Читать бесплатно онлайн книгу  Мифы Петербурга. От сфинксов и проклятия Обводного канала до потопов и кровавой богини Сехмет

автор Владимир Иванов

Мифы от и до. Россия

ВЛАДИМИР ИВАНОВ

МИФЫ ПЕТЕРБУРГА

ОТ СФИНКСОВ И ПРОКЛЯТИЯ ОБВОДНОГО КАНАЛА ДО ПОТОПОВ И КРОВАВОЙ БОГИНИ СЕХМЕТ

Москва
МИФ
2026

Информация
от издательства

Научный редактор Тимур Щукин

Иванов, Владимир

Мифы Петербурга. От сфинксов и проклятия Обводного канала до потопов и кровавой богини Сехмет / Владимир Иванов ; [науч. ред. Т. Щукин]. — Москва : МИФ, 2026. — (Мифы от и до. Россия).

ISBN 978-5-00250-226-4

Почему Петербург называют городом, «созданным из ничего», и как эта идея превратилась в городской миф? Правда ли, что на стрелке Васильевского острова скрыта масонская символика Соломонова храма? И почему «египетские» сфинксы на Университетской набережной стали одной из главных загадок и эмблем города?

Эта книга — ключ к многослойной мифологии города, от «большого мифа» о Петре Великом — демиурге и городе-парадизе до мрачных легенд о наводнениях и «конце Петербурга», в которых стихия возвращает миру первозданный хаос. Вы узнаете, как Петербург «впитывал» чужие мифологические языки и делал их своими, почему наводнение 7 ноября 1824 года стало центральным сюжетом петербургской эсхатологии и как литература и кино снова и снова оживляют эти сюжеты, превращая город в пространство знаков, намеков и легенд, которые узнаются с первого взгляда.

Книга не пропагандирует употребление алкоголя и табака. Употребление алкоголя и табака вредит вашему здоровью.

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Что такое genius loci и зачем изучать городскую мифологию?

Книга, которую вы держите в руках, посвящена мифологии Петербурга. О самом Петербурге сказано чрезвычайно много. Как человек, который уже не первый год водит экскурсии по городу, добавлю: иногда кажется, что излишне много.

В потоке броской и зачастую поверхностно-сентиментальной информации из виду теряется то существенное, ради чего мы обращаемся к изучению города как такового: город — это живое явление, и у него есть душа. Впервые об этом сказал великий исследователь Петербурга Николай Павлович Анциферов (1889–1958). Его книга «Душа Петербурга» вышла в издательстве «Брокгауз-Ефрон» в 1922 году. Создавалась она в период Гражданской войны. Это время в Петрограде постфактум назовут малой блокадой, сравнивая его с большой блокадой Ленинграда 1941–1944 годов. Из-за коллапса железных дорог и наступательных действий Белой армии и интервентов в городе с 1918 года свирепствовал голод, были введены хлебные карточки, а к 1920-му его население сократилось до 800 тысяч человек (примерно столько же было и в 1945 году). От последствий голода и цинги в 1921-м умирает Александр Блок — поэт, особо ценимый Анциферовым. О том, как выглядел Петроград того времени, красноречиво свидетельствует цикл гравюр Павла Шиллинговского «Руины и возрождение» (Шиллинговский погибнет от голода в 1942 году и будет похоронен в братской могиле на острове Голодай вместе с Билибиным и другими профессорами Академии художеств).

Дворцовая набережная. Современная фотография.

Лицензионный фотобанк СПб ГБУ «ГТИБ»

Именно в это время и в этих условиях Анциферов заявляет, что город — это не «музей достопримечательностей», а живой «культурно-исторический организм». Он призывает изучать город не ради праздного любопытства, но с тем, чтобы «раскрыть душу города… освободить ее из материальной оболочки… в недрах которой она сокрыта, провести таким образом процесс спиритуализации города». Далее Анциферов говорит, что с городом можно войти в особую мистическую связь, «в любовное общение», увидеть, что «все это единство звуков, красок, форм, игры света и тени, наконец, чувства пространства составляет целлу храма, где обитает сам genius loci». Говоря иными словами, Анциферов утверждает, что общение с городом есть духовная работа, для совершения которой необходимо обратить внимание на архитектурный, природный и исторический ландшафт, но еще больше — на образы в высокой поэзии, потому что великим поэтам открыта возможность напрямую общаться с genius loci.

