате не позднее чем через месяц. Он сдержал слово, хотя события развивались не в пользу республики. Всего через неделю, 12 августа 1530 года, Совет Флоренции сдался папе Клименту VII, и флорентийцы отвезли Катерину обратно к монахиням, которые приняли ее с распростертыми объятиями. Она говорила, что никогда не забудет доброты и отваги, проявленных ради нее. Сестра Жюстина писала, что сестры очень ее любили. Катерина была глубоко благодарна за эту любовь и всю свою жизнь посылала дары в монастырь Мурате. Много лет спустя Жюстина гордилась всем, что королева-мать Франции подарила сестрам [7].

Папа римский Климент VII, несмотря на свою репутацию, не пощадил республиканский Совет. После того, как папа вернул власть роду Медичи и их помощникам, шести членам Совета отрубили голову, а других подвергли пыткам и изгнали из города [8].

Альдобрандини не тронули. Ему тоже вынесли смертный приговор, но Катерина вмешалась и потребовала, чтобы казнь заменили на ссылку. Она простила Альдобрандини [9]. В конце концов, он проявил к ней великодушие. «Я никогда не видел человека ее возраста, который бы так остро понимал хорошее и дурное отношение к себе», — написал о девочке один французский дипломат, ощутивший силу ее характера. Катерина никогда не забывала зла, но могла вознаградить даже за малую толику доброты. В 11 лет она осознала, что имеет голос. Она узнала, что люди будут ее слушать [10].

Катерина убедилась, что великодушие тоже дарует власть.

 

ЧАСТЬ 1

 

1
Сирота

Италия, 1519–1533

В сентябре 1533 года 14-летняя Екатерина Медичи поднялась на борт галеры, направлявшейся из Портовенере на северном берегу Италии в портовый городок Вильфранш на южном побережье Франции, неподалеку от Ниццы. Погода благоприятствовала плаванию, и предполагалось, что оно займет считаные дни. Катерина взяла с собой массу ценностей в сундуках, корзинах и шкатулках. Она везла и богатые воспоминания о страданиях, страхе, даже ужасе, вместе с памятью о веселых кузенах и кузинах, аромате саше из душистых роз, вкусе булочек с корицей, намазанных вареньем. В Ницце ей предстояло встретиться с французским королем, отныне ее монархом и вскоре — свекром, и также с его сыном, будущим ее супругом — Генрихом, герцогом Орлеанским. Помолвки еще не было, но Катерина уже рассуждала как невеста. Она по-прежнему подписывалась Caterina, однако понимала, что вскоре станет писать Caterine. Девушка уже раз-другой попробовала подписываться таким образом, крепко сжимая перо, пока чернила капали на бумагу.

В некотором смысле история Екатерины Медичи начинается не в час ее появления на свет, а в эти дни в конце лета, в этих водах, под небесами Средиземного моря и парусами корабля, раздуваемыми бризом. В дни ее переезда из Италии во Францию, перехода из девичества в невесты, из семьи Медичи в королевскую семью Франции, превращения из девочки в юную женщину. Она приобретала новую значимость, поскольку те, кто следил за движением политических событий эпохи Ренессанса, стали обращать на нее внимание, оценивать ее облик, поведение и потенциальную способность к деторождению; с этого момента упоминания о Екатерине будут появляться в архивах все чаще. В 14 лет, едва вступив в юношеские годы, она совсем не знала, что ее ждет впереди. Но для своего времени и мира эта часть ее истории не содержала ничего нового. Девушка из богатой семьи покидает родной дом, чтобы стать супругой принца не потому, что она прекрасна или он в нее влюблен, а ради приданого и связей, которые она принесет с собой. Таков был путь, предначертанный и множеству европейских девушек того времени, и самой Екатерине, и ее матери. Наверное, девочкам-аристократкам этот путь представлялся столь же древним и естественным, как восход солнца.

В Италии у нее не осталось ни матери, ни отца. Екатерина осиротела практически сразу после рождения. Ее отцом был Лоренцо ди Пьеро де Медичи, герцог Урбино и правитель Флоренции — отпрыск старшей ветви семьи Медичи, внук и тезка знаменитого банкира и мецената Флоренции XV века Лоренцо Медичи, известного как Il Magnifico («Великолепный»).

Ее матерью стала юная французская принцесса Мадлен де ла Тур-д’Овернь, графиня Булони. Этот факт современники Екатерины, а впоследствии и многие историки, иной раз упускали из виду. Мадлен тоже уже была сиротой, когда выходила замуж за итальянца Лоренцо по приказу того же французского монарха — короля Франциска I. Еще в колыбели Катерина привлекла внимание Франциска, который в далекой Франции начал обдумывать планы на этого младенца, понимая, что она может принести французской короне новые земли. Пройдет не год и не два, прежде чем эти замыслы смогут реализоваться. К тому же задолго до того Мадлен де ла Тур-д’Овернь умерла.

Когда Екатерина вышла в море в сентябре 1533 года, она плыла в страну и неизвестную, и удивительно знакомую. Она завершала историю своей матери. В определенном смысле Екатерина возвращалась домой.

 

Девочку, правнучку Il Magnifico, крестили в церкви Сан-Лоренцо, приходе Медичи, именем Катерина Мария Ромола. Это ее родство определило все важные события ее детства. С самых ранних лет Катерина зависела от прихотей принцев и превратностей политической жизни Италии и всей Европы. Само ее появление на свет, вся ее плоть и кровь были созданы амбициозными родственниками, ожидавшими ее рождения в равной мере с радостью и алчностью.

Бракосочетание родителей Катерины в 1518 году было любимым проектом римского папы из рода Медичи, Льва X, и молодого французского короля Франциска I. Сценой для венчания выбрали величественный королевский замок Франциска в Амбуазе, а фоном этого события послужил кровавый конфликт, известный как «Итальянские войны», захвативший не одно поколение французских королей.

Взойдя на французский престол в 1515 году всего лишь 20-летним, Франциск уже был харизматичным и физически крепким принцем-воином, стройной версией того внушительного короля, в которого он превратится впоследствии. Ему было одинаково удобно и в боевых доспехах, и в шелках. Один английский дипломат назвал Франциска «жизнелюбом» [11]. Король действительно любил дружеские пирушки, страстно увлекался охотой и окружал себя красивыми покладистыми женщинами, однако при этом отличался честолюбием и готовностью вступить в борьбу с другими молодыми королями Европы. И Генрих VIII Английский, и Карл I Испанский получили короны в течение того же десятилетия: Генрих VIII унаследовал королевство в 1509 году, незадолго до своего 19-летия, а Карлу I исполнилось всего 16 ко времени принятия испанской короны в 1516. Будучи по материнской линии потомком Изабеллы Кастильской и Фердинанда Арагонского, а по линии отца — габсбургских герцогов Бургундии, он присоединил к испанскому королевству большинство нидерландских провинций. Когда ему исполнилось 19, Карл добавил к своим владениям австрийские земли Габсбургов и несколько итальянских территорий. К 1519 году соперничество трех монархов уже разгорелось. Карл успешно обошел Франциска и стал Карлом V, императором Священной Римской империи, и теперь все называли Карла просто императором.

Своего рода поединки молодых королей фактически определили эпоху. Каждый стремился превзойти других и на поле боя, и при дворе. Франциск, холеный и стильный, распространял во Франции Ренессанс, импортируя итальянское искусство, архитектуру и художников, создавая дворцы и сады, покровительствуя ученым и писателям. Карл V объявил Испанию «империей, где никогда не заходит солнце», и непрестанно раздвигал границы своего королевства далее в Европу, через Средиземное море в Африку и за Атлантический океан в Новый Свет. Генрих VIII, неуверенный в своем положении на троне как всего лишь второй правящий в Англии Тюдор, мечтал о сыне, а тем временем посылал грабительские английские войска в Шотландию в надежде расширить свое королевство на весь остров. Портреты трех королей того времени позволяют проследить их самодовольное возмужание. С течением лет бороды на их лицах становились гуще, рукава одежды шире, гульфики массивнее, мечи длиннее, позы свободнее, как будто ради иллюстрации значительности их успехов.

Франциска бесило, что Генрих VIII осмеливался называть себя «королем Франции». Английские монархи присвоили себе этот титул после того, как в XIV веке англичане завоевали Кале. Однако главным своим соперником Франциск считал Карла V. Их полем битвы стал «Итальянский сапог». С конца XV века короли Испании и Франции соперничали за господство над несколькими итальянскими территориями. Получив власть, Франциск нацелился на Милан, Геную и Неаполь. В первые годы Итальянских войн Франциск добился нескольких побед, но потерпел еще больше неудач, истощив казну и залив итальянские земли французской кровью. Неудовлетворенный успехами на полях сражений, Франциск начал искать способы завоевать поддержку своих итальянских предприятий у римского папы Льва X. В сентябре 1517 года французский король рискнул написать молодому Лоренцо II де Медичи, наследнику флорентийского клана банкиров и племяннику папы: «Я мечтаю … сочетать вас браком с красивой и знатной дамой, которая была бы моей родственницей высокого происхождения, чтобы мое расположение к вам выросло и укрепилось еще сильнее». «Я не имею большего желания, — ответил Лоренцо, — чем получить эту госпожу из рук Вашего Величества» [12],  [13].

Это был обмен quid pro quo — услуга в обмен на ответную услугу. Папа обладал властью даровать Франциску Милан. Взамен французский король предлагал роду Медичи королевскую поддержку и аристократический престиж, которого, как он знал, Медичи добивались в течение нескольких поколений.

Несмотря на неизмеримое богатство, происхождение Медичи, бесспорно, было невысоким. Они были влиятельны, никто не мог этого отрицать. Неспешно, поколение за поколением, они сделали себя de facto правителями Флоренции и влиятельной силой во всей остальной Европе. В XIII веке семья вкусила богатства, в XIV — влияния. Во Флоренции их простое происхождение оказалось ценным качеством, когда Медичи превратились в народных лидеров в противовес семействам аристократических кровей — Орсини, Висконти и иным — правившим Римом и Миланом. Постепенно представители рода Медичи вошли в городские власти Флоренции, наращивая богатство и власть, и наконец проникли в Коллегию кардиналов, стремясь к самому папскому престолу. Их герб, palle Медичи, нес шесть шаров в форме пилюль или медицинских банок — по слухам, чтобы напомнить о предках-медикусах, — и влиятельные сеньоры высекали его на памятниках, изображали на фресках, отпечатывали на обложках книг и, конечно, в сердцах и умах флорентийцев.

