Читать бесплатно онлайн книгу  Российская империя: отжившее и живое. Монография

автор В.В. Ильин

В. В. Ильин

Российская империя:
отжившее и живое

Монография

---

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 327(470+571)

ББК 66.2(2Рос)

И46

Автор:
Ильин В. В., доктор философских наук, профессор. Известный специалист в эпистемологии, аксиологии, политологии, макросоциологии. Автор многих работ по фундаментальным проблемам философии, гносеологии, россиеведения.

Рецензенты:
Писачкин В. А., доктор социологических наук, профессор;
Хайруллин А. Г., доктор философских наук, профессор.

Жизнь исключает возможность условных линий. Исключает их и обустраивающая жизнь политика. Вхождение России в современный кризисный глобальный хронотоп влечет необходимость явного самоопределения в ответственнейший момент мировой истории: чем упрочать собственное величие в кругу устойчиво претендующих на гегемонию, исключительность системных оппонентов. Востребующие разрешения первостепенные пассажи, в которых очерчен круг судьбоносных вопросов, – суть постановки: какова обновленная редакция отечественной национальной идеи? на что претендует, способна претендовать стяжающая 1/8 планетарной – нашей! – суши российская цивилизация? как быстро, емко, смело продолжить начатое предками святое живое дело – патриотично служить Родине?

Для научных работников, государственных служащих, размышляющей публики, всех интересующихся россиеведением, цивилизационистикой, глобалистикой.

Текст публикуется в авторской редакции.

УДК 327(470+571)

ББК 66.2(2Рос)

© Ильин В. В., 2022

© ООО «Проспект», 2022

Г. И. Суворову —
дипломату, гражданину, человеку

ОТ АВТОРА

Империя — сильная, динамичная государственность, в тесном смысле слова оформляющаяся как социально–политический компакт (компактное пространство), в качестве счетной автономной базы имеющий замыкание на собственные предельные точки. Последними выступают семейства элементов, объединение которых влечет оформление явления (в теоретико–множественном языке — объединение семейства подмножеств множества гарантирует его существование). К таковым относятся признаковые группы единств, — конкретно: наличие унитарных контуров в лице территориальной, государственной, духовной, популяционной определенности.

Империя как колосс не на глиняных ногах порождается общностью общенародой судьбы, питаемой неким эпическим универсализмом: власть, управление, институты, демос обслуживают явный «сакраментальный» проект, реализация которого поддерживает порядок симбиотического существования.

Части консолидируются в целое двуединым механизмом интегрирования: силой власти и силой идеи. Народы в общей «семье» (не «тюрьме»!) народов получают свое законное и престижное место — в качестве добропорядочных слоев сплоченных «плавильным котлом» органичной нации, призванной к выполнению выдающегося — пассионарного завета.

Империя есть блок этатизма и идеократизма, преодолевающий разобщающий этнизм и нацеливающий на служение «общему над (супер) этническому делу». Деспотичного рекрутирования, брутального диктата для организации империи недостаточно; востребуется мобилизующий духоподъемный рычаг — не принудительной, но побудительной мотивации, предобусловливающей встройку в конкордантное вершение истории.

Субъекты империи — импероносители — пронизаны сознанием «мы – лучшие, призваны», отвергающим безмятежную «болотную» жизнь будирующим заявлением геотектонического активизма.

Почему «мы – лучшие, призваны»? устанавливается ресурсом общенационального консенсуса: единение лиц, народов опосредуется решением животрепещущей, грандиозной мегазадачи: усилиями единиц человечества предпосылается преображение всего человечества. В подобном — родовом — предприятии цель смыкается с ценностью, авансцену заполняет «миссия».

Мотив миссионизма — мессионизма имманентен империализму, — купируя разъедающий скепсис ratio, торпедирует эрозию партикулярных символов вер; действовать expectans expectavi Dominum — непременное кредо «дабы из многих возникло единое» поцелованных Богом импероревнителей — протагонистов.

Exempli gratia: «европеизм», «атлантизм» «вестерн», «Великий Китай», «Русский мир» как платформы выстраивания мировой истории, захватывающие воплотителей.

Как вытекает из сказанного, в явной и более формальной трактовке «империя» задается концептом четырехмерного многообразия, упорядоченного по осям:

1) территория (пространство) — хорологический контур;

2) власть (управление, институты) — кратократический контур;

3) идея (дух) — идеократичесий контур;

4) народ (нация, популяция) — демографический контур.

По своим дефинициальным признакам имперское многообразие — многообразие топологическое, исторически и фактически возникающее как гомеоморфическое единство, достигаемое непрерывными отображениями собственных компонентов на самих себя, — власть силы, сила власти организуют территорию, народ — придают им черты компактности, связности, плотности, не допускающие самораспада.

С теоретико-множественного угла зрения империя — упорядоченное в себе множество — без изолированных точек. Атомизация фрактур блоковой плотно сбитой структуры свидетельствует о фазовом переходе в состояние:

— топологически: паракомпактности, предусматривающее вписание в его открытое покрытие локального (!) конечного покрытия; имперское пространство не отделимо, не разбиваемо; империя исключает локализм во всех проявлениях;

— политически: сецессии и дезагрегации, означающее местечковую сепаратизацию, управленческую автономизацию; имперская организация — не разупорядочиваема; империя структурно едина, исключает отложение во всех заявлениях.

Формы империи многообразны, но типологичны — сущностно унитарны, инвариантны — изначально гомологичны по своим исконным принципам, правилам, порядкам регуляризованного порождения.

Опытно данное явление: периодическое рождение и гибель, угасание и расцвет имперских тел, нарастание и убывание их реальной роли в цивилизации актуализирует комплекс головоломных вопросов фундаментального свойства:

1. Какие факторы объективного социально-политического процесса имплицируют качественный скачок, влекущий трансформацию национального государства в империю?

2. Почему время от времени имеет место обвал, распад, дезинтеграция имперских тел?

3. Какие контрапозитивные обстоятельства обусловливают, напротив, реставрационные механизмы имперовосстановления?

4. В силу чего, какие народы, как обретают исключительные права на отправление имперской деятельности?

5. Какова судьба империи в современности?

Проецируя сказанное на нашу непосредственную сюжетику, — оживляется тема национальных, цивилизационных, державных перспектив Отечества: если исстари, изначально оно выстраивалось как империя, — как его модернизировать, реформировать, возрождать? Если природа наша стоит на крепкой и самородной наследственности, — следует руководствоваться или пренебрегать ею в положительном устроении?

Доктринально и прагматически не избежать осмысления казуса: паче чаяния, если вдруг выяснится, что наша анцестральная праформа единственна, уникальна, — все наши социально-политические санации престабилизованы, предрешены. И сызнова — головоломное: быть ли России, державе, нации заложниками онтогенетического «фатализма»? на что тогда — в таком случае — мы претендуем, способны претендовать?

Своим многотрудным великим опытом предки передали нам Россию как империю. Пальцев на руках много пересчитать, каким предшественникам каких народов удалось сотворить подобное.

Так что не устраивает нас в отечественном легендарном прошлом? В чем при каких-то стечениях обстоятельств у нас начинают каяться, — проникаясь чувством ложной вины, — печалиться, досадовать, заниматься самоистязанием? Что выжимают у нас из себя — полуправду, рабов… но можно ли выдавливать воду из камня?

Без жесткого характера успеха не достичь; побеждает прощающий. Не переступая барьер человечности, следует простить своих предков, себя и — начать побеждать: если империя — канон российской жизни, требуется жить по канону империи.

1. ГОСУДАРСТВО — ИМПЕРИЯ

Независимо от цивилизационных различий восточного и западного сегментов человечества (преобладание посадных культур над посевными наложило кардинальный отпечаток на способ воспроизводственного жизнеобеспечения, что проявилось в консервации либо в темповой трансформации исходно общинной ассоциации; закабалении безземельных соплеменников либо в преодолении безземельности через развитие военно–земледельческих поселений — катекий, клерухий — на покоряемых территориях) социальная динамика обеих частей света отмечена сходными тенденциями. Преобладающими из них в аспекте государствообразования являются:

— Консолидация жизненного пространства. И Восток, и Запад в архаичную пору социальности знали лишь систему разрозненных земледельческих общин, хозяйственно, коммуникационно не связанных. Изначальная автаркия существования исключала возможность их взаимовыгодной, не говоря интенсивной, кооперации. Между тем процессы имущественной дифференциации, логика расширения жизнеобеспечивающего воспроизводства, беря свое, требовали налаживания межобщинных связей. Под эгидой управленческой олигархии объединение общин происходило на базе интеграции усилий производителей для совместной борьбы со стихиями, выполнения трудоемких работ (строительство, вырубка джунглей, прокладка каналов и т. д.), организации обороны, ведения войн и т. п. Главное здесь — централизация общинных земель, подпадающих под юрисдикцию целого. На Востоке локализм общинной культуры преодолевался рычагом деспотизма — сугубая кратократия на больших сельских пространствах. На Западе изоляционизму общин клали предел симполития и синойкизм, обеспечивавшие слияние общинных единиц в полисы — рабовладельческая демократия на малых городских пространствах торгово–ремесленных центров и клерухий. Важно представлять, что в истоках государство имеет некое полномочное очерчивание жизненного коммуникационно прозрачного пространства (территории, акватории) составляющего предмет его (государства) исключительной собственности.

— Формирование институтов в лице права, бюрократии, аппарата, инстанций. Отсутствие учреждений — законоустановленного истеблишмента, штатного строя размывает контуры гарантийной жизни. Взять лишь налоговую политику, ответственную за пополнение казны, произведение общесоциальных накоплений. Как показывает Геродот, при Кире, а затем Камбисе в Персии «определенной подати не существовало вовсе… подданные приносили подарки». За эвфемизмом «подарки» — произвол поборов чиновного люда, должностных лиц, разбалансировавших порядок социальности. Дезорганизация администрирования предопределила крах персидской державы. Восстановление и укрепление государства Ахеменидов связывается с именем Дария I, начавшего с нормосообразования институтов. Идентичные акции проведены в Риме, завершились принятием законов XII таблиц, с тем лишь различием, что объектом упорядочения выступала не налоговая, а судебная политика (а точнее — ее отсутствие, имея в виду засилье произвола в судах). Не бывает, не может быть государства без машинерии нормосообразованных институтов — правоконституированных инстанций регулирования межсубъективных связей.