Предложенная Анциферовым метафора общения с городом как с другом или даже любовником не так проста, как кажется. Общение предполагает обоюдное действие: впуская город внутрь себя, мы меняемся. Петербург, как и любое другое плотное культурно-историческое пространство, может глубоко трансформировать человека — вернее сказать, явить ему нечто такое, что при определенных условиях глубоко его трансформирует. Это то, что мы интуитивно чувствуем, стоя у могил близких нам людей, или оказываясь в местах, знакомых нам с раннего детства, или попадая в город с древней и сложно устроенной историей. То, что в такие моменты происходит с человеком, очень точно описал Александр Блок в финале «Возмездия», когда случается перерождение героя. Эта поэма была окончена Блоком незадолго до его трагической смерти в Петрограде, в доме на Офицерской улице.

Когда ты загнан и забит

Людьми, заботой иль тоскою;

Когда под гробовой доскою

Все, что тебя пленяло, спит;

Когда по городской пустыне,

Отчаявшийся и больной,

Ты возвращаешься домой

И тяжелит ресницы иней,

Тогда — остановись на миг

Послушать тишину ночную:

Постигнешь слухом жизнь иную,

Которой днем ты не постиг;

По-новому окинешь взглядом

Даль снежных улиц, дым костра,

Ночь, тихо ждущую утра

Над белым запушенным садом,

И небо — книгу между книг;

Найдешь в душе опустошенной

Вновь образ матери склоненный,

И в этот несравненный миг —

Узоры на стекле фонарном,

Мороз, оледенивший кровь,

Твоя холодная любовь —

Все вспыхнет в сердце благодарном,

Ты все благословишь тогда,

Поняв, что жизнь — безмерно боле,

Чем quantum satis Бранда воли,

А мир — прекрасен, как всегда¹.

Как и поэзия, мифология обладает глубинным знанием о genius loci. Здесь нужно сказать несколько слов о мифологии в целом. Она сродни поэзии: обращена к эмоционально-образной сфере человека и синтезирует коллективную историческую память в переживание конкретного индивида. Но в отличие от высокой поэзии мифология деперсонифицирована: она создана и принадлежит коллективному сознанию ее носителей, то есть всем сразу и каждому в отдельности. В традиционных обществах миф играл регулирующую роль: с его помощью поддерживался социальный порядок и передавалась культурная традиция. Миф определял и модели поведения, и границу между своими и чужими. Становление научной картины мира должно было разрушить миф, но этого не произошло: научное знание по определению фрагментарно, а миф стремится к целостности. Если наука говорит на языке категорий, то миф пользуется метафорами. Миф адресуется к глубинным пластам человеческой психики и задействует архетипические образы, и в этом его огромная сила и притягательность. В XX веке миф обрел новые формы. Расцвели конспирология, альтернативная история, «мистическое телевидение», мифы субкультур и т. п. Оказалось, что массовая культура, СМИ и публичная политика насквозь мифологичны и задействуют миф в собственных целях. Таков, например, известный миф о банкете с битьем исторического сервиза из Эрмитажа, который первый секретарь Ленинградского горкома КПСС Григорий Романов устроил на свадьбе своей дочери: байка была запущена политическими оппонентами Романова, о чем стало известно в 1990-е годы.

Городская мифология существует на стыке больших мифологических систем и малой формы, она включает в себя слухи, исторические анекдоты, литературные цитаты и прямой пересказ литературных произведений, поверья, связанные с определенными локусами, в том числе и индустриальными (так называемый постфольклор), при этом очень часто такие малые формы строятся по принципам больших мифологических систем (такова, например, петербургская «наводненческая» мифология или легенды о «подмене» Петра Великого). Как бы мы ни относились к современному городскому фольклору (например, к рассказам о выкопанном городе), он позволяет человеку выстроить эмоциональные связи с теми пространством и временем, в которых тот живет: в каком-то смысле он помогает человеку преодолеть его экзистенциальное одиночество в большом городе и в ситуации исчезновения подлинно глубоких исторических смыслов. Но настоящий, преображающий миф возникает так, как это описано у Блока, — в пограничном состоянии бытия, в момент духовного перелома, на границе миров: «когда ты загнан и забит…», «когда под гробовой доскою…»

Петербург был основан именно в такой переломный момент русской истории, а его появление стало историческим чудом, совершенным всей Россией. Литературная традиция XVIII века, итог которой подвел Пушкин в оде Петербургу — «Медном всаднике» («Люблю тебя, Петра творенье…»), — свидетельствует именно о таком восприятии города современниками. Об этом говорит и образный строй памятника Петру на площади Декабристов. Духовный кризис и духовные искания петербургского периода русской истории вызвали к жизни грандиозные революционные события 1917 года, повлиявшие на весь ход мировой истории. И это тоже было в каком-то смысле чудом. И наконец, то самое сокровенное, что совершилось в Ленинграде, — это ленинградское чудо 1941–1944 годов. В 1942 году Анна Ахматова напишет:

И на колени все! — багровый хлынул свет.