В начале XV века представители рода Медичи возглавляли Флорентийскую республику. В середине столетия они финансировали королей и принцев по всей Европе. Лоренцо I де Медичи, Il Magnifico, правил Флоренцией в ее золотой век. «Мир царил во Флоренции, — растекался историк Гвиччардини, пылкий приверженец Медичи. — Люди каждый день наслаждались представлениями, празднествами и новыми чудесами». Никто не ходил голодным; искусства и науки процветали. «Город дышал здоровьем… цвет общества и образованные умы жили в благополучии» [14].

В XVI веке Медичи оступились. Их блистательному возвышению помешали политические конкуренты во Флоренции, слабость во власти потомков Il Magnifico и тот простой факт, что старшая ветвь Медичи вымирала. Семья возлагала надежды на молодого Лоренцо, единственного законного наследника мужского пола. Римский папа Лев X пытался превратить Лоренцо, печально известного развратника, в аристократа. В 1517 году, незадолго до того, как Франциск I прислал свое предложение о браке, Лев сделал своего племянника герцогом Урбино. Однако, как было прекрасно известно Франциску, Медичи считались выскочками в мире, где придавали больше значения родословной, чем богатству. Медичи по-прежнему оставались простолюдинами, не имеющими в своих венах ни единой капли голубой крови. Ситуация изменится, если Лоренцо де Медичи женится на аристократке, которую предлагал Франциск… конечно, если она родит ребенка. Если французская династия Валуа породнится с флорентийскими Медичи, этот союз укрепит контроль Медичи над Флоренцией, и за предприятиями Медичи в Европе встанет сила французской короны. Дети от этого союза будут французскими аристократами, больше того — Медичи окажутся в шаге от королевского достоинства.

Франциск выполнил свое обещание. В невесты Лоренцо он выбрал свою дальнюю родственницу Мадлен де ла Тур-д’Овернь, сироту с прекрасной родословной и фантастическим богатством. Ей было 16, Лоренцо де Медичи — 26. Французский король подкрепил попытки привлечь папу на свою сторону, организовав брачную церемонию следующей же весной, 28 апреля 1518 года, в своем любимом замке Амбуаз. Франциск лично сопровождал невесту к алтарю и устроил 10 дней освещенных свечами балетов и балов, рыцарских поединков и банкетов. Почти сразу же Лоренцо увез Мадлен во Флоренцию, и тем же летом сообщил и папе Льву, и королю Франциску о ее беременности [15]. 13 апреля 1519 года в 11 часов утра Мадлен родила Катерину [16].

А через две недели после рождения ребенка Мадлен умерла. Причиной смерти, скорее всего, стал послеродовой сепсис: ее лоно не смогло «очиститься полностью», как объяснили врачи опечаленному семейству. Горе Медичи только усилилось, когда уже через несколько дней, 4 мая, Лоренцо последовал за своей женой в могилу [17]. С сильным жаром он слег в постель несколькими неделями раньше, страдая от болезни (по всей вероятности, от сифилиса), поразившей его еще до свадьбы. Со смертью Лоренцо альянс французской короны с Медичи оказался в руинах. Король Франциск не мог восстановить взаимопонимание с папой, которого добился прежде. В 1521 году Лев X бросил Франциска и заключил новый договор с Карлом V, заклятым врагом короля Франции. Решив, что испанское господство в Италии неизбежно, папа предпочел поставить на победителя.

Узнав о смерти Лоренцо, Лев X разрыдался, а затем поспешил собрать наследство Медичи. Он объявил герцогство Урбино приналежащим младенцу Катерине, и отправил своего кузена Джулио де Медичи обеспечить контроль Медичи над Флоренцией. Оставалась проблема, что делать с самой девочкой. Король Франциск предложил воспитывать Катерину при французском дворе, однако папа Лев учтиво отказался, не желая отдавать в руки французов такой козырь. Вместо этого папа избрал выжидательную тактику и оставил младенца расти у ее тетки Клариче, жившей в Риме с мужем и все увеличивающимся потомством.

Катерина прожила в доме Клариче Строцци следующие несколько лет. Изначально папа Лев X надеялся, что Мадлен родит сына, который унаследует титулы и владения своего отца и продвинет удачу Медичи во Францию и за ее границы. Вместо этого Медичи получили дочь. Конечно, в один прекрасный день она могла оказаться полезной в качестве невесты, чтобы скрепить другие ценные политические альянсы. Конечно, если она вырастет — и это «если» было большим, учитывая, что родители в XVI веке почти всегда были готовы к тому, что их дети не доживут до семи лет, вне зависимости от того, насколько состоятельна семья или как нежно они любят своих детей. И действительно, в возрасте трех месяцев малышка Катерина настолько серьезно заболела, что папа Лев Х опасался новой трагедии в семействе Медичи [18]. Младенец выжил, однако все понимали, что следующая детская болезнь не за горами.

Однако первым смерть настигла папу. Лев X скоропостижно скончался 1 декабря 1521 года, всего через несколько недель после того, как подтвердил притязания Карла V на Милан. Новый папа Адриан VI был фламандцем, и его не интересовали дела Медичи. Надев Кольцо рыбака на палец, Адриан оставил Катерину нежиться в лоне семьи Строцци. На краткие, но счастливые несколько лет она оказалась забыта.

 

С момента, когда младенец Катерина скрылась на вилле Строцци в Риме, и до ее появления у ворот монастыря Мурате в 1527 году в возрасте восьми лет, о ней практически нет упоминаний. Клариче Строцци была доброй и заботливой приемной матерью, но она не оставила ни единого письма, описывающего маленькую племянницу, ни одного портрета девочки — или, по крайней мере, до нас ничего не дошло. Нам остается только гадать, додумывать и сомневаться. В эти годы формировалась личность Катерины. Она росла среди двоюродных братьев и сестер и на всю жизнь сохранила привязанность к родне из семьи Строцци. Именно в доме Клариче была семья маленькой сироты, и там же она узнала, что означает быть Медичи.

Дом Строцци был шумным местом. Катерина жила в окружении женщин и детей, ограниченная правилами детской, управляемая ежедневным ритмом еды, игр, сна и, поскольку католическую Европу еще почти не затронул протестантизм, молитвами по латинскому канону — единственно возможному, как представлялось семьям Медичи и Строцци. Она ходила и бегала по залитым солнцем террасам, среди цветов и раскидистых каштанов, в стиле украшенных статуями садов Медичи, роскошные композиции которых Клариче перенесла в Рим. Вкусы, ароматы и краски ренессансного сада формировали ее органы чувств, показывая вкус дыни, запах розмарина, сладкое благоухание роз, прикосновение пышных шапок гортензии. Стиль Медичи и Строцци воспитывал взгляд ребенка. Она познавала красоту, даже не осознавая того [19].

Она играла в жмурки и прятки, катала гладкие камешки и шарики по плитам пола. Пока мальчики Строцци катались на игрушечных лошадках, как подобало юным синьорам, она тоже училась, играя в bambole (куклы), одевая их в кружева и атласные юбки. В Великий пост она играла в лучшие игрушки; пустяки и безделушки наполняли другие дни. Она ощущала шишки и царапины детства, обиды, споры, веселье.

Она была слишком мала для уроков, а кроме того — для облатки и вина Святого причастия. Время того и другого должно было прийти к семи-восьми годам — возрасту здравомыслия по канонам Католической церкви, когда и взрослые приобретали больше уверенности в том, что дитя будет жить. Однако даже маленькая девочка могла начать учиться шить и хорошо говорить, повторять элементарные сведения и петь. А главное — она учила молитвы: Аве Мария, Символ веры и Отче наш [20]. В своем детстве она видела розарии, выплескивающиеся из оград, и слышала звуки церковных колоколов. Она узнала Часы Девы Марии, поняла свое место в доме Клариче и перед Богом.

Не там ли, в доме Клариче, Катерина впервые услышала что-то о семье своей матери? Медичи слишком жаждали голубой крови, чтобы не наслаждаться великолепной родословной Мадлен, своей связью с королевской семьей Франции. По линии матери Мадлен принадлежала к ветви Бурбонов. Те в свою очередь вели род от короля-крестоносца, причисленного к лику святых — Людовика IX. Известные как «принцы крови», Бурбоны были готовы наследовать французский престол, если когда-либо прервется правящая династия Валуа. Король Франциск I и его плодовитая жена Клод уже произвели на свет достаточно сыновей, чтобы обеспечить следующее поколение Валуа, однако Бурбоны все равно оставались влиятельны и любимы, их все равно почитали за древнюю родословную. Король Франциск в полной мере исполнил свое обещание, когда в 1518 году привел Мадлен, дочь Бурбонов, к алтарю в замке Амбуаз [21].

Когда маленькая Катерина узнала об этом высоком наследии? Что она спросила о своей маме? Один итальянский дипломат восторженно отмечал, что Мадлен «прекрасна и мудра … любезна и благородна». Его слова восхваляют аристократку, но мало говорят о человеке [22]. Нет сомнений, что юная Катерина знала о богатстве Мадлен, о ее огромных холмистых владениях в Оверне. Скорее всего, она видела какой-то портрет своей матери. Что же касается настоящей Мадлен, какой она была в обыденной жизни, то мы не знаем, как она выглядела. Иногда говорят, что на одной картине, которая сейчас выставлена в галерее дворца Уффици, изображена именно Мадлен. Из-под «французского капора» смотрит стройная изящная девушка с прямой спиной, в лифе темного бархата с пышными красными рукавами. У нее золотисто-каштановые волосы, круглые щеки и голубые глаза.