— Упрочение территориальных социокультурных общностей с характерным языком, самоназванием. Смешение племен, замена кровнородственных связей территориальными достигается активизацией плавильного котла городской культуры, развитием коммуникационных сетей, прогрессом внутреннего обмена, рынка, естественной для всех этих единительных тенденций интенсивной аккультурацией. На разрезе глаз, этноисключительности государства не образуешь. Государству важен не этнос, а оседлый народ, размещающийся на исторически данном ему участке суши. На Востоке городская культура слаба. Ввиду концентрации производственных ресурсов в сельской общине дистанцированный от трудового процесса город становится представительской резиденцией власти. Власть и производство расчленяются территориально, поселенчески, функционально. На Западе условия полиса объективировали социально проникающие, динамичные формы массивного плавильного котла, где на открытом и малом оперативном участке идет контакт, смешение языков, этносов, верований, обрядов, регламентируемых одним, — правилом общения. Этнообособленное, родоплеменное имеют для полиса вполне косвенное значение и не способны препятствовать делу жизнезначимого взаимодействия. Для полиса принципиален регламент соучастия, соприкосновения, удерживающих в фокусе лишь основной сюжет упорядоченного общения и безразличных ко всему, с ним не связанному. Власть и воспроизводство жизни здесь слиты территориально, поселенчески, функционально. На Востоке кристаллизация народного общества из родоплеменных общностей тормозится территориальной раздробленностью, социальной разобщенностью общинно-производительных единиц; скрепляющим обручем рассеянного оседлого населения оказывается механизм жестких политических технологий — диктатура центральной власти (борьба с сепаратизмом номов в Египте, местных центров (Сиппар, Ниппур) в Вавилоне и т. п.). На Западе народное общество складывалось неодновариантно — демократически и авторитарно в зависимости от обстоятельств. Оба способа претворились в эллинистическом Риме, обмирщившем как цезаризм, так и парламентаризм, давшем истории образцы как деспотии, так и народоправия.

Подобно полису, вырабатывающему регламентный тип поселенческой культуры, государство вырабатывает, укореняет регламентный тип цивилизованной народной культуры. Государство есть державный народ на исторически данном жизненном пространстве, обихоживаемом машиной институциональной суверенной власти. Из сказанного вытекает: государство — образование 1) политохорологическое — синтезирует институциональную суверенную власть и планетарные интервалы (участки территорий, акваторий); 2) политоморфологическое — дифференцирует отрезки социальных ландшафтов в зависимости от территориально- и темпоральновластных локалов (политопов)1; 3) социо- и этнополитическое — объективирует практическое отношение социальных и этнических общностей к политической сфере; 4) гео- и хронополитическое — единит рельеф и ритм с ценностями, материализует связи пространственно-временных конфигураций с оптимумами властной активности, коррелирует протяжение и периоды с национально-державными параметрами, народным духом (что в совокупности задает театр самоосуществления страны-народа).

Государство создает условия, задает предпосылки самого способа вершения народом собственной истории в сотрудничестве и соперничестве с другими народами. Это свое назначение государство реализует комплексно, всеобъемлюще, фронтально, начиная с гарантий территориальной и кончая гарантиями культурно-исторической неприкосновенности, целостности. Квинтэссенция государства — гарантии. Гарантии самобытного развития, замыкающиеся на исключительное владение частью поверхности земли, поддержание подданных, сохранение и умножение завещанного предками достояния, наследия. Государство — институциональная державно-правовая организация, позволяющая социальной общности в кругу однопорядковых, себе подобных созданий пролонгировать воспроизводство устоявшейся характерной жизни. Возможность такового предрешается собственностью на территорию, население, историю, культуру. Никакая из догосударственных или негосударственных (общественно-политические объединения) гражданских ассоциаций подобной прерогативой не располагает.

В институциональном смысле государство — множество легальных органов, учреждений, действующих на основе заведенного и совершенствуемого ими порядка, права.

В публичном смысле государство — универсально значимая власть, нацеленная на охранение, отстаивание, обеспечение, конституирование, регулирование интересов целого в противовес отдельному, частному, фрагментарному.

В популяционном смысле государство — единство оседлого народа, обладающего правовым и ценностным идентитетом. Разрушение последнего обанкрочивает народ, понижая его статус до «населения». Оттого трещины, провалы в государственном самосознании народа нетерпимы. По крупному счету они — продром болезни, именуемой распадением государства. Довольно сослаться в этой связи на тенденции отложения курдов от Турции, басков от Испании и т. п., инициированных идеократически.

В диахроническом смысле государство — состояние социальности, достигаемое через властную консолидацию народа на территории с последовательной кодификацией, юридизацией, институционализацией межсубъектных связей, привнесением в интеракцию индивидов элемента правового формализма (генетически властный абсолютизм заменяется чиновно–бюрократической иерархией).

В синхроническом смысле государство — система социально санкционированных отношений с точно заданным на них порядком господства и подчинения (легитимное побуждение и принуждение, мягкие и жесткие технологии насилия).

В функциональном смысле государство — способ дисциплинарной структуризации (консервация, трансформация, гармонизация, инициация) пространства социальных взаимодействий, нацеленный на поддержание постоянной целостности, континуальности народно-державной (т. е. собственной) жизни с использованием всех доступных средств, в том числе легитимной монополии на насилие. Сказанное опровергает взгляд о якобы социальной приоритетности права как дисциплинирующей системы2. Право — рычаг задания общественной дисциплины лишь в ординарные периоды групповой жизни. В экстраординарных (чрезвычайных) условиях монополия на дисциплинарные инициативы сосредоточивается в руках государства. Защищая высшие интересы, в критические моменты государство жертвует всем: облачаясь в гладиаторскую тогу, оно поступает как ничем не скованный в своих действиях обреченный. Аналогичное утверждается относительно членов диады «государство-личность». Права человека (часть) святы изначально, но при некоей безмятежности государства (целое). Они утрачивают самоценность ввиду угрозы уничтожения государственности, как таковой. Здесь бытие целого подчиняет себе бытие части. Нет государства — нет производного от него (некосмополитичного) подданного.

В патриотическом смысле государство — институт своекорыстный, эгоистический; человечество расчленено по национально-государственному признаку. Государство не относится к культуре инструментального разума, служит не вообще любым (абстрактным), а лишь национально оправданным, народо-состоятельным целям. Ожидания и достижения здесь единятся: ценности не выносятся за грани оперативной ответственности. В противном случае государство перестает преследовать народно-национальные интересы, захлебывается в компрадорстве, предательстве. Отсюда — размежевание государственного и партийно-персонального дела, которые для народа не совпадают.

В ритуальном смысле государство — субстанция ценностная, питаемая народным национально-патриотическим сознанием. Формально государство — держава с признанной символикой — флагом, гербом, гимном. Неформально государство — родная Земля, вверяющая потомкам минувшую судьбу предков. Умственно болезненно и дико любить государство. Любить можно Отечество, Родину. Нюанс, однако, в том, что язык не располагает лексемами, четко дифференцирующими «государство», «державу», «Землю», «Отечество», «Родину». В концепте «государство» — синкретизм всех этих понятий. В контексте сказанного государство — не механический конгломерат ведомств, а органическое отношение к нему граждан, расценивающих его как свою Отчизну. Оттого история государства есть история нации, история народно-национального духа. Скажем: «То, что Наполеон дал испанцам, было разумнее того, чем они обладали прежде, и все-таки они отвергли это как нечто им чуждое, потому что они еще не достигли необходимого для этого развития. Народ должен чувствовать, что его государственное устройство соответствует его… состоянию, в противном случае оно может, правда, быть внешне наличным, но не будет иметь ни значения, ни ценности»3.

Духовные значения, символы, ценности в лице человеческих поколений, камней церквей, дворцов, усадеб, крестьянских изб, могильных плит, старых рукописей, заветов отцов, — вот государство в форме национального духа. И чтобы постичь его, уловить волю народа, нужно видеть эти камни, читать истлевшие страницы, слышать голос пращуров4. Непоправимо заблуждался Чаадаев, говоря: «Прекрасная вещь — любовь к Отечеству, но есть еще более прекрасное… любовь к истине. Любовь к Отечеству рождает героев, любовь к истине создает мудрецов… Любовь к Родине разделяет народы, питает национальную ненависть и подчас одевает землю в траур; любовь к истине распространяет свет знания, создает духовные наслаждения, приближает людей к Божеству. Не чрез Родину, а чрез истину ведет путь на небо»5. Дорога к небу через истину? До чего в безоглядных мечтаниях способен дойти утративший поводья реальности безопорный разум? Благоразумней, рассудительней Ницше: «Я заклинаю вас, братья мои, оставайтесь верны земле и не верьте тем, кто говорит вам о надземных надеждах. Они отравители, все равно, знают они это или нет»6. Через Землю, на которой живешь, через Отчизну, которую любишь, через Родину, которую боготворишь, пролагается тракт к небу.

Изложение наполняет пониманием, что государство — феномен безусловно объемный, глубоко эшелонированный — агрегирует порядки:

— главенства: кратократический регламент;

— господства: регламент доминирования;

— правления: регламент подчинения;

— управления: регламент соподчинения;

— права: дисциплинарный регламент.