Рядами стройными проходят ленинградцы,

Живые с мертвыми.

Для Бога мертвых нет².

Набережная реки Мойки. Современная фотография.

Лицензионный фотобанк СПб ГБУ «ГТИБ»

События такого исторического масштаба не могли не иметь каких-то глубинных оснований, и мифология Петербурга пытается их найти. Петербург — очень неудобный для жизни город. Очень холодный и очень каменный. До второй половины XIX века зелени в нем не хватало, а городские сады были изолированными островками внутри завоеванного у природы городского пространства (Летний сад, например, находится на острове). Само имя Петр означает «камень». Символ Петербурга, гранитные набережные, — грандиозный проект, начатый Екатериной: они сковывают свободное течение Невы, подчеркивая суровую, неземную красоту Петербурга, в основе которой — дисциплина и самопреодоление.

Но в этих гранитных набережных есть и нечто роковое. Существует предание, что фашисты видели в Ленинграде «каменного истукана, лишенного души». Если верить немецким оккультистам, каждые 700 лет «происходит удар Льда об Огонь». В 1242 году Тевтонский орден шел «свиным клином» против войск Александра Невского, а «спустя 700 лет началась блокада Ленинграда»³. Потомкам тевтонских рыцарей противостояли потомки Александра Невского, и все это происходило в эпоху монголо-татарского нашествия на Русь. С ближайшим родственником Александра Невского — владимирским князем Юрием Всеволодовичем — связано древнее предание о праведном городе, устоявшем под натиском врагов. Если верить либретто оперы Римского-Корсакова «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии», князь Юрий построил Китеж как «пристанище благоутишное всем страждущим, алчущим, ищущим». Город покрывает фата Богородицы — светоносная риза, состоящая из воды и света. «Невидимый град открывается тем, кто не требует дерзостно… уже осуществившегося на земле чуда, но сам горит душою, и мыслью, и волей… как церковная свеча»⁴. Мне кажется, что «багровый свет», озарявший ленинградцев в 1942 году и увиденный Ахматовой, был светом того небесного града.

Книгу «Мифы Петербурга» я посвящаю Эдуарду Чучакину и Зое Софроновой — моим коллегам и близким друзьям, погибшим во время теракта на Крымском мосту 8 октября 2022 года.

В. Иванов

ГЛАВА 1

О ЧЕМ МОЛЧАТ РУНЫ НА БОЛЬШОЙ МОРСКОЙ? СЕВЕР В МИФОЛОГИЧЕСКОЙ ПРЕДЫСТОРИИ ПЕТЕРБУРГА

Огромная подводная ступень,

Ведущая в Нептуновы владенья, —

Там стынет Скандинавия, как тень,

Вся — в ослепительном одном виденье.

Анна Ахматова. В Выборге

Среди городов с населением более миллиона человек Петербург — самый северный. Мифология города не могла не соотноситься с мифологическими системами, уже сложившимися у северных народов: финно-угров и скандинавов. «Допетровский Петербург» не мог не стать своего рода «питающим субстратом» городской мифологии, и мы убедимся, что уже в первые десятилетия его существования мифология местного населения стала переосмысляться и накладываться на новый городской ландшафт. Наиболее яркое визуальное выражение мифологические образы севера нашли в эпоху модерна. Неслучайно модерн в Петербурге называют северным: петербургская его версия куда больше связана с культурным и мифологическим полем Скандинавии — в противовес московскому модерну, который в большей степени ориентировался на наследие Древней Руси. «Я всегда смутно чувствовал особенное значение Финляндии для петербуржца и что сюда ездили додумать то, чего нельзя было додумать в Петербурге», — напишет Осип Мандельштам⁵.

Что же за народы населяли территории, на которых возник Петербург? Этническая предыстория города хорошо изучена. Карельский перешеек, дельта и берега Невы, а также побережье Финского залива и Ладожского озера еще со времен Новгородской республики стали северо-западным фронтиром русского государства: в орбите Новгорода оказались жившие здесь народы финно-угорской языковой группы. К северу от современного Петербурга, на Карельском перешейке, жили карелы. К югу от Невы — водь и ижора. Русские летописи называли все финно-угорские народы севера чудью: это слово родственно слову «чужой» (а также «чудак»). В русском фольклоре есть представление о мифической чуди белоглазой, живущей на болотах и в диких лесах.

Выборгский замок. Литография Т. Форстена, 1848 г.