Став взрослой женщиной, Екатерина будет ценить свои французские корни. Она поместит портрет матери (ныне утерянный) в своей личной галерее в Суасоне; она будет заказывать знаменитому каллиграфу Жоффруа Тори книги, прослеживающие историю ее предков, графов де Овернь, и бережно хранить эти фолианты в своей библиотеке [23].

Вероятно, она слышала и рассказы о свадебном торжестве ее родителей во Флоренции, на котором ее бабушка Медичи водрузила портрет Льва X во главе стола. Она заказала для этого приема столько шелка, что у флорентийских торговцев иссякли все запасы [24], и пришлось посылать курьеров в Лукку и Венецию, чтобы добыть еще. Однако если рассказы и портреты дали Екатерине некоторое понятие о происхождении матери, то реальность ее французских родственников вскоре подтвердил приезд в Рим шотландско-французского принца-воина.

Его звали Джон Стюарт, герцог Олбани, и он был дядей Екатерины по материнской линии. Его отправил в Рим король Франциск. Герцог прибыл на виллу Строцци в 1525 году, когда Катерине было всего шесть лет.

Король Франциск не терял из виду сироту Медичи; все те годы его информировали о местоположении и здоровье девочки. При фламандце Адриане VI на папском престоле Медичи отчасти утратили политическое влияние в Европе, однако правление папы Адриана оказалось непродолжительным. После его кончины в сентябре 1523 года папский конклав избрал на престол Джулио де Медичи. Джулио принял имя Климента VII. Тогда как Адриан не обращал никакого внимания на существование Катерины, Климент испытывал к девочке закономерный интерес и даже стал называть себя ее дядей (хотя на самом деле приходился ей троюродным братом). Все это освежило упования короля Франциска на альянс с Медичи и подтолкнуло его снова надеяться на папу как союзника в бесконечном конфликте с Карлом V.

В 1525 году Итальянские войны принесли королю Франциску новые провалы. В феврале того года имперские войска наголову разбили французов в роковой битве при Павии. Погиб цвет французского дворянства, сам Франциск оказался в испанском плену. Весьма вероятно — хотя точное время и неизвестно, — что именно из испанской тюрьмы Франциск написал своему доверенному советнику и военачальнику Джону Стюарту, герцогу Олбани, с просьбой посетить нового папу. Находясь в Риме, предполагал Франциск, Олбани мог навестить и виллу Строцци.

Высокий широкоплечий Джон Стюарт, герцог Олбани, был и шотландцем, и французом: он родился во Франции в семье французской герцогини и шотландского принца. Олбани приходился внуком королю Шотландии Якову II, а заодно — кузеном Мадлен де ла Тур-д’Овернь и ее старшей сестре Анне. Олбани рос вместе с ними, и вместе с ними охотился с собаками и соколами на лесистых холмах Оверни. Хотя происхождение делало его кандидатом на шотландский трон, Олбани значительную часть своей взрослой жизни провел на службе королю Франциску I и демонстрировал безупречную верность ему. Если титул Олбани принадлежал Шотландии, то его сердце — Франции. Родным языком для него был французский, и всю свою жизнь он предпочитал подписываться на французский манер: Jehan Stuart, а не John Stewart.

Олбани женился на своей кузине Анне де ла Тур-д’Овернь и взял под опеку юную Мадлен после смерти родителей. Близкий с обеими кузинами, Олбани глубоко любил Анну — редкость в эпоху браков по расчету, но чета Стюарт осталась бездетной: все три их ребенка умерли в младенчестве. Когда Анна скончалась в 1524 году, через пять лет после Мадлен, она завещала свои владения племяннице Екатерине, сделав ее единственной наследницей всего состояния рода Овернь [25]. Олбани не встречался с Катериной до визита на виллу Строцци в 1525 году. Увидел ли он черты своей любимой жены или ее сестры в лице маленькой девочки? [26]

Любовь к покойной жене поддерживала внимание Олбани к Екатерине, но главной его миссией в Риме было продвижение политических интересов короля Франциска. Девочка, несмотря на малолетство, уже представлялась Франциску ключом к будущим завоеваниям в Италии. А это значило, что исполнительный Олбани все следующие годы будет издалека присматривать за племянницей.

 

Для Екатерины эти годы были непростыми. Волны, созданные Итальянскими войнами, сотрясали Европу. События, которые привели Катерину в монастырь Мурате, начали разворачиваться в 1527 году. К тому времени Клариче Строцци привезла восьмилетнюю девочку обратно во Флоренцию. Причины такого шага до сих пор неясны, но похоже, что Климент стремился обеспечить присутствие представителей рода Медичи во Флоренции теперь, когда он сам переехал в Ватикан [27].

В том же году король Франциск, освободившийся из испанского плена, снова нацелился на вытеснение Карла V с итальянского полуострова, заручившись помощью папского престола. Потерпев сокрушительное поражение весной, Франциск отступил во Францию на перегруппировку. Имперские войска Карла тем временем засиделись в Тоскане. Солдаты страдали от голода и скуки, злились на то, что им задерживают жалованье. С наступлением теплой погоды они потеряли терпение. В конце апреля неорганизованные войска двинулись на юг, едва обойдя Флоренцию. 6 мая они проломили городские стены Рима. В городе начались беспорядки и разбой.

Разграбление Рима было беспрецедентно жестоким. Римская милиция не смогла предотвратить массовые убийства, изнасилования и грабежи, продолжавшиеся несколько последующих недель. Вынужденный бежать из Ватикана, папа Климент пытался спастись по тайному ходу в замок Сант-Анджело, но дальше уйти не удалось [28]. Он оказался заперт в замке как заложник разграбления Вечного города [29].

Флоренцию тем временем охватили гражданские волнения. В апреле, обеспокоенные тем, что бунтующие имперские войска могут обрушиться и на их город, флорентийцы потребовали права носить оружие для самообороны. Разгневанные горожане заполнили площадь Синьории, забрались на крышу дворца, называемого теперь Палаццо Веккьо, били окна и бросали мебель на толпы людей внизу. В таком хаосе формировались зачатки нового правительства под предводительством группы магистратов, называвших себя Республиканским советом. Когда в мае во Флоренцию пришло известие, что Климента VII в Риме взяли в заложники, Совет решил нанести удар. Организовав переворот, солдаты Совета сокрушили представителей Климента во Флоренции. Правлению Медичи пришел конец [30].

Совет быстро нашел Екатерину в Поджо-а-Кайано, загородной усадьбе Медичи, куда ее забрала Клариче, чтобы спастись от беспорядков. Сначала Республиканский Совет помещал Катерину в разные сомнительные монастыри, охваченные болезнями. Однако после того, как Клариче Строцци и герцог Олбани забросали членов Совета жалобами на плохие условия содержания, Совет перевел девочку в бенедиктинский монастырь Мурате. По словам сестры Жюстины спустя много лет после самих событий, Катерина появилась у ворот монастыря в «металлическом ошейнике». Девочке предстояло прожить с монахинями Мурате три полных года [31].

 

Переезд оказался спасительным. По-прежнему оставаясь пленницей, Катерина нашла необходимый ей покой в Мурате — самом спокойном, насколько это было возможно, месте посреди городских бесчинств. Говоря прямо, этот монастырь был роскошным, принадлежа ордену бенедиктинцев, а не францисканцев, приносивших обет нестяжания. Сады монастыря Мурате отличались пышностью, еда — изобилием, кельи были хорошо обставлены. Поколения женщин рода Медичи удалялись от мира именно туда, больше того — одна из настоятельниц была крестной матерью Катерины. Казну Мурате наполняло золото Медичи, и именно поэтому Совет медлил с решением поместить свою маленькую заложницу в этот монастырь.

Катерину окружали удобство и внимание, даже любовь. Утренняя месса и молитвы определяли ее дни. Занятия занимали ее мысли. Искусные рукодельницы, монахини шили все — от скатертей до церковных покровов; возможно, именно в Мурате Катерина на всю жизнь приобрела любовь к вышивке. Весьма вероятно, что одна из многочисленных переписчиц монастыря, женщин, которые умели читать, писать и украшать страницы серебряной и золотой краской, научила девочку грамоте. Вероятно, она проводила время за лютней или клавесином, потому что монахини любили музыку и владели разнообразными музыкальными инструментами. По неизвестной нам причине короли Португалии каждый год посылали монахиням ящики сахара — и Катерина могла помогать варить джемы и варенья, чтобы подслащивать булочки, которые пекли монахини [32].

Не все сестры благоволили Медичи. Один флорентиец заметил, что они часто пререкались, и «каждая группировка хвалила свою сторону». Разногласия могли принимать мирские и пассивно-агрессивные формы. Иногда Екатерина обнаруживала, что монахини лепят булочки в форме герба Медичи. Другой раз она находила маленькие букетики цветов, собранные в шесть плотных шариков, искусно расположенные на подоконниках и столах. Пусть они были ограничены пространством монастыря, монахини не испытывали угрызений совести, проявляя собственные политические взгляды. Слова, конечно, были мощным средством, но хлеб и цветы тоже принимались во внимание [33].

Сестра Жюстина, однако, вспоминала, что, несмотря на собственные разногласия, к самой Катерине все относились хорошо. В конце концов, ей было «всего восемь лет», она была славной маленькой девочкой, «никогда никому не грубила» и «очень хорошо себя вела» [34].

Однако любящее отношение монахинь не могло полностью сгладить положение Катерины. Республиканский Совет, недовольный тем, что город продолжает поддерживать Медичи, находил разнообразные способы сделать ребенка несчастным. Они заставили девочку платить налоги и возвращать выплаты, сделанные ее покойному отцу. Надеясь поставить заслон утечкам сведений во Францию и Рим по дипломатическим каналам, Совет резко сократил количество тех, кому было дозволено навещать Екатерину, а в 1529 году наложил полный запрет на посещения. Екатерина знала, что она пленница. С самого момента приезда, объясняла Жюстина, «тоска … смятение и ужас сжимали ее сердце» [35]. Тоска, должно быть, усилилась, когда в мае 1528 года в монастырь дошло известие, что Клариче Строцци скоропостижно скончалась. Клариче была единственной матерью, которую знала Катерина.