Совместно они выражают идею холистской природы государства: государство — легальный институт конституирования интересов целого. Догосударственные, предгосударственные, негосударственные общности пропитаны частным. Лишь государство (как должностная корпорация) сосредоточено на социальной тотальности. Гражданский, публично-правовой, полномочный, институциональный, дисциплинарный универсализм государства влечет отрицание неадекватных категориально-частичных истолкований «государственности». В первую очередь в терминах

«Государство — этнос». Модель органической государственности, замысливаемой как этнократия. Государствообразующим признаком объявляется «чистота кровей», принадлежность к этносу — решающим фактором политико-юридического, публично-правового, институционально-должностного вовлечения, участия. На щит поднимается лозунг «Государство (страна, держава, земля) не для населения, а лиц конкретной национальности». Против такого подхода восстает все — от натуралистической практики: на достаточно обширном участке территории, где нельзя соблюсти эндогамию, ввиду интенсивности коммуникации, панмиктических межпопуляционных связей, народ этнически гетерогенен; до практики политической: государство как налаженный плавильный котел, машина перемалывания этносов стимулирует формирование межэтнических и надэтнических общностей. В США, Швеции нет государственного народа, государствообразующих этносов. Со всех точек зрения благоразумно, социально и жизненно перспективно трактовать единенный в государстве народ не как этническую, а граждански–политическую общность. К несчастью, проведение этой единственно здравой, трезвой линии натыкается на препятствие в лице легализованного в 1919 г. Версальским мирным договором, активно пропагандированного большевиками абсолютно беспочвенного права «наций» (этносов) на самоопределение. Сложность и острота усугубляются тем, что термин «нация» синкретизирует понятия «государство (держава)», «народ (население)», «этнос (племенная группа)». Право на державу имеет только и исключительно «нация» в смысле расселенный на территории народ, а не входящий в него компактно или дисперсно представленный этнос. Известные до сих пор попытки совместить «государство» с «этносом» влекли либо геноцид (Германия времен III Рейха), либо политический экстремизм (поражение иноплеменников в гражданских правах в странах Балтии), либо шовинизм (выдавливание иноплеменников из Чечни образца середины 90-х гг. XX в.). Государство — союз-синергист, а не союз-антагонист, упрочается векторным движением в сторону цивилизационного (гуманизм, либерализм, права человека), а не традиционного (этнодиктатура) полюса.

2. ИМПЕРИЯ — ГОСУДАРСТВО

Государство возникает там и тогда, где и когда появляется необходимость обособления функций социального целого, где и когда целое заявляет самодостаточность, обнаруживает, обнажает особые, высшие интересы. Сосредоточивая под своей эгидой всю полноту власти, целое реализует ее через «силу» и «право». В таком первоисточном смысле государство примыкает к «империи». «Бывает нечто, о чем говорят: «смотри, вот это новое»; но это было уже в веках, бывших прежде нас»7, — повествует Екклесиаст. Империя — не особый (модифицированный) тип государства, а исходно само государство, опирающееся на силу (военную власть) и юрисдикцию («imperium» есть полнота власти, полномочия). В геральдике символы власти и права передаются фасцией — связанным кожаным ремнем пучком прутьев с воткнутым в него топориком — знаком полномочной должностной и карающей власти. Государство как империя и империя как государство — институциональные субъекты социальности, наделены полнотой власти, на данной территории в данном народе стяжают монополию на силовую и правовую инициативу. Человек может жить внегосударственной жизнью отшельника, затворника, дервиша, правдоискателя. Лицо, гражданин, персона скованы гарротами государства, которое по отношению к ним выполняет функции должностного побуждения, принуждения: с наличным бытием каждого оно соединяет что–нибудь в качестве его условия (порядок частичных ролей) так, что, если «он хочет сохранить первое, ему приходится мириться и со вторым»8. Государство, говоря кратко, жизнедействует как машина выработки условий, анаболитический механизм канализации импульсов от людей, народа, общества с образованием вещества социально упорядоченного, цивильного существования. В фундаменте этого анаболитического механизма, как отмечалось, — монополия, исключительное право на институциональную (правовую, силовую) инициативу.

Так как «монополия» — силовая и правовая прерогатива государства — воплощение этатизма, генетически совпадающего с империализмом (симбиоз милитаризма и юридизма), экспликацию природы этатизма оправданно совмещать с экспликацией природы абсолютной государственной власти, достигаемой в империи.

3. ТЕХНОЛОГИЯ ИМПЕРОСТРОЕНИЯ

Прямой порядок оформления имперских тел чисто опытным путем нащупал А. Македонский, с легкой руки которого в дальнейшем и шло сознательное имперостроительство.

Цивилизация, эксплуатирующая, но не культивирующая, не имеет будущего. В отличие от своих советников это отлично понимал Александр, поставивший на обихожение аннексируемых пространств, подключение покоряемых аборигенных народов к высотам цивилизации.

Рассмотренная под углом зрения definition realis цивилизация представляет тончайший механизм технологической организации жизни использованием отработанных приемов оптимального, эффективного, достижительного получения конечных продуктов. Оплот цивилизации — принципы деятельности, способы воспроизводства, поддержания существования, наращивания благосостояния, — технологии.

Система продуктивного жизнеобеспечения разбивается на регистры:

– материальный сектор — воспроизводство, порождение собственной индустриальной, популяционной основы;

– духовный сектор — воспроизводство, порождение собственной ценностной, морально-нравственной основы;

– общественный сектор — воспроизводство, порождение собственной интерактивной, коммуникативной основы.

Во всех регистрах межиндивидного деятельностного обмена фигурируют устойчивые инвариантные правила ответственной регуляризации, получающие именование — фундаментальные социальные константы (ФСК)9.

ФСК — своеобразные реперы, предобусловливающие отлаженность строя гарантийного интерличностного взаимодействия с позиций учета показателей максимальной социальной кредитоспособности, понятий многокритериальной оптимальности. Привлекая язык теории вероятностей, — нетривиальные социально-исторические, политико-управленческие действия, сопоставимые с актами в пределах коалиционных и бескоалиционных игр в условиях дефицита информации. Однако же безотносительно осложнениям поведение внутри игровой ситуации подчиняется требованию оправданности перехода от начальной точки к последующей, — конкретно: эффективным стратегиям организации деятельности — априорным интенциям на достижительность.

Подобные стратегии, говоря прямо и кратко, и нащупывал Александр, — созидаемая им империя исходно, целеустремленно, последовательно начала выполнять относительно покоряемой провинции не разрушительную (репрессирующую), но созидательную (культуро-творческую) миссию — миссию универсального обихожения, складывающуюся из глубоких шагов:

— экспорт этноса из метрополии (подкрепляющая экспансию тор­го­во-промышленная колонизация земель);

— экспорт бюрократии (привлечение к управлению местами ставленников из центра);

— инкорпорация аборигенной знати во власть;

— урбанизация (закладка нескольких десятков стратегически ответственных опорных пунктов, городских центров);

— централизация финансовой политики (введение для Греции и Передней Азии единой монетной системы);

— интернационализация армии (создание контингентов из эпигонов — обучаемых по-македонски аборигенных народов);

— либеральное, избирательное отношение к обычаям покоренных народов (сакрализация власти — для Востока, поддержание демократических традиций властвования — для Запада);

— активное наступление на эндогамию (поощрение межнациональных браков, создание энергичной, буферной диаспоры, — «чтобы путем… родственных уз установить между величайшими материками согласие и дружбу, какая существует между родственниками»).

Все эти безусловно перспективные слагаемые имперостроения, начавшие материализоваться Александром, не смогли за его короткий век проявить себя полномочно и представительно. Как следствие — отсутствие единой экономической, хозяйственной, культурной, административной основы державности, без которой последняя выступала не органической целостностью, а хаотичным конгломератом непереваренных плавильным котлом местных укладов. Ввиду сказанного обваливались цельность, преемственность, самоподдерживаемость власти как континуальной субстанции.

Закон власти – закон континуума, востребующий непрерывной – последовательно преемственной, внутренне упорядоченной – самообеспечиваемой организации. Нерв подобной организации – связность, формально задаваемая аксиомами непрерывности (в разных редакциях) и уточняемая достаточно абстрактным, но эффективным понятием всюду плотного (замыкаемого) множества, содержащего точки прикосновения. Последние – в элементарной трактовке – суть точки (множества X топологического пространства Т), всякая окрестность которых имеет непустое пересечение с X.

Главное здесь – идеи: (a) невозможности разбиения целого (власти) на разорванные взаимоотделенные части; (b) возможности разбиения целого на «куски»; каждый из которых обязательно содержит предельные точки других (признаки открытости и замкнутости множества).

Капитальнейший досаднейший просчет Александра – несбалансирование собственного державного опыта с законом континуальности власти, обеспечиваемым законодательными директивами (ордонансами) преемствования правления.

В результате борьбы вокруг вопроса о престолонаследии Грецию и Македонию получил Антипатр; Египет — Птолемей; Каппадокию и Пафлагонию — Эвмен; геллеспонтскую Фригию — Леоннат; Фригию — Антигон; Фракию — Лизимах.

Великое детище Александра — грандиозная империя древности — пала. Добротной верификационной базой указанному служит история падения крупнейшей и древнейшей империи — Рима.

4. ПОЧЕМУ ПАЛ РИМ?

Вторжение галлов, повлекшее распад латинской федерации, с середины IV в. до н. э. вынудило Рим восстановить свое ведущее положение в Лации силой. В 340–338 гг. идет латинская война за гегемонию Рима в среде латинских городов. После разгрома коалиции латинов, аврунков, вольсков, кампанцев населению неримских городов даровано право римского гражданства. Затем начинается вторая Самнитская война (326–304 гг.), направленная на аннексию Кампании, греческого Неаполя. Третья Самнитская война (298–290 гг.) позволила существенно расширить территориальные владения Рима — он подчинил себе Среднюю Италию от По до северной Лукании. Победив Пирра, с 272 г. Рим продолжает территориальную экспансию — берет Тарент, покоряет независимые племена от Мессанского пролива до Рубикона; с этого момента он — крупное государство западного Средиземноморья.

Начало империи, следовательно, связывается с 1) завладением главенства среди равнодостойных городских центров; 2) наращиванием территорий через пространственную экспансию. Далее — последовательное усиление государства с дальнейшим ростом территорий за счет захвата. Одно подталкивает к другому: силовое присоединение земель опирается на укрепление государственной машины. Растет внешний экстремизм, растет милитаризация, внутренний этатизм.

I Пуническая война с Карфагеном начинается из-за Сицилии, которая в 241 г. становится первой внеиталийской римской провинцией. II Пуническая война — следствие пресечения силой карфагенской колонизации европейского материка. В 201 г. подписан мирный договор, лишавший Карфаген заморских владений; африканская держава перестает быть метрополией. Рим же, создавший собственный флот, получивший по контрибуции карфагенскую флотилию, оказывается гегемоном западного Средиземноморья. Следующий виток имперостроительства — покорение эллинистического Востока, I и II Македонские войны, отторжение от Македонии территорий в Малой Азии, Эгейском море, установление контроля над Македонией, Грецией, война с Антиохом III, укрепление позиций в восточном Средиземноморье. Потом — покорение Коринфа, разгром Ахейского союза, подчинение Малой Азии, Сирии, Иудеи, Египта. Затем — III Пуническая война, разрушение Карфагена, покорение Испании, Пергама. Таковы вехи 120-летнего силового оформления римской империи — крупнейшего государства древности.