Finnish National Gallery Collection / Ateneum Art Museum

Стратегическими соперниками новгородцев на северо-западе были шведы. К востоку от современного Петербурга, на южном берегу Ладоги, еще за несколько веков до появления Новгорода находилась и древнейшая колония викингов — Альдейгьюборг (Старая Ладога), с которой связан летописный рассказ о призвании на Русь варягов и которая упомянута в скандинавских сагах. На рубеже XIII и XIV веков шведами во главе с маршалом Торгильсом Кнутссоном были заложены Выборгский замок и крепость Ландскрона («венец земли»). Последняя располагалась прямо напротив современного Смольного собора, в устье реки Охты, и просуществовала всего около двух лет, после чего была разрушена новгородцами и карелами. Для шведов эти земли тоже были фронтиром, и их колонизация воспринималась в терминах привнесения христианской веры, о чем говорят, например, такие строки шведской хроники начала XIV века:

В земли язычников двинулись шведы.

Трудности ждали их, раны и беды.

Дрались язычники что было сил.

Тех, кто в поход шел, конунг просил,

крепость построить чтоб постарались

там, где чужие леса простирались,

там, где кончалась Христова земля⁶.

В конце XVII — начале XVIII века в результате ослабления Московского царства в ходе Ливонской войны, а затем и Смуты эти земли стали частью Шведского королевства — провинцией Ингерманландией. На месте Ландскроны появился город Ниен с крепостью Ниеншанц («невская крепость»). План Ниеншанца удивительно похож на план Петропавловской крепости, с которой и начнется Петербург. В отличие от новгородцев, шведы проводили на покоренных землях достаточно жесткую политику насильственного обращения местного населения в свою веру. Карелы оказались практически выдавлены со своих территорий, куда шведы заселили «лояльных» финнов из соседних областей. Так на землях, где возник Петербург, появляется еще один мощный финно-угорский этнос — финны-ингерманландцы.

Со Старой Ладогой связано предание о гибели Вещего Олега от змеи, которая, по предсказанию волхва, выползла из черепа любимого коня: сохранилась даже Олегова могила — живописный курган на окраине Старой Ладоги. Впрочем, археологические раскопки не обнаружили погребения внутри кургана, да и в новгородской версии легенды конь не упомянут (он появляется в киевской версии в «Повести временных лет»). Хотя культ коня на Ладоге все-таки зафиксирован: на острове Коневец есть Конь-камень.

В пушкинской «Песне о вещем Олеге» волю богов князю Олегу сообщает «вдохновенный кудесник». На Русском Севере кудесниками называли финно-угорских шаманов, которые шаманили с помощью «куда», то есть бубна. У финно-угорских народов не было запрета на совершение ритуальных практик в присутствии русских. То же правило, по-видимому, работало и в обратную сторону.

Следы присутствия финно-угорских народов повсюду сохраняются в топонимике Петербурга, имеющей явный крен в сторону непонятных финских названий. И вокруг финно-угорских географических названий начинают возникать особые «топонимические легенды» — легенды, на свой лад объясняющие названия из далекого прошлого. Так, например, в бестселлере петербургского краеведения XIX века — в книге Михаила Пыляева «Старый Петербург: рассказы из былой жизни столицы» — приводится топонимическая легенда о происхождении названия района Автово на юге Петербурга.

Объезжая наиболее пострадавшие прибрежные места на Петергофской дороге, Александр I посетил одно селение, которое было совершенно уничтожено наводнением. Разоренные крестьяне собрались вокруг императора и горько плакали. Вызвав из среды их старичка, государь велел ему рассказывать, кто и что потерял. Старик начал по-своему: «Все, батюшка царь, все погибло: вот у афтово домишко весь унесло и с рухлядью, и с животом, а у афтово двух коней, четырех коров затопило, у афтово» — и т. д. «Хорошо, — сказал император, — это все у Афтова, а у других что погибло?» Тогда объяснили государю, что старик употреблял «афтово» вместо «этого». Посмеясь своей ошибке, государь приказал выстроить на высокой насыпи нынешнюю красивую деревню и назвать ее Афтово⁷.

На самом деле Александр I тут ни при чем: название Автово происходит от финского слова, означающего «пустошь». Финно-угорские названия сохранили многие исторические районы Петербурга: например, Лахта («бухточка, небольшой залив»), Охта («медведь» или, согласно другой версии, «приток, рукав реки»), Коломяги («горка с оврагом»), Пулково («брусника»). Один из самых красивых мостов Петербурга — Старо-Калинкин мост в Коломне^[1] с четырьмя живописными башнями, — назван по имени деревни Кальюла. Деревня Купсила дала имя району Купчино, а Лиихала стал