Девочка оказалась одна, хотя и не совсем. Клариче ушла, но Катерина все яснее осознавала присутствие друзей за городскими стенами. Французские послы находили способы заслать в монастырь итальянских доверенных лиц (вне всякого сомнения, с помощью дружественно настроенных к Медичи монахинь), и те напоминали Катерине о том, что не стоит терять присутствие духа, что могущественные друзья — такие, как французский король Франциск, — беспокоятся о ней. Маленькие, но важные французские победы. Послы Франции уговаривали Республиканский Совет выделять больше средств на обеспечение девочки. Герцог Олбани продолжал возражать против жестокого с ней обращения и вести собственные расследования в ее интересах.

В декабре 1528 года французский посол принес Олбани мрачные вести. «Ваша племянница по-прежнему находится в монастыре. Она в порядке, но едва ли ее посещают и по достоинству оценивают флорентийские signori (синьоры), предпочитающие видеть ее уже мертвой». А затем посланник упомянул нечто необычное: «Она ждет, — сказал он, — что вы пришлете ей подарки из Франции для герцога Феррары [36]. Хотела ли она поблагодарить герцога Феррарского за некую неизвестную нам услугу? Просила ли она его о помощи? Екатерина уже училась устанавливать связи. И она понимала, что может рассчитывать на своего дядю, герцога Олбани.

Принято считать, что Екатерина полюбила Францию после вступления в брак и позже, после рождения детей. Однако ее расположение к французскому королевству могло впервые возникнуть, когда она была гораздо моложе. Всю свою жизнь Катерина будет вознаграждать тех, кто проявил к ней доброту и преданность, а в трудные годы в монастыре Мурате именно герцог Олбани и король Франциск отправляли к ней доверенных лиц и старались облегчить ее страдания. Екатерина сильно привязалась к Олбани; в какой-то момент она начала называть его «отцом». Самые первые из сохранившихся писем Екатерины написаны, когда ей было 14, и адресованы Олбани. «Моему дяде и отцу», — писала она в начале каждого письма [37].

Не менее добры к девочке были монахини Мурате. На самом деле они проявили более глубокую преданность, чем любой французский родственник: даже те монахини, которые поддерживали Республику, защищали Катерину в ту страшную ночь, когда Сильвестро Альдобрандини брал монастырь штурмом, чтобы найти девочку. К этому времени Флоренция голодала уже несколько недель. Через три года после Разграбления Рима Климент VII, наконец, заключил мирное соглашение с Карлом V. Совместно они направили имперские войска на осаду Флоренции, намереваясь восстановить правление Медичи. По городу растекались ужасные слухи. Говорили, будто в отместку за осаду Совет собирается схватить Катерину и отправить ее в публичный дом, чтобы разрушить связанные с ней планы папы Климента на династический брак. Другой слух утверждал, что ее вытащат на городскую стену, где она будет убита наступающими имперскими войсками [38]. Тем утром, когда Альдобрандини вошел в ее келью, Катерина не представляла, что с ней произойдет.

В тот момент французы ничем не могли помочь Катерине. Однако сестры монастыря Мурате делали все, что было в их силах, рыдая и умоляя Альдобрандини не забирать ребенка, «пока в городе неспокойно», молясь о Божьей помощи, чтобы защитить девочку [39]. В конечном счете монахини не смогли сдержать Альдобрандини; секретарь Республиканского Совета увез пленницу. Тем не менее, по мнению самой Катерины, она выдержала это суровое испытание в немалой степени потому, что вмешались монахини монастыря Мурате.

Впоследствии она всегда полагалась на их молитвы. «Как в детские годы меня защитили в вашем монастыре, — напишет она монахиням Мурате в 1573 году, — так и теперь я могу оставаться в милости Божией благодаря вашему доброму заступничеству и молитвам». Десять лет спустя, в 1583 году, она снова написала, вопрошая и себя, и матушку-настоятельницу: «Может, кто-то из тех монахинь, которых я знала маленькой девочкой, еще жив?» Это была ностальгическая мысль, страстное желание вернуться в детство. Прошло 50 лет с того времени, как она покинула монастырь Мурате; Катерина стала более могущественной, чем могла себе вообразить несчастная маленькая девочка. Однако она по-прежнему полагалась на монахинь Мурате. «Матушка-настоятельница, эти несколько строк, написанных моей собственной рукой, покажут вам мое расположение к вашему монастырю, — писала она, — и мое желание просить, чтобы вы продолжали молиться за … меня до конца моих дней» [40].

Когда Катерина писала это письмо, ей шел 65-й год. Ее тетя Клариче и герцог Олбани уже несколько десятилетий лежали в могилах; ее собственная мать оставалась лишь смутным образом в ее памяти. Другие защитники и друзья приходили и уходили. Однако добрые монахини Мурате по-прежнему оставались с ней.

 

Судно, которое доставило Катерину из Портовенере в Вильфранш в сентябре 1533 года, принадлежало герцогу Олбани. Папа Климент должен был вскоре последовать за своей племянницей, чтобы вместе с нею проследовать в Марсель, а после встретиться с королем Франциском и его сыном Генрихом, герцогом Орлеанским. В дорожные сундуки, хорошо закрепленные, чтобы не пострадали от килевой и бортовой качки, дамы Катерины упаковали тонкое белье и платья, много золотой и серебряной парчи, наборы шелковых простыней, присланных из Мантуи знаменитой маркизой Изабеллой д’Эсте, дальней родственницей Катерины. Папа Климент должен был привезти новые сокровища: золотой пояс, украшенный драгоценными камнями; кольцо с огромным бриллиантом; сверкающую брошь с изумрудом, подвешенным на кулоне в форме груши, а также длинную нитку серебристых жемчужин, самых прекрасных в христианском мире [41]. Все это входило в приданое Катерины, составляя лишь небольшую часть имущества и земель, которые она приносила принцу Генриху.

Пока корабль осторожно пробирался вдоль берега в поисках спокойной воды, скалы Портовенере постепенно исчезали из виду. Это был последний раз, когда Екатерина видела Италию, землю ее предков-Медичи. Она направлялась во Францию, возвращалась на родину матери и своего защитника герцога Олбани.

Понимала ли Катерина, что ее свадьба станет последней главой в истории ее матери? Король Франциск выдал Мадлен де ла Тур-д’Овернь за Лоренцо де Медичи в 1518 году, надеясь реализовать свои итальянские замыслы. Теперь он с той же целью разыскал Катерину. По-прежнему стремясь к ускользающей итальянской добыче — Милану, Генуе и королевству Неаполь, Франциск в 1531 году отправил Олбани сделать предложение о браке папе Клименту. Екатерине тогда исполнилось 12 лет.

После нескольких месяцев торговли план был утвержден: Екатерина выйдет замуж за Генриха, второго сына Франциска. Медичи едва ли могли вообразить себе более престижное предложение. Лишь наследник французского трона был бы более завидным женихом. Лучшей партии Медичи никогда не делали.

В обмен — люди короля говорили об этом тайком — папа Климент признает притязания Франциска на северную Италию. Римский папа отдавал Пизу, Ливорно, Реджо, Модену, Парму и Пьяченцу Катерине в совместное владение с ее юным супругом. Климент обещал помочь Франциску захватить Милан и взять Геную. Кроме того, от имени молодой четы Франциск аннексировал герцогство Урбино. Подавляющая часть Италии отныне принадлежала королю Франциску и его наследникам.

Что же касается происхождения Медичи, то Франциск был намерен игнорировать сей недостаток. Как сформулировал один итальянский посол снобистски настроенным французским аристократам: разве Милан, Генуя и Неаполь, «три сокровища, не достойны дочери короля»? И все-таки нет уверенности в том, пошел бы король Франциск на этот брак, если бы не кровь Бурбонов, которую Катерина унаследовала от матери [42].

Пешка римского папы и французского короля, Катерина следовала по стопам Мадлен, пусть и в обратном направлении. Такова была жизнь, ожидавшая девушку благородных кровей; в этом отношении у Катерины не было выбора. Покинув монастырь Мурате в 1530 году, она жила в Риме до возвращения во Флоренцию. На некоторое время она, по всей вероятности, увлеклась своим старшим кузеном, незаконнорожденным Ипполито де Медичи, гордившимся смуглым сладострастным лицом и недавно получившим от дяди Климента VII сан кардинала. Катерина не отличалась особой красотой — «у нее глаза навыкате, как у большинства Медичи», недоброжелательно писал один посланник, — однако ее красота заключалась в наследстве прямого потомка Il Magnifico. Ипполито флиртовал с ней какое-то время, воображая, что может отказаться от церковного назначения, жениться на Катерине и рано или поздно управлять Флоренцией. Однако Климент имел на племянницу другие планы и пресек этот юношеский роман в зародыше [43]. Совсем скоро полились предложения о браке со всех уголков Европы.

Но ни один из потенциальных женихов не мог сравниться с Генрихом Валуа, герцогом Орлеанским, принцем Франции. Хмурый, серьезный, совершенно непохожий на своего лихого отца, принц Генрих не проявлял тенденций к деградации или женоподобию. Екатерина, вероятно, почувствовала облегчение, узнав, что Генрих — ее ровесник: им обоим к моменту бракосочетания должно было исполниться 14 лет. В отличие от многих девушек ее времени и положения, ей не предстояло стать юной невестой в руках увядшего старика.

Многие сомневались, готова ли Екатерина к супружеским отношениям. «Она маленького роста и худенькая», — написал венецианский посол Микеле Суриано в 1532 году. Другой посол говорил, что непохоже, будто «эта маленькая девочка превратится в женщину через полтора года», хотя и признавал, что она обладает «сильным характером и умом». Живописец Джорджо Вазари столкнулся с этим «сильным характером», когда писал портрет Катерины незадолго до ее свадьбы. Однажды возвратившись с обеда, он обнаружил, что его незавершенная работа превратилась в портрет «мавританской женщины». Катерина и ее друзья пробрались в комнату, пока он отсутствовал, воспользовались его красками и кистями и добавили к картине собственные мазки. Вазари проказа насмешила: его уже покорило очарование Катерины. «Я так люблю ее, — сказал он позже своему другу, — я обожаю ее так, как человек обожает святых на Небесах» [44].