Безмятежная державная гомофония продолжалась, а все признаки ее безнадежного деграданса между тем были налицо.

Каковы причины упадка государственной суперструктуры, поддерживаемой жесткими политическими технологиями милитаризма, централизма, бюрократизма (командного администрирования)? Говоря односложно и притом не расширяя фактуры, мы склоняемся к мысли, что корень упадка Рима в невозможности противостоять внутреннему варварству10, Рим был низвергнут самим Римом. Укажем в связи с этим на такие моменты:

1. Люмпенизация свободных производителей, опускавшихся на социальное дно в поисках пропитания, — интенсивный приток рабов (результат аннексии территорий) сопровождался массовым вытеснением из производства полноправных граждан с прогрессивным ростом деклассированных элементов, пауперов, маргиналов.

2. Сильнейшая имущественная дифференциация населения. Новые территории не осваивались измученными войной свободными крестьянами, попадали в пользование нобилей, — имперское движение вширь увеличивало благосостояние не народа, а правящей верхушки, провоцируя рост социального напряжения.

3. Пассивное торговое сальдо, подрывавшее хозяйство, — доходной статьей государства была едва ли не одна выплачиваемая завоеванными контрибуция; по мере прекращения притока средств нарастали трудности, преодолевавшиеся развитием не производительного, а ростовщического капитала (бурный рост кредитных, меняльных, ссудных, откупных компаний).

4. Просчеты в госстроительстве — в Риме так и не оформилось унитарное государство с равными правами граждан и полномочиями анклавов. Имелась пестрая, внутренне дифференцированная федерация полиэтничных несамоуправляемых территорий, руководимых центральной властью.

5. Неоперативность и нерациональность управления провинциями, распадавшимися на неравноценные общины (свободные, договорные, зависимые) с различным регламентом уплаты налогов, порядком исполнительной власти (очередной предводитель провинции издавал эдикт о принципах властвования, что порождало сугубый произвол действий должностных лиц (консулы, проконсулы, преторы), стимулировало разорительную для населения практику поборов (ростовщики, публиканы).

6. Рост бюрократии, усложнение должностной иерархии, иррадиация власти по гражданскому (сенат, магистраты) и духовному (жреческие коллегии — понтифики, фламины, салии) секторам.

7. Социальные междоусобицы, внутренние трения в обществе — противоречия нобилей (земледельческая знать) — всадников (торгово-ростовщическая знать); аристократии — плебса; полномочных — неполномочных групп населения.

8. Обезземеление крестьянства, подорвавшее боеспособность армии. Так как легионы пополнялись из числа лиц мужского пола, имевших римское гражданство и земельную собственность, а массовая люмпенизация свободных производителей лишала их возможности землевладения, безземельные призыву не подлежали, цензовый принцип армейской комплектации нарушался, численность армии падала, боеспособность снижалась.

9. Отчаянная политическая борьба — сошлемся на эпопею братьев Гракхов и их адептов, столкновения оптиматов и популяров и т. д.

10. Коррупция — чего стоит одна югертинская война с подкупом военачальников, распродажей боевой амуниции, вооружений.

11. Противостояние провинции (национальные движения) метрополии — перманентные восстания на окраинах (кельто-германские племена, африканцы, сицилийцы, италики, война Митридата и т. п.).

12. Кризис власти — диктатура Суллы и его самоотставка, обострившая борьбу за власть с втягиванием в нее периферий (италики, испанцы).

13. Восстания рабов, классовые конфликты.

14. Деспотизация власти — триумвират Помпея, Красса, Цезаря после разгрома восстания Спартака.

15. Падение нравов. Верхи разлагались от роскоши, пресыщения; низы — от нищеты, невостребованности. Непроизводительность, праздность обусловливали разврат как социальный, так и моральный. В вегетативной среде безысходности, неучастия происходила универсализация Каталины как общественного типажа и Клодии как типажа персонального. Обо всем этом сокрушался Саллюстий, говоривший о необходимости формирования народа — свободных производителей, крепких собственников, ответственных граждан.

Народ, однако, в империи не формировался.

Производительная отсталость рабства, падение уровня жизни неимущих, гнет центральной и местной власти, внутрисоциальные пикировки, антагонизм метрополии и колоний демонстрировали крайнюю неотлаженность образа существования, свидетельствовали о беспочвенности имперских претензий Рима на владычество миром. Решительными действиями поправить положение тщился Цезарь, ставший на путь реформ. От имени государства он ввел прямые налоги, издал закон против злоупотреблений наместников, интенсифицировал колонизацию провинций (Рим реализовывал не греческий — пространственный (клерухии, катекии), а финансово-торговый (ростовщичество, аренда, откуп) тип колонизации) — инспирировал переезд на периферию 80 тысяч граждан, предоставил гражданство аборигенной знати, дал автономию ключевым городам, демократизировал управление — расширил сенат, увеличил число магистратур, провел раздачу земель солдатам, на 1/4 списал долг популярам, на 1/3 снизил налоги в азиатских провинциях. Цезарь ввел и самый титул «император», подчеркивая причастность к высшим командным армейским и духовным началам. «Император» ассоциировал пожизненную связь с вой­ском, пастырство нации («отец отечества», «великий понтифик»), сакрализовывал власть в персоне. Рим стал империей, или монархией августейшей особы, военно-духовной вотчиной властвующего лица.

Инновации Цезаря улучшили ситуацию, но не решили главного — не повысили державную кредитоспособность империи как таковой. Централизовав и сакрализовав власть, Цезарь повысил ее имперскость, что диссонировало с народно-демократическим духом преобразований. Империя способна модернизироваться лишь в сторону империи. Этнически гетерогенные цивилизационно неоднородные, культурно несопряженные, социально конфликтные части возможно удерживать в целом силой армии, административного гнета. «Народно-демократическое», «республиканское» — плохая сущностная канва для оптимизации «имперского». «Империя» — другой архетип, требующий иных технологий улучшения. Несообразие содержания форме преобразований было уловлено обществом. В марте 44 г. с Цезарем покончено. Цезарь убит заговорщиками за деформацию перспектив, искажение логики имперосозидания. Понимая это, более или менее удачливые его преемники только восстанавливали эту логику с тем или иным успехом для себя, преодолевая сопротивление обстоятельств. Не стремясь к явленческой полноте, воспроизведем и прокомментируем нужное нам в потоке истории, обращая внимание на то, что весь постцезарианский период есть борьба первых государственных лиц за укрепление властных основ империи.

Октавиан (внучатый племянник Цезаря) — упрочил власть, погасил междоусобицы (второй Триумвират, борьба с Брутом, Кассием, Секстом Помпеем), разбил Антония, присоединил Египет, установил принципат, ужесточил законы (по части рабовладения), стимулировал мероприятия по укреплению, развитию семьи и брака (холостяки ограничивались в праве наследования, занятия должностей, многодетные подводились под патронажные программы), пожаловал гражданство кельтским, лигурийским племенам, нещадно подавлял восстания в Фиваиде, Сирии, Малой Азии, Испании, Далмации, Паннонии, расширил европейскую колонизацию (Запад Европы), после смерти великого понтифика триумвира Лепида сосредоточил в своих руках всю полноту власти (военной, гражданской, духовной). Двоевластие императора и сената в республике со времен Октавиана Августа стало формальным; за фасадом его — личная монархическая власть принцепса.

Тиберий (усыновленный Августом) — развернул борьбу с сенат­ской оппозицией за упрочение режима личной власти, закон «об оскорблении величества римского народа» использовал для расправы с личными врагами. Едва ли не первый случай в прошлом апелляции к законодательству для узурпирования власти. Характерное смешение государственного и срощенного с ним персонального (манифестирующего государственное) проявляется при режиме Сталина, вводящего уничтожающий ярлык «враг народа» (в «народе» слиты «государство», «нация», «партия», синкретизированные в лице «первого маршала»), и при режиме Гитлера, пользующегося не менее чудовищным клеймом «враг государства и народа» («государство» как институт дистанцировано от «партии» и «народа», но неотделимо от «фюрера»).

Гай Цезарь (Калигула) — усилил борьбу как с аристократией, так и народом.

Нерон — пресек попытки восстановления республики, репрессировал членов сената. Снимая с себя подозрение в поджоге Рима, переложил ответственность за это на первых христиан, — ход, превратившийся в элемент хорошо просчитанной политической технологии по усилению репрессий, укреплению режима собственной власти. (Напрашивается аналогия с оголтелой кампанией против коммунистов, обвиненных фашистами в поджоге Рейхстага.)

Веспасиан — покончил с междоусобицами, гражданской войной, подавил восстания в Понте, Иудее, вывел на авансцену политической жизни знать провинций.

Август завещал не расширять границ империи по причине нехватки средств обслуживания территорий. Веспасиан реализовал нетривиальный державный ход: держать в узде периферию возможно не силой центральной власти, а компрадорством местной аристократии.

Домициан — подавил мятеж сенатской оппозиции, провел казни сенаторов, конфискацию имущества у аристократов, предпринял перетряски в аппаратах законодательной и исполнительной власти. Убит, проклят сенатом, что знаменует поворот в сторону ослабления единоличной императорской власти и усиления власти высшей бюрократии.

Нерва — ставленник сената (по новому закону о престолонаследии бразды правления передаются не по родству, а по санкции сената), повел линию на укрепление политических позиций олигархов.

Траян — испанский провинциал — продолжил колонизацию Востока (вопреки завету Августа).

Адриан — сдал восточное направление экспансии, как бы предчувствуя кризис, принялся за обустройство государственных границ, положил начало политическому сыску, тактике гражданского, бытового фискальства (фрументарии).

Антонин Пий, Марк Аврелий, Коммод — последние Антонины, завершают дление «золотого века», становятся участниками, свидетелями фронтального государственного кризиса. Марк Аврелий безуспешно ведет войны с германскими, фракийскими, сарматскими народами. Падение боевых качеств армии и вызванные этим вынужденные политические и экономические уступки аборигенным племенам (предоставление римского гражданства, освобождение от податей, выплата субсидий) с целью контролирования территорий означали переход на имперское донорство. Провинция победила непомерно разбухшее государство цивилизационной отсталостью, варварством. Центральной власти стало невыгодным, затратным, обременительным обслуживать сложившееся в наличных пределах целое. Общий периферийный нажим по контурам империи, неорганическая гражданская натурализация, политическая ассимиляция «инородцев» вызвали тотальную конфронтацию населения с государственной машиной. Последняя, верно, способна некоторое время противостоять одному из своих слагаемых, однако при достаточно упорном, решительном выступлении населения обречена на гибель. Империя, не имея народа, еще лавировала с населением, когда же оно отвернулось от империи, государственность была повержена ниц. Выступления внешних варваров — пустяковая поверхность — варвары выступали и прежде; трещину дала сущность: империя лишалась субъекта — носителя имперской плоти — имперской власти, имперских институтов, имперской воли, имперской судьбы. Череда державных метаний последующих правителей Рима лишний раз убеждает в правоте сказанного.