По пути к герцогу Олбани Катерина старалась стать французской невестой. Она начала учить французский язык вскоре после того, как папа Климент приступил к переговорам об этом браке, и в дороге к Портовенере опробовала свои новые умения. В письме к Олбани по-французски она рассказывала ему, что происходило с момента ее последнего письма. Новый для нее язык звучал пока несколько искусственно, однако вся страница прямо-таки пышет возбуждением, в каждой фразе чувствуется захватывающее дух изумление. Король Франциск прислал ей прекрасные подарки, пишет она, а также «первое письмо ко мне Monsieur d’Orléans, его сына и моего супруга». Официально ее супругом Генрих еще не стал, но она уже примеряла это слово. Королевские браки совершались из дипломатических и династических соображений, редко по любви. Тем не менее, Катерина, судя по всему, отваживалась мечтать. После истории с Ипполито, она, вероятно, знала, что значит любить мужчину.

Но сейчас она прежде всего чувствовала признательность ко всем этим людям. «Я глубоко благодарна моему господину королю и его сыну Monsieur d’Orléans, я также благодарю вас, моего дядю и отца», — писала Екатерина: герцог Олбани тоже помог ей обрести будущее [45].

Наконец корабль вошел в залив Вильфранш. Катерину 14 лет возили из одного города в другой, из вилл и дворцов в монастыри, из родственных объятий в руки чужих людей, некоторые были добрыми, другие — враждебными. Во Франции Катерина, дочь Медичи, станет Екатериной, французской невестой — Caterine, как будет она подписываться по-французски, на языке своей матери.

Король Франциск и римский папа Климент определили ее путь. С корабля дяди Екатерина де Медичи, как из детства, ступила на землю Франции.

 

2
Второй сын

Франция, 1533–1536

Должно быть, кто-то рассказывал Екатерине об отношениях полов. До отъезда во Францию она провела некоторое время с родственницей отца Марией Сальвиати. Возможно, именно эта опытная матрона обеспечила Екатерине необходимые знания или хотя бы предупредила ее об опасности мужчин. Для любой девушки, но в особенности такой, как Екатерина, которую готовили к политическому браку, репутация и целомудрие имели первостепенное значение. «Не позволяй мужчине прикасаться к твоему телу, независимо от того, кто он, не держись за руки, не прижимайся ногами», — некогда говорила своей дочери Анна Французская, принцесса XV века. О любви, самой коварной из человеческих страстей, не шло и речи. «Управляй своим поведением, манерами, словами, настроением, мыслями, мечтами, желаниями и своими страстями», — писала принцесса Анна [46]. Девушка не может доверять никому, даже самой себе. В ее собственном теле таятся искушения и соблазны.

Но когда девушка выходила замуж, ее отношение требовалось изменить. Жена должна была проявлять к супругу «безупречную и абсолютную покорность». Для новобрачной покорность была важнее, чем любовь.

В первую брачную ночь Екатерина легла в кровать, которую папа Климент прислал в качестве свадебного подарка. Позолоченная, инкрустированная драгоценными камнями, кровать, по свидетельству одного дипломата, стоила целое состояние — около 60 000 крон. Папа Климент и король Франциск устраивали представление, и такая кровать служила соответствующей моменту декорацией. Она маскировала суровую реальность: отношения между Францией и папским престолом зависели от секса подростков [47].

Какие истории слышала Екатерина до своей брачной ночи? Ожидала ли она боли? Думала ли о наслаждении? Может быть, она надеялась доставить удовольствие принцу Генриху, своему молодому супругу? Связанным друг с другом Господом, им предстояло жить вместе, этими телами, всю оставшуюся жизнь. Впрочем, возможно, она просто сжала зубы от боли и смущения. Половая жизнь в XVI веке являлась супружеским правом мужа, согласие новобрачной и ее удовольствие не имели значения. Такого понятия, как изнасилование в супружеской постели, не существовало. Однако был страх.

Мы не знаем наверняка, что происходило той ночью. По свидетельству ошеломленного итальянского дипломата, король Франциск остался в спальне, намеренный удостовериться, что совокупление произошло. Король не мог рисковать. Брак считался состоявшимся только в результате консумации, и Франциск отказался делать ставку на ненадежное слово девочки-подростка [48]. То, что он наблюдал, удовлетворило короля. Столь же довольный папа Климент благословил молодую пару и дал Екатерине совет. «Энергичная девушка всегда зачнет детей», — сказал он ей перед отъездом в Рим [49].

Чувствовала ли Екатерина облегчение утром после бракосочетания? От Генриха она, скорее всего, получила не более чем вежливую неловкость. Генрих отличался молчаливостью, а с невестой не был, по сути, знаком. Ему точно так же нечего было сказать на свадьбе, как и Екатерине. Он, естественно, ее не любил.

Скорее всего, Екатерина не имела представления, что у Генриха был секрет. Во многих отношениях он уважал отца, даже почитал его. Однако некая часть Генриха ненавидела короля Франциска. Восемь лет назад, когда Генрих был маленьким мальчиком, отец использовал его, чтобы разрешить политический кризис, который сам же и породил. Проиграв в Итальянских войнах, он в обмен на собственную свободу отдал испанцам своих малолетних сыновей — как заложников. Генрих так никогда и не простил отца. Теперь, в 14 лет, он снова оказался пешкой в руках короля, а его молодая жена была лишь новым орудием в грандиозных планах Франциска.

 

Родившийся 31 марта 1519 года, всего на две недели раньше Екатерины, Генрих был четвертым ребенком и вторым сыном короля Франциска и его жены Клод Французской [50]. С самого начала Франциск был «отсутствующим отцом»: поскольку королева уже успешно родила нескольких детей, Франциск решил отправиться на охоту, а не слоняться по дворцу в ожидании этого ребенка. Тем не менее, рождение сына — всегда счастливое событие, и Франциск использовал появление младенца на свет, чтобы закрепить союз с королем Генрихом VIII Английским, который согласился стать крестным отцом мальчика. Сам второй сын, Генрих дал младенцу свое имя. Вот так французский принц и стал «Генрихом» на английский манер. Английский король отправил своего посла Томаса Болейна держать младенца у купели. Ответным жестом Франциск выразил надежду, что скоро в один прекрасный день король Генрих тоже насладится крещением сына. Это звучало двусмысленно: Франциск знал, как сильно Генрих VIII, за десять лет брака с Екатериной Арагонской получивший лишь одну дочь, мечтал о сыне, чтобы обеспечить продолжение династии Тюдоров [51].

Поскольку его детская была уже полна детьми, король Франциск обратил взоры на другие достойные цели, включая, конечно, завоевание Италии. К тому времени он уже что-то выиграл и что-то потерял в Итальянских войнах. В 1515 году, едва взойдя на престол, король Франциск взял Милан в битве при Мариньяно; однако шесть лет спустя, в 1521, он сдал город Карлу V. Подогреваемый воспоминанием о той первой великолепной победе, Франциск оставил жену и детей летом 1524 года, когда принцу Генриху было пять лет, чтобы снова вернуть Милан.

Всего через несколько недель после отъезда Франциска, королевский дом постигло горе: 20 июля в возрасте 24 лет умерла мать Генриха. Франциск узнал о ее кончине, наступая в направлении Италии. Хотя он и горевал, но предпочел не возвращаться на похороны. Поскольку их мать умерла, а отец был в отъезде, дети остались в замке Блуа на попечении сестры Франциска Маргариты Наваррской. Генрих был очень привязан к матери, и ее смерть стала для него жестоким ударом.

В Италии же кампания короля Франциска против Карла V началась успешно. Французские армии преследовали имперские батальоны в Альпах, заставляя их отступать обратно к Милану. Однако затем положение французов резко изменилось. Утром 24 февраля 1525 в битве при Павии, небольшом городке в окрестностях Милана, имперские войска разгромили французские армии. Погибло множество французских аристократов, включая нескольких ближайших друзей Франциска. Под самим королем пала лошадь; вынужденный сражаться пешим, он крушил и рубил наступающих солдат. Когда же французский король в конце концов упал, имперские солдаты захватили его, разбив в куски королевские доспехи. Битва закончилась к полудню. Так случилось, что это был день рождения Карла V [52].

Одно дело разбить врага, но совершенно другое — удерживать в своей власти короля. Как ни ликовал Карл V, он придерживался кодекса чести. Обращаясь со своим французским пленником с предельным уважением, он согласился на просьбу Франциска перевезти его из Италии в Испанию. Однако Карл вскоре понял, что у его пленника слабая конституция. Когда суть его положения стала ясна, Франциск впал в депрессию. Он потерял аппетит; тут же начал снова гноиться старый нарыв, который давно его беспокоил. К сентябрю 1525 года французский король опасно заболел.

На время кампании Франциск назначил регентом Франции свою мать Луизу Савойскую. Узнав о состоянии сына, Луиза начала активные переговоры с Карлом V. Император поставил суровые условия. В обмен на немедленное освобождение Франциска французам придется отказаться от верховной власти в Италии и Бургундии. Чтобы закрепить мир, Франциск должен будет жениться на сестре Карла Элеоноре. Кроме того, Карл потребовал, чтобы Франциск немедленно прислал на свое место в Испании заложников, которые будут там оставаться, пока он не выполнит условия договора. Император предложил два варианта. Первый — Франциск может отправить своего сына и наследника, дофина Франциска, с двенадцатью вельможами французского королевства. Второй — он может прислать двух сыновей, дофина и второго сына, принца Генриха.

Сыновья короля были валютой: если наследник престола умирал, его место занимал следующий принц. Карл V понимал, что предлагает Франциску заложить свое наследство. В итоге Луиза Савойская убедила Франциска отправить в Испанию Генриха, а не аристократию. Луизу нельзя назвать холодной женщиной. Она обожала своего сына до одержимости; сложно представить, чтобы она не любила внуков [53]. Однако Луиза также была глубоко государственным человеком, а в этом вопросе не оставалось места для эмоций. Полагая, что король Франциск не захочет выполнять обещания, данные Карлу V, Луиза знала, что Франциску понадобятся оставшиеся в живых генералы, иначе возрастает риск нового военного бедствия наподобие битвы при Павии. Кроме того, у Франциска был и третий сын, Карл, который оставался дома. Луиза посчитала, что, если в Испании с маленькими принцами что-то случится, третий сын может наследовать отцу.