Непроизводительность рабства ухудшала положение населения. Нескончаемые усобицы; неотлаженность регламента центральной власти (Тиберий, Калигула, Клавдий, Нерон приходили к власти на волне борьбы с тиранией предшественников, а завершали правление резней соперников); фаворитизм; гипертрофированная роль дворцовой гвардии (Тиберий задушен префектом преторианцев, Гай Цезарь убит трибуном преторианцев, столь незавидная участь постигла и Пертинакса, императорство Дидия Юлиана куплено у преторианцев, — сделка послужила поводом к развязыванию гражданской войны, в которой участвовали иные претенденты на императорство — легаты Нигер, Альбин, Север) — повлекли ослабление центральной власти, предопределили рост местничества. В империи возник, распространился феномен местной культуры — возрождение локальных и региональных языков, обычаев, традиций; безудержная апология «своего» — доморощенного, локалистского. Аборигены перестали чтить Рим как Родину; Отечеством вдруг стала этнокультурная провинция. Пошел распад государственной ткани на территориальные составляющие. Волнения, начавшиеся на местах при Коммоде, усилились: выступали Британия, Галлия, Египет, Испания, Дакия. Продолжался развал армии, переставшей быть общесоциальной силой, перемалывающей местное, племенное.

Захвативший власть в войне легатов (куда были втянуты регионы — Парфия, Антиохия, Византии и т. д.) Септимий Север — провел административную, армейскую реформы, укрепил городскую общину, фамилию, поощрял ремесленничество, расформировал алчных, корыстолюбивых преторианцев. С Септимия и при последующих Северах идет дальнейшая милитаризация и бюрократизация, повышающая экспансивность, а значит, жизнеспособность империи. Слияние данных параллельных процессов влечет оформление единого военно-бюрократического комплекса. Иная далеко идущая акция Севера — расширение гражданской и сословной государственной базы: права гражданства предоставлялись всем свободным жителям, грани между сословиями приобретают прозрачность (по должностной выслуге разрешается переход из низших сословий в высшие). Кроме того, Север легализует солдатские семьи (ранее запрещаемые); организует солдатские поселки вблизи лагерей; позволяет воинам вести сельское хозяйство (военные лагеря, таким образом, превращаются в военно-земледельческие колонии; армия переходит на натуральное самоснабжение); выдвижение военно–хозяйственных колоний на пограничные полосы решает проблемы защиты внешних границ; армия становится профессиональной и хозрасчетной. Север лишил Италию привилегированного положения в государстве, как бы уравнял в правах центр и провинцию.

Негативная чехарда на троне после Севера во многом ослабила животворный системный эффект нововведений. При Александре Севере углубляется финансовый, при Максимине — гражданский, при Галиене — политический кризис, — идет порочное полномочное и территориальное дробление власти.

Диоклетиан — решительно выступил против сепаратизма провинций и народных движений, ужесточая режим, разделил власть с Максимианом. Власть стала карательной в отношении как этносов, так и населения в целом. Усиление государственной, административной, военной власти достигалось повышением оперативности управления. Страна делилась на четыре части, подчиненные автономным соправителям. Военная и гражданская власть разделялись. При Диоклетиане империя окончательно становится синонимом единоличной монархической власти. Старый «принцепс» сменяется новым «dominus» — господарским титулом и порядком правления. Открывается эпоха «домината» — юридически оформленного монархического царства без пережитков республики. Император надевает корону, заводит пышный двор, внедряется подобострастный церемониал с падением ниц, сенат вытесняется консисторией. Римская империя обретает черты монархии восточного типа. У Диоклетиана «империя» получает свое классическое идейное завершение. В истоках, как отмечалось, «империя» совпадает с «государственно-полномочной властью». По ходу дела, однако, с персонификацией «государственного» «этатизм» подменяется «монархизмом». Наглядное подтверждение тому — показательный ряд форм правления в Риме: принципиат Августа (государственно-террористический режим) — либерально-республиканская монархия Антонинов — военно-бюрократическая организация Северов — восточная деспотия Диоклетиана.

Константин — перенес столицу в Византий (впоследствии Константинополь), образованием второго Рима (первый навсегда утратил значение как столицы мира) фактически легализовал административно-государственный раскол империи, Миланским эдиктом ввел свободу вероисповедания христианства (бывшей антигосударственной религии), завершил управленческую реформу Диоклетиана, создал бюрократическую иерархию титулов (кстати, заимствованную Россией), а с ней питательную среду административного произвола (коррупция, казнокрадство, лихоимство, доносительство).

В период правления преемников Константина — Константина, Константа, Констанция и двух племянников — усиливается удельность, ослабляется централизм, увеличивается напор варваров по контурам государства, развязываются локальные войны.

Юлиан — порвал с христианством, восстановил в правах язычество, правда, мгновенно пришедшее в упадок, продолжил неудачную военную кампанию на Ближнем Востоке. Правление Юлиана положило однозначный конец как язычеству (невзирая на его возрождение, а скорее благодаря ему), так и военной мощи Рима. Рим обрел свободу от варварских культов, но попал в зависимость от варваров для ведения внешних и междоусобных войн.

Иовиан — сдал Персии часть Месопотамии, обнаружил неспособность в противостоянии натиску германцев, славян, сарматов, мавров на империю.

Валентиниан — вновь разделил империю, назначив августом Востока брата Валента. В диумвират братьев достигает пика бюрократизация власти (и связанные с ней чиновные злоупотребления, вымогательства); в результате массового недовольства населения приходит в движение провинция (волнения в Британии, Галлии, Африке, Фракии, на Дунае, Малой Азии); продолжается развал армии (процветает дезертирство); углубляется внутренний раскол народа, низы которого (рабы, колоны, ремесленники, крестьяне, куриалы) лишаются элементарных условий существования.

Феодосий — в последний раз объединил империю, сплотил Западную и Восточную части на некоторый срок за счет унификации и унитаризации идеологии: запрещены ереси, покончено с язычеством, укреплена государственная конфессия — христианство.

После смерти Феодосия держава окончательно поделена на Западную (Гонорий I) и Восточную (Аркадий) половины. Нашествие варваров (вестготов, гуннов) стерло с лика Земли Западную Римскую империю в 476 г.; Восточная Римская империя прекратила существование в 1453 г. вследствие взятия Константинополя турками.

Каковы причины падения «вечного города» и олицетворяемой им государственной мощи? Близлежащий ответ: причина краха империи — «великое переселение народов», нашествие варваров (гунны, вандалы, остготы) — по-школьному правилен, но неприемлем. Формально верные, скорые, быстро находимые ответы — не наилучшие. Основание державной деградации Рима в нем самом, в его внутренней сущностной неспособности продолжать реализовывать свое полномочно-государственное назначение. Сбой дало целое; подточилось тотальное; ничтожный дрянной, но собственный паразит пожрал колосса, вследствие чего гигант был низложен пигмеем.

«Цивилизация, эксплуатирующая, но не восстанавливающая, не может иметь иного результата, кроме ускорения конца»11, — замечает Федоров. Открытая аллюзия модели в ее политико-государственных источниках — закат и падение Рима. Будучи мировой империей, Рим эксплуатировал, но не восстанавливал вверенный ему историей участок цивилизации. Он перестал быть культивирующим началом для подвластных, патронируемых им территорий, народов. Тем самым был обречен. Катящееся под гору инертное его существование после правления Диоклетиана походило на затянувшуюся агонию измученного болезнью, утратившего вкус к бытию, выдохшегося человека. Личная бесталанность, бесцветность, бездарность многих и многих августов от Константина исключительно до Ромула включительно, помноженная на ослабляющую потенцию центральной власти нескончаемую возню у трона, междоусобицы, лишь приближала трагическую развязку. Рим пал от имперской неполноценности отвечать чаяниям подданных, реагировать на вызовы беспокойного времени. Анамнез империи включает такие стадии углубления державного запустения и упадка:

1. Рим не справился с выполнением общецивилизаторских функций в отношении окраин. Цивилизация противостоит варварству жизневоспроизводственным отрывом — более высоким уровнем культурных, индустриальных, гражданских, земледельческих технологий. «Империя» в наиболее широком смысле, подчеркивает Бицилли, есть отношение властвования — подчинения, отношение господствующего народа и подвластных12. Подобное отношение реализуется через кратократическое потестарное начало, государственную опеку, силовое давление. Империя в начале своей повышательной фазы наращивает территориальную громаду, расширяя масштабы исключительно применением грубой силы. Далее, однако, о себе заявляет логика гарантийного воспроизводственного процесса. Завоевать территорию, народ можно, держать их в подчинении одной силой продолжительное время достаточно трудно. Трудно по причине затратности — рано ли, поздно ли, силы тают; воевать с народом на его территории невозможно. Для удержания завоеваний в отношении покоренных окраин требуется программа приемлемого (по крайней мере достаточного для срыва немедленного выступления) существования. Если выработать ее удается, империя, пребывая в повышательной фазе, самостабилизируется. В противном случае внутренние антагонизмы обостряются, освободительная борьба нарастает, удерживать целое в исходном порядке становится все затруднительнее, империя входит в понижательную фазу развития, характеризующуюся державным деградансом вплоть до распада и краха. В отношении первого Рим преуспел. С державной (аннексионистской) миссией он справился. Последнее, находя точное отражение в общественном сознании, обрело изящную форму поэтического наставления:

Ты же, о римлянин, помни — державно народами править,

В том твои будут искусства…13

Властное отношение «центр-гегемон — покоренная периферия» установилось. Но поддерживалось оно исключительно силой. В отношении второго, следовательно, Рим провалился. Империя не выполнила культуротворческой, устроительной миссии, функции цивилизаторского обихоживания. Применительно к покоренной провинции следует проводить линию либо ассимиляции, либо аккультурации. Ассимилировать столь представительные демографические массивы беспрестанно воюющий Рим технически не мог. Но и развернуть оперативную аккультурацию не мог также. Пространство империи удерживалось Римом твердой рукой — опорой на контингенты и чиновную иерархию. Абсолютно ничем не сдерживаемое насилие плюс жесткая бюрократическая вертикаль, транслирующая на окраины командные директивы (импульсы-империумы), — слишком ущербная технология для удержания в целом дискордантных частей. Провинция, превращенная в откровенный объект грабежа, заявила свой интерес через тотальную освободительную борьбу, непосредственное восстание. Когда выступает территория, исстрадавшийся, униженный, обездоленный, измученный народ, в действие приводятся сокровенные эпические святыни, мобилизующие коллективную волю, высокий порыв под стягами «свободы», «независимости», «избавления», — такую территорию, такой народ можно уничтожить, но не победить, что полностью обессмысливает пролонгацию империи как завоевательный институт, форму агрессивной силовой государственности.

2. Рим не выполнил прямых обязательств в отношении собственного народа. Препятствием тому выступали бюрократизация и милитаризация. Падение производительности труда (следствие отвлечения населения на военные кампании), срыв налоговой политики (следствие обеднения населения), натурализация хозяйства (следствие обезденежья трудящихся) перманентно превращали государство в диктатуру, не развивающую производство, а сдерживающую его дальнейший развал. Власть императоров казалась неограниченной, но ею все труднее и труднее было распорядиться (о чем сетовал Юлиан-отступник). Страна, государство становились военно-бюрократической машиной, утрачивающей поддержку в народе. Ужесточение репрессивной тактики империи в отношении аборигенов требовало увеличения затрат на ее обеспечение. Но разоренная провинция и разоряющиеся собственные производители оказывались банкротами. Пополнение бюджета вызывало нажим, в результате лишь росло недовольство граждан. Бюрократизация и милитаризация усиливали недовольство народа, рост недовольства народа усиливал бюрократизацию и милитаризацию. Порочный круг замыкался. Разрыв круга мог связываться с ослаблением бюрократизма и милитаризма, допущением производительной инициативы. Ничего подобного, однако, не предусматривалось. Бюрократия, срастаясь со двором (высшей властью), росла, приобретала уродливые, если не патологические формы (количество кормлений, раздач, пожалований было безучетным; число одних брадобреев при дворе достигало 1000). Милитаризм прогрессировал, — следствие нейтрализации развертывающегося национально-освободительного (аборигенного) движения. Производительная инициатива гасилась командным центральным администрированием (вспомнить диоклетиановский эдикт «De pretiis rerum venalium», едва ли не первую попытку в истории регулирования цен на товары и услуги сверху, вызвавшую взрыв недовольства). Следовательно, выхода для нормализации жизни (при недееспособности центральной власти) у граждан империи, кроме как выступать против нее, блокируясь с инородцами, попросту не было. Безысходность же сильнейший, практически не демпфируемый мобилизующий фактор социального сопротивления.

3. Рим не решил проблемы регламента власти. Это касается прежде всего двух моментов: отправления и передачи властных функций. Отправление власти во многом опиралось не на легитимный правоустановленный порядок, а на импульсивную импровизацию первых лиц. Правление уподобливалось лицедейству, держава театральной сцене, где коронованные особы не столько выполняли обязанности облеченных доверием народа государственных мужей, сколько играли. Притом скорее для себя, нежели для истории. Не случайно Октавиан Август на смертном одре просил проводить его, как актера, аплодисментами. Неспроста Нерон перед смертью, как видавший виды постановщик, в отношении себя самого посетовал: «какой актер погибает». Игра без порядка, правил сказалась и в гиперболизированной роли дворцовой гвардии (преторианцев), учинявшей тривиальный самосуд в отношении императоров (трагедии Тиберия, Калигулы, Пертинакса), устраивавшей торги на императорский трон (индукция войны легатов). Аналогичное справедливо и касательно вопроса передачи власти. Самый опасный, тревожный момент государственности — послевластие, обостряющее борьбу за трон. Державу Александра Македонского разорила война диадохов. Кризис государства Селевкидов после смерти Антиоха IV целиком и полностью вызван династической враждой (с участием членов царской семьи, временщиков, узурпаторов); по выделении Вавилонии, Персии, Мидии царства не стало. Для предотвращения паралича деятельности аппарата государственности смена власти должна протекать в четко очерченном легитимном, правовом поле. Никаких актов, процедур, задающих канву, контур подобного поля, империя не имела. Довольно сказать, что вдова Севера Юлия Домна санкционировала братоубийство. Под водительством матери сын Бассиан убивает брата (другого сына Гета). В какие тенета жизни не заведет алчность, граничащий с умопомрачением разгул тщеславия!

Периодические ослабления центральной власти, неоперативность, неэффективность политического и хозяйственного дирижизма, по ситуации, шли на руку то местным земельным магнатам, то аборигенной знати, разыгрывающим карту независимости. История Рима превращалась в историю войны на три фронта — с народом, отечественной аристократией, аборигенами. Вести такого рода вой­ну сколько-нибудь длительный срок немыслимо. Правительство Рима не устраивало периферийных собственников, добивающихся удельной самостоятельности. Падение производства влекло невозможность, выплачивая дань аборигенам, развертывать для них цивилизационные программы. Зависимость от варваров (трудовые ресурсы, армейские контингенты) детерминировала расширение властного корпуса их ставленниками (этнизация власти). Державно центр изолировался; претворялся троякий тип отложений — сегментировался народ; в сальтусах фрагментировались магнаты; регионализировались окраины. Политико-экономической феодализации страны центральное правительство противопоставить что-либо оказывалось неспособным. Пошел катастрофический разрыв государственной ткани — по пространству некогда плотно сбитой, сплоченной структуры, как круги по воде, распространялась рябь выпадений из империи. Находящие поддержку у местных компрадоров стали возникать провалы, черные дыры в облике отчуждаемых от целого территорий — варварских королевств. Таковы тулузское королевство вестготов, просуществовавшее почти столетие (419–507 гг.), столь же устойчивое африканское королевство вандалов (439–534 гг.), наконец, бургундское королевство.

4. Рим не сплотил население в народ посредством сильной национальной идеи, консолидационной ценностной платформы, духовной самоидентичности.

«Власть, — подмечает Денкен, — как раз определяется как сила, способная мобилизовать власть символов, чтобы превращать их в символы власти»14. Добиться такого римская власть не смогла.

Империя, натурально, работает по принципу органического плавильного котла, переваривающего специфичность этносов, страт, интересов. Центробежности полиэтничности, поликультурности, поликонфессиональности способна противостоять глубокая единительная державная идеология, унитаристское символическое сознание. Оно-то не выработалось, не откристаллизовалось. Чисто пропагандистские инициативы в этом направлении развивал Октавиан Август, апеллируя к традициям равноправного гражданства: он козырял, что превосходил всех своим авторитетом, власти же у него, дескать, не более, чем у тех, кто был его коллегами по магистратуре (из торжественной надписи, найденной в древнем Анкире). Реверанс в сторону традиций позволял: а) не возмущать римлян против центральной власти; б) поддерживать исходно высокое реноме Рима в борьбе с провинциями, территориями, народами; в) выделять римлян из населения империи. Механизм консолидации «своих» против «чужих» не сработал. К административным нововведениям прибегал Север, пытавшийся уравновесить в статусах провинции, лишая центральные области (Италия) привилегий в государстве. Здравый почин Севера блокировался совершенно объективным препятствием: в имущественно, сословно, этнически дифференцированном государстве нельзя выработать стереотипа единого гражданства. Из гражданства исключались рабы и аборигены Африки, Галлии, Испании, Британии, Малой Азии, Ближнего Востока (за исключением местных элит). Права населения, полномочия анклавов были не равны, что позволяло проводить сугубо имперскую политику «разделяй и властвуй». Духовную реформу пытался вести Константин, внедрявший-таки идею единой коллективной судьбы посредством огосударствления христианства. Порыв его во многом нейтрализован реставрацией язычества Юлианом-отступником, равно как вызванным упадком самоценности жизни состоянием смятения умов, повлекшим идеологические шатания, брожения, достигавшие опасной черты фронтальной эрозии духа (сектантство, еретические движения — арианство, донатизм, затем — несторианство, монофизитство). Как бы там ни было, но на доктринальном уровне Рим не представил архетипа общей, коллективной судьбы. Ему нечем было сплотить народ, мобилизовать его на державотворчество в противовес и вопреки центробежным, разъедающим стремлениям агонистов и циркумцеллионов, узурпаторов и копрадоров, магнатов и олигархов, плебса и аборигенов. При несложившемся собственном народе Рим погубили разрушающие принцип действия державного плавильного котла космополиты — аллохтоны, — не приобщенные к высотам «Государства», лишенные «Родины» внутренние варвары.

Государственные поползновения этноса с тенденцией выделиться из «государства-нации» всегда опасны, чреваты межнациональной борьбой, если не сказать бойней, представляют угрозу и для целого («большого» «государственного народа»), и для части («малого» «народа-сепаратиста»).

Этнос — натуралистическая общность; нация — общность социально-политическая (можно быть евреем и американцем, славянином и французом). Нация как образование историческое есть групповая целостность с признаками политического, территориального, хозяйственного, языкового, культурного единства. Верно, нация замыкается на некую этническую определенность, но «этническое» — не сущнообразующий атрибут нации. Таковым выступает «державность» — политико-государственная организация осваивающего данную территорию народа, которая позволяет охранять, сохранять, поддерживать имеющийся во владении народа исторически закрепленный за ним фрагмент земной поверхности. Подразумевая радикальность черты «государственность» для нации (равно как «культуры», «языка» — для национальности), возможно понимать «нацию» как совокупность граждан державы на базе конституированного отношения согражданства. Такое понимание отсекает ненужные, нередко опасные этнические модуляции и шлейфы, осложняющие кооперацию не однородных, но нужных друг другу людей на конкретной государственной территории.