17 марта 1526 года напротив французского приграничного городка Байонна лодка с двумя мальчиками двигалась к некоей точке на середине реки Бидасоа, отделяющей Францию от Кастилии. Вскоре к той же точке подошла лодка с противоположного берега: в ней сидел король Франциск. Больше года прошло с тех пор, как Франциск попал в плен при Павии. Дофину недавно исполнилось восемь лет. Генриху через несколько недель исполнялось семь.

Когда лодки встретились, мальчики на мгновение прижались к отцу. Затем, перейдя на французскую лодку, Франциск со слугами помчались к французской границе. «Теперь я король! Я снова король!» — закричал Франциск, ступив на берег. Вскочив на лошадь, он поскакал в Байонну, где его ждали мать и сестра [54].

На противоположном берегу реки Бидасоа Генрих с братом следовали за испанскими конвоирами. Генрих не понимал их языка. Не понимал их традиций. Он, вероятно, не понимал даже, почему он там оказался. В его голове о Франциске не сохранилось ничего, кроме каких-то кратких картин и рассказов в детской. Его тетя Маргарита Наваррская в Блуа объясняла мальчикам, зачем им нужно ехать в Испанию — что она могла сказать? У Генриха не было выбора, он мог только положиться на тетю, бабушку и незнакомого человека, который обнял его на середине реки. Наверное, он надеялся увидеть родной дом через несколько дней.

Генрих и его старший брат провели в испанской тюрьме четыре года. Поначалу испанцы обращались с принцами хорошо, но затем стали враждебнее, поскольку Франциск действительно нарушил мирный договор и в 1527 году снова начал войну с Испанией. Карл V приказал изолировать мальчиков, лишить французских слуг и перевезти из Мадрида в отдаленную крепость в горах Сьерра де Гвадаррама. Там он окружил их охранниками: 80 человек по пути в церковь, 50, когда они выходили на воздух поиграть [55].

Оставался бы Генрих в заключении, если бы его мать была жива? Поехал бы он в Испанию вообще? Луиза Савойская смогла договориться об освобождении принцев только в августе 1529 года. Даже тогда, столкнувшись с упрямством и Франциска, и Карла V, она была вынуждена тайно договариваться со старинной подругой Маргаритой Австрийской, теткой Карла V, чтобы заключить договор, который стал известен под названием «Дамский мир». К тому моменту обращение с мальчиками в Испании стало еще хуже. Человек Луизы Савойской по фамилии Боден, который ездил в Испанию, чтобы сообщить принцам о скором освобождении, нашел, что мальчики выглядят неопрятными и изнуренными. Их содержали в холодной камере. Единственное маленькое окно было вырублено в каменной стене в десять футов толщиной, а изнутри и снаружи перекрыто железными решетками. На полу лежали тюфяки, и единственные сиденья были каменными. Помещение плохо убирали, из своей неуместно легкой одежды мальчики явно выросли. Хуже всего, доложил Боден, что мальчики разучились говорить по-французски. «Как я могу помнить французский, — спросил дофин по-испански, — если здесь никто не говорит со мной на нем?»

Довольно скоро Боден завоевал доверие мальчиков и разговорил их. Однако французский придворный уже был практически в отчаянии [56].

Луиза Савойская рыдала, читая доклад Бодена, затем поспешно написала Маргарите Австрийской, умоляя ее о помощи. Мальчикам быстро привезли свежую еду и одежду, но они уже получили травму [57]. Они отчаянно скучали по своей семье. По словам Бодена, они засыпали его вопросами обо всех, кто остался дома. Для Генриха политика, из-за которой его держали в тюрьме, оставалась абстракцией. Для него расчет выглядел значительно проще: я отправился в тюрьму, чтобы мой отец вышел на свободу. Он обещал придти за мной, но я до сих пор здесь. Жертва была слишком тяжкой для мальчика, которому к концу заключения едва исполнилось десять лет.

Франциску предстояло заплатить высокую цену за этот обмен. Генрих так никогда и не сумел избавиться от чувства, что его бросили. Когда он наконец возвратился ко двору летом 1530 года в возрасте 11 лет, это был молчаливый, угрюмый подросток [58]. Он стал соперничать со своим младшим братом Карлом, который за время отсутствия Генриха стал любимчиком отца. «Сообразительный, жизнерадостный и порывистый» Карл был отражением великолепного короля Франциска, который осыпал младшего сына титулами и почестями. Генрих отгородился, чтобы отец не осуждал его характера, уже «вспыльчивого» и «дерзкого» [59]. Он погрузился в занятия и физические упражнения, избегая тонкого взаимодействия с людьми — это давалось ему сложнее. Генриху мир представлялся проще на полях рыцарских турниров или на теннисном корте, чем в светских кругах его отца.

Любовь и обида иной раз приносят больше горечи, чем чистая ненависть. Генрих винил Франциска в своей боли. В последующие годы каждая небольшая несправедливость, реальная или надуманная, несомненно, ложилась в почву, щедро удобренную той первой, самой болезненной несправедливостью, в результате которой он ребенком отправился в Испанию, усугублялась ею. И все же события говорят о том, что Генрих все равно глубоко любил отца. Годы спустя, в 1547 году, когда Франциск лежал на смертном одре, Генрих отказался уходить от постели умирающего. «Ты хороший и послушный сын», — сказал ему Франциск. Очевидец вспоминал, что, услышав слова отца, Генрих разрыдался, а потом потерял сознание от горя [60]. Дальнейшие дела Генриха говорят обо всем, чего он не мог выразить словами. Он устроил Франциску пышные похороны и перенес прах его усопших родственников, чтобы они покоились вместе с отцом в базилике Сен-Дени. Он очень хотел, чтобы отец любил его, но тот не мог дать ему этой любви. Может быть, Генрих никогда до конца не отделял поступков короля от действий отца. Но даже если он и понимал эту разницу, он не мог заставить себя простить.

Захваченная течением Итальянских войн Екатерина на три года оказалась запертой в стенах монастыря, но вышла оттуда сильнее, чем прежде. С Генрихом получилось иначе. У мальчика, с которым Екатерина спала в свою первую брачную ночь, была ранена душа: он тщетно добивался уважения и любви отца.

 

После брачной ночи Генрих практически игнорировал Екатерину. В свои 14 он был самым обычным мальчиком, намного больше интересуясь спортивными играми и своими друзьями, чем чужой девочкой, к тому же говорившей на неестественном французском. Кроме того, его могли отпугнуть подлые слухи, преследовавшие Екатерину с самого начала. Сплетники пели, что Екатерина — «дочь итальянского лавочника», которая едва ли достойна французского принца. Слухи усилились, когда через девять месяцев после бракосочетания римский папа Климент скоропостижно скончался. И для Франциска, и для Екатерины это событие было несчастьем.

Со смертью Климента Франциск потерял тайную папскую поддержку своих итальянских притязаний. Более того, новый папа Павел III отказался посылать последнюю часть приданого Екатерины. «Девушка пришла ко мне голой», — рычал король Франциск [61]. Возможно, Генрих считал, что убогий брак с Екатериной отражает его незначительный статус в глазах Франциска. В момент кончины Климента Франциск вел переговоры о невесте королевской крови для младшего, любимого сына Карла. Он никогда не стремился к столь высокой цели для Генриха — или, по крайней мере, принцу так казалось [62].

Между тем, задолго до прибытия Екатерины во Францию, некто другой привлек внимание принца. Никто не знает, как впервые встретились Диана де Пуатье и принц Генрих, но принято считать, что их представил друг другу король Франциск, чувствуя, что после всех лет, проведенных в испанском плену, его второму сыну требуется направляющее прикосновение женщины. На девятнадцать лет старше Генриха, Диана была знатной аристократкой, вдовой и матерью двух дочерей [63]. Свидетельства описывают ее восхитительной красавицей, высокой и стройной, с золотисто-каштановыми волосами, искрящимися голубыми глазами и алебастровой кожей — идеал женской красоты во Франции эпохи Ренессанса. «Она была так прекрасна, — вспоминал разговорчивый придворный Пьер де Брантом, — что осталась бы красивой, даже если бы дожила до 110 лет». Великие художники и даже сам Челлини писали ее в образе сияющей полуодетой Дианы, богини луны и охоты. Что сохраняло ее легендарную красоту? Одни говорили, что Диана прибегает к магии; другие — что она ежедневно упражняется и принимает ванну из молока. По всей вероятности, она баловала себя несколькими антивозрастными средствами, доступными в те времена, включая тоники с добавлением драгоценных металлов. В XXI веке ученые эксгумировали ее останки и обнаружили, что в волосах до сих пор присутствуют следы золота [64].

Их отношения, вероятно, начинались как достаточно невинные. Со временем, когда Генрих достиг подросткового возраста, роман приобрел и сексуальный характер, но Диана, защищая принца и заботясь о его репутации, вела себя осмотрительно. Шли годы, и многие иностранные дипломаты по-прежнему не замечали ничего скандального. «Это отношения матери и сына, — заявлял венецианский посол Марино Кавалли. — В них нет ничего распутного» [65]. Кавалли, как и многие, видел то, что Диана хотела показать. Кроме того, вероятно, она оставалась для Генриха заменой матери, даже когда стала и кем-то другим.

В самой идее любовницы короля не было ничего нового. Король Франциск сам имел любовниц, и даже определил королевской любовнице официальное положение при дворе — maîtresse en tître. С годами Генрих безумно влюбится в Диану. На людях он, похоже, играл роль неловкого смущенного рыцаря прекрасной придворной дамы в своего рода гротескном возобновлении средневековой куртуазной любви. Он писал ей жеманные любовные стихи, носил ее цвета — черный с белым, принял ее эмблему с серпом луны и девизом «в полноте затмевает солнце» [66]. В конечном счете Диана в глазах Генриха затмила всех других женщин. В отличие от отца она позволяла ему чувствовать себя могучим, любимым и защищенным.