С позиций хроногеометрических рассмотрений «этнос» (национальность) стремится стать нацией (добиться державной организации) при достижении этнической чистоты в некотором антропогеоценозе. Лучшим и естественно благотворным влиянием на ситуацию являет, конечно, ресурс не жестких (принудительное переселение, ассимиляция, резервация), а мягких технологий, активизирующих возможности плавильного котла. Этнической концентрации с тенденцией сепаратизации противостоит цивилизация (монополией на которую в стране обладает государство) — конкретно такие ее модусы, как урбанизация, интенсивная коммуникация, институты образования (школа в широком смысле), армии. Обобщая, можно утверждать: данные модусы дробят племенное, перемалывают этнически-народное; созидая оторванную от местной привязки цивилизованно обработанную массу, они делают аборигенов конформными с многонациональной культурой по параметру адаптированности к общежитию. При желании снизить порог межэтнического противостояния требуется не вводить вой­ска, а усиливать культуротворческую программу — развивать города, строить дороги, образовывать, совершенствовать обстановку в армии. Рычаг цивилизации — рычаг «Вавилона», выполняющего (при редукции иных модусов) генетически первородную «космополитическую» (антиэтнодиктаторскую) функцию. (Племенному аборигенному сельскому варварству исходно противостояла городская «космополитическая» цивилизация — не единая община, а смешение племен и народов с разнообразием языков, наречий, обычаев, религий; разобщенность, неотрывное от нее преобладание материального, экономического интереса над интересом общим. Город даже в зачаточной его форме в принципе не управляется на основе обычая, традиции. Он по самой своей сути требует иных форм организации, управления, каковыми оказываются положительный закон, публичная власть, замещающая авторитет старейшин)15.

5. ИДЕАЛ ГОСУДАРСТВА

Правильно организованная сильная имперская власть обеспечивает идеал государства. Идеал как совершенное состояние, высшая, конечная цель устремлений, объект вожделения применительно к государству выступает моделью безупречной самоценной организации, все компоненты которой, сбалансированные с самими собой, пребывают в безусловно гармоническом, согласованно-слаженном, стройно-унисонном единстве. Идеал государства — категория сочетательная, формирующаяся на встречном движении представлений об а) условиях процветания каждого члена государственной триады — народа (нация, этнос, общество, личность) — власти (институты) — территории (страна); б) предпосылок их резонансности. Прекрасное обезнадеживает. В обход хилиазмов идеал государства не отрывается в эмпиреи от эмпирии; не воспламеняя воображение, он сохраняет значимость для здравого смысла.

Вид и суть, форма и содержание, обличие и душа государственности, говоря по-гегелевски, имеющей силу в себе и для себя и стремящейся к верховной идее, определяются не мистическими особыми духовными «тенденциями, порождаемыми их собственной природой» (Ранке), а опытом установления балансов народа, власти, территории. Вникнем в характер этих балансов.

Баланс народа. При всех превратностях судьбы, перипетиях существования народ должен жить, а не прозябать. Возможность достойной, гарантийной народной жизни кроется не столько в стечении внешних обстоятельств (хотя и это немаловажно, учитывая тот же международный аспект), сколько в роли внутренних причин. Порука державному счастью народа — единосущно народ. Оттого во многом верна максима: народ живет такой жизнью, какую заслуживает. Степень совершенства народной жизни напрямую зависит от меры ее устроенности на более дробных таксономических уровнях — недисквалифицируемых, неотодвигаемых в закулисы или даже полутень плоскостях нации, этноса, общества, личности.

Плоскость «нация». Нация — державоорганизованный народ, сложившийся в данном антропогеоценозе на базе единства исторической судьбы, налаживания отправления жизнепроизводительных циклов. Диахронически «нация», как правило, имеет привязку к «этносу», подразумевая для человеческих общностей значимость тождественности происхождения, языка, культуры, создающих условия свободного обмена деятельностью. Синхронически «нация» может не иметь очевидного этнического измерения — что такое, скажем, американцы, люксембуржцы как тип этноса? То же — применительно к русским, о которых говорят «поскреби русского, увидишь татарина», и россиянам, сложившимся вследствие слияния славянских, финно-угорских, тюрских, балтских, романских, кавказских, монгольских, иранских, палеоазиатских и др. этнических групп.

Нация как естественно-историческая общность функционирует по принципу анаболитической конструкции, ассимилирующей лишь родственные ей виды вещественности: жизнь, бьющаяся в каждой нации, бьется в ней по особому типу16. Отношение «свойности» устанавливается контекстуально-оперативными, ситуационными коллективными представлениями, стереотипами «МЫ – ОНИ», но в подспудьи апеллирует к базовому этосу — глубинным ценностным архетипам конфессиональной, символической, традиционной, поведенческой, региональной природы. Если «этнос» — материальная субстанция, то архетипический «этос» — идеальная субстанция нации, являющей в этом смысле психофизическое единство материи и духа. Институциональной, властно-правовой манифестацией этого единства выступает государство — державная форма полномочного представительства нации. Нации без государства нет; государство дает способ подлежащего консолидации субстрата с образованием союза солидарности, «члены которого отвечают друг за друга и за целостность»17. Баланс нации, следовательно, произведен от крепости национального государства, политического господства, властно–правового порядка, ассистирующего и сальдирующего тенденции жизнеобеспечения. Качество итоговой суммы (актива или пассива) и фиксирует расцвет либо запустение национально-народной жизни (налаженность или разлаженность хозяйства, коммуникаций, социализации, образования, культуры, самосознания).

Плоскость «этнос». Центральный признак нации, главенствующий над всеми, — державность, задающая водораздел политических и натуралистических общностей. Не бывает государствонеоформленных наций и бывают нации полиэтнические. По адресу последних порой допускается квалификация «нежизнеспособный монстр» (Манчини), на контрасте отдающая предпочтение моноэтническому государственному образованию. Идея гомоморфии связи «государство-этнос», говоря строго, надумана, опровергается контрпримером двух Германий, Корей, Китаев, Вьетнамов, Йеменов и т. п. Может быть один этнос и более одного национального государства с атрибутивным ему ценностным идентитетом. К примеру, в 1990 г. 26% граждан бывшей ГДР ощущали себя скорее восточными немцами нежели немцами вообще. В 1991 г. этот показатель достиг 51%, а в 1992 г. — 54%18. Другой разговор, что ярлык, выданный доктринально, восстанавливается как реальность при державном притязании входящего в нацию этноса на самостоятельную государственную организацию (политическая автономизация, сепаратизация). Проект «государства-этноса», выделяющегося из «государства-нации», по определению конфликтен, эгоистичен. Его практическое проведение связано с разрушением фундаментальных начал устроения социальности. Гиперболизуя право наций на самоопределение (выше отмечалась бессмысленность этой формулы, синкретизирующей концепты «государство», «население», «народ», «этнос»; «нация» при строгом подходе есть политически самоопределенный народ, располагающий институтом государства и соответственно ни в каком самоопределении не нуждающийся; применительно же к «этносу» необходимость «суверенитета народа» вообще не может быть рационально обоснована), автономизирующийся этнос, дезориентированный преследующей шкурный интерес этнической элитой, попирает иное международно признанное капитальное право — сохранение и поддержание территориальной (государственной) целостности. Кроме того, поскольку ситуация этнической чистоты на территории — вещь фактически несбыточная, в ходе автономизации представители национальных меньшинств, проживающие внутри суверенизирующегося этноса, всегда дискриминируются. Они либо выдавливаются из анклава, либо поражаются в гражданских правах, либо репрессируются бытовым шовинизмом. О праве национального самоопределения для аллохтонных национальных меньшинств при этом, само собой разумеется, забывается. Скажем больше: добивающийся государственной самостоятельности этнос ведет себя как агрессор в отношении исходной державной праформы, с которой он порывает. Та же Финляндия, в 1918 г. немецкими штыками подавившая революционное восстание и получившая автономию от России, предъявила ей территориальные претензии. Объектом домогательств выступали пространства, которые никогда финскими не были, — Печенга, Восточная Карелия, Петрозаводск, Петроград (сходным образом до недавнего времени поступала Эстония). В 1920 г. Ленин вынужден был уступить Печенгу, воссоединенную с Россией (СССР) в 1944 г.

Исходя из того, что субъектом-носителем государственности является нация-народ и ни в коем случае нация-этнос, нормальное, взвешенное государствосозидание требует деэтнификации государственного устройства (и устроения) и деполитизации национального вопроса. Человек в государстве — не ставленник этноса; не будучи заложником своей крови, человек в государстве — гражданин, подведенный под национально–универсальное отношение согражданства, которое гарантирует ему правообеспеченное равноучастие во всех социально-политических предприятиях, кампаниях в качестве репрезентанта народного государства.

Учитывая сказанное, баланс этноса крепится на отказе от подрыва государства-нации объективацией государства-этноса. Сверхцель этноса не эскалация саморазрушительного противоборства с государствообразующим «титульным» этносом, а самосохранение в мирном с ним сожительстве. Последнее, очевидно достигается не инициацией этнократий, а развитием института национально-культурной автономии (НКА). Для пролонгации самоценного бытия, выживания, самовоспроизводства, сбережения, передачи наследства, ценностной самоидентификации необходимы условия поддержания, прогресса собственной культуры. Нет культуры — нет этноса. Поддерживать культуру, а через нее этнос, позволяет механизм НКА, который, как и всякий ресурсный источник духовности, овеществляет триединство свободы (плодоношение), культуры (умножение), традиции (закрепление); он приобщает к родному языку, обычаям, религии, особенностям быта. Этого вполне достаточно для самоидентификации, воспроизводства, выживания. Отсюда вытекает, что в государстве-нации (народном, а не этническом государстве, зиждущемся на волеизъявлении граждан, а не этносов) этнос не вправе требовать политического самоопределения и в полном и законном праве требовать культурного самоопределения (ср.: 20 миллионам курдов в современной Турции не разрешается пользоваться родным языком и разрешается им пользоваться курдам-беженцам в Швеции, Финляндии). Лишь в этом случае достигается искомая реципрокность многонационального (полиэтнического) существования.

Плоскость «общество». Сила ума в количестве вариантов. Но ни­ка­кой силы ума не хватает, дабы обозреть контексты словоупотребления понятия «общество» в его соотнесении с понятием «государство». Обилие коннотаций захлестывает; их не удается ни предвидеть, ни локализовать. Пробегая традиции а) противопоставления «общества» «природе» в дихотомии «цивилизация-варварство»; б) отождествления «общества» с «политическим сообществом», живущим по закону и справедливости; в) сближения «общества» с «частной» в противоположность «публичной» сфере, будем толковать «общество» как невовлеченное в орбиту «государства» многообразие человеческих проявлений.