С неброской внешностью, невысоко ценимая, Екатерина никоим образом не могла соперничать с Дианой за внимание Генриха. Диана, судя по всему, и не видела в ней соперницы. Девушке просто отводилась другая роль в жизни Генриха. Диана баловала и воспитывала его; Екатерина обеспечила ему политический альянс и будет вынашивать его детей. По всей вероятности, именно Диана растолковала Генриху выгоды родства с Медичи. И, как вскоре предстояло обнаружить Екатерине, когда Диана говорила, Генрих всегда прислушивался [67].

 

Первые годы замужества тяжело дались Екатерине. Она с трудом нашла свое место. После смерти папы Климента она пребывала в состоянии неопределенности: она потеряла ценность и для свекра, и для супруга, который с каждым месяцем все больше подпадал под влияние Дианы. Двор короля Франциска и культура королевского двора поначалу, должно быть, напугали девушку, хотя она и оценила их великолепие. Французский Ренессанс пышно расцвел к 1530-м годам, и Франциск, большой любитель искусств и литературы, вознамерился превратить Францию в средоточие красоты. Двор Франциска стал собранием лучших художников и философов, которых он смог привлечь — кого престижем, кого попросту деньгами. Самым знаменитым художником, воспользовавшимся гостеприимством Франциска, был Леонардо да Винчи. Он провел свои последние годы в прекрасном поместье Кло-Люсе, прилегающем к замку Амбуаз.

Несмотря на то, что Екатерина восхищалась процветающими при Франциске искусствами и архитектурой, ей пришлось привыкать к огромным размерам его двора. Это был город в городе. До 10 000 человек окружало короля и обслуживало дворцы, которые он называл домом. Необъятный двор Франциска путешествовал по королевству, переезжая из замка в замок. Управляющие и служащие в каждом дворце неделями готовились к прибытию короля и его придворных. И каждый раз, когда король уезжал в другой дворец, замок отскребали, меняли полы, отмывали кухни, а конюшни проветривали, избавляясь от зловония навоза.

Однако ничто не могло избавить двор от уродливой политической возни, которая при Франциске переходила всякие границы. Наиболее влиятельные игроки легко создавали группировки. Центром одной из них была фаворитка Франциска Анна де Пислё, поддерживавшая Карла, любимого сына короля. Новая группировка постепенно образовалась вокруг Дианы де Пуатье, любовницы Генриха. Король Франциск собрал еще одну своеобразную группу красивых женщин, известную как его petite bande (фр. маленькая банда). Он окружал себя ими, чтобы порадовать взор. Королевский двор Франции был блистателен местом, однако поощрял тщеславие, интриги и соперничество. Екатерине, 14-летней чужой девочке, легко было там растеряться.

Однако Екатерина постепенно заслужила расположение короля Франциска. Несмотря на неблагоприятное начало, король со временем полюбил девочку Медичи, отчасти потому, что она воплощала собой итальянский стиль, которому он так стремился следовать [68]. Король Франциск видел в Италии родину Ренессанса и неиссякаемый источник художников, таких как Леонардо да Винчи, и новых идей. С момента прибытия во Францию Екатерина несла свои итальянские связи в буквальном смысле на себе. Она просила флорентийских родственников присылать ей духи, шелка и белые итальянские рукава, «покрытые вышивкой черным шелком и золотом. И вышлите мне счет за работу». Следы ее итальянского детства проявлялись и иначе. Она попала во Францию достаточно взрослой, чтобы в ее речи сохранилась итальянская мелодика. Будь она несколькими годами младше, акцент исчез бы полностью, но он оставался с ней всю ее жизнь. Франциска это не раздражало. Напротив, «когда он видел, как она старается быть в его хорошей компании», писал Брантом, «она нравилась ему еще больше» [69].

В хорошую погоду седлали лошадей, и Екатерина ехала с Франциском и его petite bande на охоту, любимую забаву Франциска. Они пускали соколов ловить цапель и других птиц, преследовали кабанов и оленей глубоко в лесу. «Здесь думают только об охоте», — однажды посетовал епископ Салуццо, однако Екатерина обнаружила, что тоже любит охоту. «Отменная всадница, храбрая и очень грациозная», превратилась в великолепную наездницу, хотя поначалу присоединилась к охоте, чтобы выжить. Французский язык и обычаи по-прежнему оставались для нее непривычными, но охота была способом говорить телом — на языке ее свекра, ее короля. Екатерина понимала, что ей требуется сделать мир Франциска своим собственным [70].

Она нашла еще одного защитника в лице любимой сестры короля Маргариты Наваррской, которую, вероятно, привлек ум молодой женщины. Замечательная ученая и писательница, Маргарита пригласила наставников, чтобы обучать Екатерину математике, поэзии, латинскому и греческому языку, тем самым отшлифовать эту драгоценность для искушенного двора короля Франциска. Взрослой серьезной женщине нравилась компания Екатерины, и она включила девушку в свой кружок рассказчиков [71].

Скорее всего, именно от Маргариты Екатерина впервые услышала о ростках протестантской Реформации. Мартин Лютер опубликовал свои «95 тезисов» в 1517 году в Германии, но во Франции в начале 1530-х годов настоящему протестантству еще только предстояло показать себя. Еще не было ни «протестантов» — или «гугенотов», — ни сколько-нибудь организованного движения, готового и способного порвать с католичеством и учредить отдельную церковь. Раздавались лишь слабейшие отголоски «реформы» и «новой религии». Однако идея очищения Католической церкви от искажений вдохновляла Маргариту и ее окружение. Они считали себя изучающими evangile — Евангелие. Святое слово было ключом в их устремлениях. Они читали Библию и на греческом языке, и в переводе на французский, искали на страницах Писания путь к «истинной» церкви [72]. Как и ее брат, Маргарита благоденствовала в светском мире двора. Однако Новый Завет всегда оставался для нее руководством в жизни.

«Королева Наварры особенно любила вас», — скажет Екатерине один придворный несколько десятилетий спустя [73]. Чувствовала ли Екатерина жар радикальных идей Маргариты? Хотя она никогда сама не примет протестантство, не исключено, что воспоминания Екатерины о Маргарите Наваррской годы спустя подталкивали ее к определенной терпимости в отношении новой религии.

Екатерина приобрела защитников, товарищей, даже друзей [74]. Тем не менее, что-то оставалось не так с ее положением при дворе Франциска. Подпорченная нарушенными обещаниями папы Климента, ее роль оставалась неопределенной и шаткой. Бремя низкого происхождения Медичи по-прежнему отягощало ее. К тому же Генрих был недоверчив и холоден, и это заметил даже король Франциск. «К герцогине Орлеанской все еще относятся как обычно, — писал испанский посланник в 1535 году. — Некоторые из ее слуг слышали, как король сказал, что был неблагоразумен, когда женил своего сына на ней» [75]. В добавление ко всему, Екатерина тосковала по дому.

Она снова и снова писала своей кузине Марии Сальвиати, но ответа не приходило. «Я… так и не получила никакого ответа, что удивляет меня все больше», — жаловалась она в следующем письме, мечтая хоть об одном слове утешения [76]. Теперь ее домом была Франция. Однако Екатерина не чувствовала себя дома.

 

Она никогда не откажется от итальянских корней, ценностью они будут или грузом. Но порой итальянские корни ставили ее в действительно опасное положение.

6 августа 1536 года, после энергичной игры в теннис, старший сын и наследник Франциска внезапно заболел и умер через четыре дня. Король Франциск был безутешен. Несмотря на то что вскрытие показало нездоровые легкие дофина, король искал, кого бы обвинить. Люди XVI века всегда подозревали отравление, когда смерть наступала неожиданно. Стереотипы того времени гласили, что лучшие специалисты в отравлениях — итальянцы. Обвиняющие взгляды немедленно обратились на итальянского секретаря Себастьяна Монтекукколи, который после игры принес дофину холодное питье [77].

Однако рассудительные умы скоро решили, что Монтекукколи не имел причины действовать так без чужого влияния. Пока некоторые винили Карла V, другие заговорили о Екатерине. Монтекукколи прибыл ко двору в ее свите [78]. Разве заброшенная итальянская жена второго сына не выигрывала от смерти дофина? Было значительно легче обвинять молодую иностранку, чем ее супруга, французского принца.

К счастью для Екатерины, король Франциск не обратил внимания на этот скандал, но грязная кампания, должно быть, заставила ее остро осознать угрозы двора. В хорошие времена французы восхищались итальянцами. Однако стоило ситуации ухудшиться хоть немного, французы набрасывались на итальянцев с ненавистью. Несмотря на благородную французскую кровь матери, Екатерина оставалась Медичи для тех, кто не желал смотреть на прошлое иммигрантки. Так или иначе, у нее уже появились недруги, готовые клеветать. Не составляло труда обвинить ее — во Франции итальянцев считали честолюбивыми.

Справедливо ли это представление в отношении Екатерины? Большинство историков оправдывают ее, однако никто и никогда не подвергает сомнению тот факт, что она выигрывала от смерти дофина. Мечтала ли Екатерина о короне? Корона приносит власть, но и тяжелое бремя тоже — никто не понимал этого лучше, чем король Франциск, купивший свою свободу, отдав испанцам сыновей. Теперь этот груз лег на плечи Генриха и Екатерины. Франциск знал, какая задача теперь стоит перед Генрихом, его новым наследником. «Превзойди своего брата в добродетели, — говорил опечаленный король Генриху, — чтобы облегчить скорбь тем, кто сейчас оплакивает его смерть. Я приказываю тебе стремиться к этой цели всем сердцем и душой» [79]. Потрясенный Генрих рыдал. Екатерина тоже, скорее всего, смотрела на грядущую корону со смятением и страхом.

Однако ничто не могло отвратить неизбежное. В одно мгновение ее мир переменился. Она получила новый статус при королевском дворе. Генрих теперь стал дофином, а Екатерина — будущей королевой-консортом Франции. Диана де Пуатье как фаворитка Генриха также приобрела дополнительное влияние, привлекая к себе придворных, желающих заискивать перед будущим королем.

Возможно, именно после смерти старшего брата Генрих впервые вступил в интимные отношения с Дианой. Не исключено, что она использовала секс, чтобы укрепить свою власть над Генрихом. Или, возможно, Диана хотела научить Генриха, поскольку теперь он как никогда нуждался в наследнике. Пока у Генриха не было сына, следующим претендентом на престол оставался его младший брат и соперник, Карл [80]. Рождение сына укрепило бы положение Генриха как дофина, но пока этот день не наступит, Карл будет претендовать на влияние при дворе и даже на саму корону.

Диана не могла дать Генриху наследника. В XVI веке уже существовали средства защиты от нежелательной беременности, и даже если она еще была способна к деторождению, Диана вне всякого сомнения их использовала [81]. Даже если бы она забеременела, любой ребенок Дианы от Генриха считался бы незаконнорожденным. Только супруга короля могла произвести на свет наследника. Однако за три года замужества у Екатерины ни разу не появилось никаких признаков беременности.

Она еще была юной — всего 17 лет. Ее бесплодие еще не вызывало толков, которые хлынут рекой в последующие годы. Однако в 1536 году Екатерина уже прекрасно понимала, что рождение детей составляет самую главную задачу королевы.

Последней французской королевой, родившей детей, была мать Генриха, королева Клод. По мнению многих, страна не знала лучшей королевы. Скромная и покорная, она не совала нос в политические дела. Она не обращала внимания на любовниц Франциска и не участвовала в ослепительной жизни его двора. Она стоически терпела вынашивание детей, несмотря на «сильное увечье обоих бедер» и боли, которые усиливались с каждой новой беременностью [82]. Более того, Клод родила семь детей в течение восьми лет, радуя и короля, и королевство.

Никогда не было «более достойной принцессы на земле, да и более любимой во всем мире», — изливался один придворный. «Жемчужина среди женщин… добродетель без единого греха», — вторил другой [83]. Самоотверженная и кроткая Клод, ко всему прочему, была дочерью французского короля и французской герцогини — бесспорно подобающая генеалогия.

Таков был эталон для Екатерины. Только с рождением сына Екатерина, племянница римского папы из рода Медичи, могла обрести достойное место.

 

3
Бесплодная

Франция, 1536–1542

В мире, окружавшем Екатерину, женщина не всегда узнавала о своей беременности в первые месяцы. Только когда она чувствовала шевеление плода — движение ребенка в матке — можно было быть уверенной. До того ей приходилось полагаться на косвенные признаки беременности. Она могла ощущать «небольшое содрогание» в момент зачатия, как советовал один доктор XVI века. Она могла заметить «набухание молочных желез» или изменение цвета своих сосков, говорил другой. Она могла надеяться на появление ребенка, если у нее прекращались «ежемесячные очищения», хотя доктора и акушерки знали, что менструация прекращается по разным причинам, включая болезни или плохое питание. «Если у вас нет другого способа узнать, беременна ли женщина, — писал известный врач Жак Гуллемо, — глаза вам подскажут». Однако внешние признаки были ненадежны. Озабоченные женщины щупали и тыкали, надеясь, что матка раскроет свои секреты [84].

В течение десяти лет, с 1533 по 1543 год, Екатерина «щупала и тыкала», но безуспешно. Причины ее столь продолжительного бесплодия остаются загадкой. Несмотря на то, что каноническое право одобряло замужество девочек уже с 12 лет, большинство семей позволяло дочери сформироваться, прежде чем вступать в интимные отношения с мужем. Некоторые историки предполагают, что Екатерина поздно вступила в половую зрелость, но утверждать ничего нельзя. Если папа Климент и король Франциск и сомневались в физической готовности Екатерины, они все равно не избавили ее от брачной постели [85]. Все же после свадьбы сменялись сезоны, месяцы складывались в годы, а признаков беременности не появлялось.

Характер сексуальной жизни юной пары в первые годы их брака неясен. Екатерина обожала Генриха. «Она любит короля, своего супруга, как только можно вообразить», — замечал один иностранный посол. Венецианский посланник Маттео Дандоло утверждал, что «ее супруг, дофин, любит и лелеет» Екатерину в ответ, но, наверное, Дандоло принимал за нежность простую учтивость [86]. Любовь Екатерины оставалась безответной. Диана де Пуатье сохраняла свою абсолютную власть над Генрихом.

Любовница и супруга предлагали Генриху два разных вида секса. Диана олицетворяла страсть и чувственность, прославленную в куртуазной поэзии — этот вид любовных утех никогда не приводил к появлению обременительных детей, и Диана старалась это обеспечить. Однако секс Екатерины с Генрихом имел целью именно рождение потомства. Дети предполагались, даже более того, требовались. И с этим делом Екатерина прискорбно не справлялась.

Довольно скоро появилось доказательство, что именно Екатерину, а не Генриха, следует винить в бездетности.

В начале октября 1537 года Генрих уехал в Фонтенбло, чтобы присоединиться к маршалу Анн де Монморанси на полях последней части Итальянских войн. Генриху исполнилось 18. Монморанси, в то время 44 лет, был опытным воином и Великим магистром двора короля Франциска. Он симпатизировал молодому принцу и, понимая пользу хороших отношений с наследником престола, стал его наставником, фактически любящим отцом, которого Генрих не имел.

В той кампании Генрих получил первый реальный боевой опыт. Принц находился в возрасте, когда мальчики быстро становятся мужчинами, но по-прежнему склонны хулиганить с друзьями. Монморанси сетовал на такое поведение, когда однажды Генрих ранил себя кинжалом в бедро во время грубой вспышки; к счастью, рана не нанесла необратимого вреда. Принца окружали горячие головы, наслаждавшиеся своими недавно открывшимися сексуальными аппетитами. Один из его товарищей только что стал отцом незаконнорожденного ребенка от придворной дамы, а Генрих начал осваивать новую территорию с Дианой.

Военная кампания была изнурительной. Генрих и его товарищи слабели в боях, преодолевали болота, их желудки сводило от голода, поскольку пайки сокращались. Однако 1 ноября эскадроны Монморанси успешно атаковали итальянскую крепость Авильяна, где более 40 испанских солдат укрывались после того, как французы выжгли земли Пьемонта. Генрих и его товарищи убили всех испанцев. Возбужденные сражением и опьяненные победой, они с готовностью приняли приглашение одного пьемонтца разместить Генриха с друзьями на ночь в своем доме [87].

Что случилось той ночью в доме помещика? Все источники обходят тот эпизод стороной. Возможно, Генрих и Диана сдерживали слухи и разговоры. До нас дошло лишь несколько отдельных фактов, В доме жила юная девушка по имени Филиппа Дучи — либо дочь, либо сестра хозяина. Между Генрихом и Филиппой что-то произошло, большинство историков говорят о «совращении», но это слово может просто служить заменой слову «изнасилование» [88].

В XVI веке изнасилования были обычным делом, и при дворе, и на территории страны в целом. Мальчиков благородного происхождения учили быть решительными воинами, и считалось, что принцы имеют определенные привилегии. При дворе ненасытная сексуальность короля Франциска выставлялась напоказ и задавала тон. Сестра короля Маргарита Наваррская, вероятно, знала из первых рук, какие опасности угрожают благородной девушке. Ее рассказы усыпаны историями о сексуальном насилии, и по меньшей мере один историк полагал, что в юном возрасте ее, скорее всего, изнасиловал кто-то из ближайших друзей брата [89].

Принц Генрих провел в доме пьемонтского помещика единственную ночь, а следующим утром отправился с Монморанси продолжать военную кампанию. Через несколько месяцев, вскоре после возвращения в Париж, он узнал, что Филиппа забеременела. В июле 1538 года она родила девочку. Генрих забрал ребенка во Францию и отдал на воспитание Диане де Пуатье, которая дала той собственное имя. Со временем, в 1548 году, Генрих узаконит дочь как «Диану Французскую». Никаких попыток скрыть рождение ребенка не предпринималось [90]. Напротив, младенец подтверждал способность Генриха иметь детей и показывал, что если Екатерина не может родить Генриху ребенка, то другой женщине это, несомненно, под силу [91].

Екатерина так никогда до конца и не оправится от последствий тех бесплодных лет. Они оставили несмываемое пятно позора на ее биографии. Даже самые ярые ее сторонники десятилетия спустя чувствовали необходимость оправдываться за долгое отсутствие детей, переплетая бесплодие с повествованием об упорстве Екатерины. Согласно Пьеру де Брантому, все женщины из рода Медичи «поздно беременели», а епископ Буржский, выступая на заупокойной службе Екатерины, заявит, что ни принц Генрих, ни король Франциск не теряли привязанности к ней, поскольку «она проявляла благочестивое терпение и постоянно молилась» [92]. Однако надо признать, что священник приукрасил свой рассказ. В 1542 году при дворе пошли разговоры о разводе.

«Многие люди советовали королю и дофину развестись с ней, потому что необходимо продолжить французскую династию», — писал Брантом. Среди этих «многих» был Клод, герцог де Гиз, представитель младшей ветви Лотарингского дома. В 1538 году, вскоре после рождения внебрачной дочери Генриха, герцог де Гиз предложил собственную дочь Луизу в качестве подходящей невесты для дофина. Молодая, с хорошей родословной, Луиза де Гиз принадлежала к долгой линии плодовитых женщин. Подозревая, что Гизы больше думают о продвижении собственных амбиций, чем о благоденствии Франции, Франциск не принял их предложения [93]. Однако король не прекращал собственные поиски подходящей замены Екатерине за границей, хотя и скрывал их.

Король неподдельно беспокоился. Озабоченность по поводу продолжения династии была совершенно искренней. К тому же бесплодие Екатерины определенным образом подогревало растущую тревогу Франциска относительно собственной королевской власти.

Еще в Средние века французы верили, что власть короля — от Бога. Сами короли считались практически полубогами. Ритуал коронации назывался le sacre — в буквальном смысле «посвящение» короля; эта церемония делала неприкосновенность короны очевидной. Однако идеи абсолютной власти и «священного права королей» не занимал