При абстрактном подходе дело представляется так, что отвлечение от родовых связей атомизирует индивида в натуралистическом смысле — он перестает быть несамодостаточным элементом «естественной» популяции; отвлечение же от социальных связей атомизирует индивида в социологическом смысле — он перестает быть несамодостаточным элементом социально-политической популяции. На уровне развитой социальности в высотах идеализации возникает вторичная задача восстановления группового статуса индивида. В натуралистическом измерении это осуществляется институтом семьи; в социологическом измерении — институтом гражданского общества и государства.

И семья, и гражданское общество, и государство — мощные рычаги, механизмы социализации, каналы подключения лица к общественному целому. Проецируя на триаду «семья-общество-государство» триаду «единичное-особенное-всеобщее», позволительно утверждать: семья (опять-таки невзирая на государственное регулирование «семьи», — запреты на аборты, разводы, поощрение или препятствие многодетности и т. д.) — приватный (единичный); общество — приватно-универсальный (особенный); государство — универсальный (всеобщий) разряды интеракции. «Семья» располагает мягкой, «государство» — жесткой технологией включения индивида в групповой обмен деятельностью. «Семья» персонифицирует и партикуляризирует интересы; «государство» социологизирует и универсализирует их. И одно и другое в своем логически завершенном проявлении выступает как форма отчуждения. Автономизируя «часть», «семья» отчуждает от «целого». Автономизируя «целое», «государство» отчуждает от «части». «Семья» есть обуза для «должностного». «Государство» есть препятствие для «домашнего». «Семья» отделяет от «государства». «Государство» разлучает с «семьей». Конфликтогенность in re взаимодействия «части», «единичного», идущая от индивида и олицетворяемая «семьей», и «целого», «всеобщего», идущего от институтов и олицетворяемого государством», которая дестабилизирует социальную структуру, гасится опосредствующим участием общественной системы, амортизирующей отношения лица и организации, народа и власти, приватизации и национализации, малой (мягкой) и большой (жесткой) социальности.

Непосредственное сращение индивида («часть») с государством («целое») — вещь либо архаичная (полисная, вечевая культура вплоть до Парижской коммуны материализуется на узком плацдарме закрытого, и только в силу этого плотно сбитого, консолидированного общества), либо несбыточная. Народовластие, народоправство само по себе, как таковое, — утопия. Налаживание, отправление власти предполагает обособление аппарата, чиновного слоя, бюрократии, представляющей некую константу государственности. Небюрократическая государственность невозможна, — вероятно, поэтому закат бюрократии Маркс и Вебер связывали с закатом государственности. Ввиду того, что выступающая от имени народа бюрократия (властвующий слой) в угоду своим интересам способна искажать волю народа и более того — навязывать ему собственную волю, — между государством и народом (через бюрократию) может произойти столкновение. Вообще говоря, государства в нормальной, рассчитанной на естественное воспроизводство жизни должно быть минимум. Однако при переходе на форсаж, в случае принятия идеологии «не вижу в настоящем ничего, что нуждалось бы в завтра» («святые» Кромвеля, якобинцы, большевики), воплощается деспотическая программа «рационального» созидания бытия по доктринальным рецептам. В угоду лицу (бюрократическая автократия) или хунте (бюрократическая аристократия, олигархия) государство, нацеленное на развал народного строя, выказывает себя сплошной репрессалией. На деспотизм этакратии, всегда деформирующей существование, народ отвечает одним и испытанным средством — отчаянным восстанием. Поскольку эхо грозы, раздающееся при жизни, — скверный аккомпанемент всей «партии» бытования, чисто эмпирически нащупывается регламент предсказуемо-оптимального режима взаимоконтактов субъекта и объекта власти. Государство призвано обустраивать (не «упорядочивать») народ, народ призван не бунтовать против своего государства. Поставлять технологию отделения «овец» от «козлищ» в этом деле — составляет неизменную прерогативу «общества».

«Общество» — неформальная, свободная ассоциация граждан, единящихся по частным целям. «Государство» отражает позицию универсального «целого», «семья» — партикулярной «части». «Общество» концентрирует интересы граждански ответственных лиц, не по должности, не по нужде, а по призванию пекущихся об интересах как «целого», так и «части». Имея колоссальные полномочия, «государство» стяжает монополию на социальную инициативу. Дух государственных инициатив в идеале удовлетворяет праву (формальным канонам, социальным универсалиям, внемонопольным в принципе), отвечает национальным интересам, согласуется с народной волей. Третейским судьей, удовлетворяющим адекватность, доброкачественность починов государства, является правовой и народный суд.

Правовой — Верховный, Конституционный суд — орган внеадминистративной юстиции осуществляет не диффузный (суд обычной инстанции), а централизованный контроль правооправданности властедействий. Народный суд — независимая, свободная экспертиза масс — контролирует государство легитимацией его предприятий. Государство может многое, но не все. Оно — субъект силы и права, от которых выступает. Между тем сила и право далеко не исчерпывают реквизиты легитимации. Конкурирующие с силой и правом ресурсы легитимации сосредоточены в культуре, патронируются «обществом».

Разведение «государства» и «общества» — результат сильного, до известной меры искусственного аналитического приема. В стихии синкретичной социальности общество и государство неразделимы. Государство как институциональная социальность общественно. Общество как организованная, регламентируемая, нормосообразованная социальность государственно. Таков онтологический взгляд на тему. Прагматический взгляд навевает несколько иную картину. Вполне реальное обособление частичных интересов институциональной власти, могущих вступать в противоречие с интересами социального целого, оправдывает дистинкцию государства и общества. Интенция «государства» — обязательность целого, граждан. Интенция «общества» — самодеятельность «части», людей.

Осознавая искусственность противопоставления «человека» — «гражданину», «общества» — «государству», подчеркнем все же неоднонаправленность интенций данных образований. Способ оптимизации их взаимодействия коренится в культуре — истории, традиции, нравах, правилах народной жизни. Содержащиеся в недрах народного бытия ценностные устои в принципе ориентируют государство и общество на взаимоучет — синхронизацию и гармонизацию универсальных и партикулярных измерений существования. Переход от «принципа» к «прецеденту» достигается в створе императива: не надо записывать «рациональные» глупости в преобразовательные программы; надо иметь общественно полезные, ненасильственные версии добротной народной жизни. Баланс «общества» и заключается в отстаивании интересов народной жизни перед тоталитаризмом государства и эгоизмом семьи, этакратизмом целого и нарциссизмом части.

Плоскость «личность». Человек — элемент общества, государства; поскольку, оказавшись в «изолированном состоянии», он «не является существом самодовлеющим, то его отношение к государству такое же, как отношение любой части к своему целому. А тот, кто не способен вступить в общение или, считая себя существом самодовлеющим, не чувствует потребности ни в чем, уже не составляет элемента государства, становясь либо животным, либо божеством»19. Примат государства перед социализированным лицом сказывается в экстраординарные периоды общественного существования, несущие угрозу бытию целого. Логика выживания целого (нации, государства) подчиняет себе все. В такие моменты она превалирует, она — выше «права отдельного человека на его собственность и личность»20. В периоды ординарного, не нарушаемого внешними возмущениями существования личность приоритетна, располагает свободой следовать своему «собственному желанию во всех случаях, когда это не запрещает закон», не ощущая зависимости «от непостоянной, неопределенной, неизвестной самовластной воли другого человека»21.

Обособлению индивидуального «Я», свободного, независимого, разгосударствленного, способствовали столь заметные социальные превращения, как Реформация и легитимация правовой государственности. Ликвидировав сращение власти с церковью, обеспечив, с одной стороны, десакрализацию государства, а с другой — персонализацию веры, Реформация санкционировала движение в направлении ограничения компетенций государства по регулированию жизненного процесса. Непреходящее завоевание Реформации — эмансипация самодостаточного лица, действующего по личной свободе. Идеология правового государства укоренялась на строгом разведении субстанциальной и инструментальной версии государственного участия. Субстанциальная ориентация отличает Восток, заключается в сакрализации и авторитаризации верховной власти. Инструментальная ориентация сводится к релятивизации власти; институт власти поддерживается в зависимости от успешности выполнения должностных функций. В случае злоупотребления полномочиями, превышения компетенций, нарушения, искажения Закона, предательства дела народа последний наделяется правом выступления против государства (тиранической власти). Идеология правового государства и сцепленная с ней инструментальная версия государственности обогатила общественное сознание комплексом «государство — сфера обслуживания» народа, состоящего из правозащищенных, равнодостойных, исполненных самоуважения лиц. Социальный принцип свободы эмансипированных людей есть неотъемлемое достоинство цивильно продвинутых обществ и институтов. Какой бы привлекательной ни выглядела система, она должна быть отвергнута как несовершенная, уничтожена, преобразована, если она антиличностна. Гуманистическая справедливость устройства нарушается там, где свобода гражданина не соседствует со свободой сограждан. Социальная свобода универсальна. Она изначально привержена неприятию любых типов практики, благоприятствующих укреплению диктата.

Справляться с обстоятельствами трудно, их легче анализировать. Анализ показывает: относительной свободы (если, конечно, ее не отождествлять с вседозволенностью, произволом) — этой высшей экзистенциальной ценности — лицо достигает в правовом социуме с развитым в нем автономистским типом сознания. При государственном патернализме с питающим его гетерономистским сознанием власть, жестко опекая подданных, подчиняет их обмирщению «рационально» задаваемых идеалов, расцениваемых как «высшее для всех благо». Применение категориальной пары автономия (самостийная побудительность) — гетерономия (подчиненность внешним императивам), давно перекрывшей традиционные контексты ее употребления в кантианской философии, вполне оправданно: оно позволяет быстро построить отчетливую картину, получить точные характеристики явлений, более подробное определение которых требует и более сложного, развернутого анализа. Нерв проблемы — в пределах вопроса: в стремлении к счастью, действует ли человек (малая социальность) свободно или подчиняясь институционально-властной государственной (большая социальность) организации? Действительно: как проводим на практике идеал человеческого блага?

В свободном движении от «малой социальности» воплощается жизнь в ее обыденно-будничном, простонародном смысле: жизнь — естественный самотек, непреднамеренное течение самой жизни, непарадное, неприподнятое, неосвященное никакими «высокими» целями, «глобальными» предначертаниями, ценностями, приоритетами.

«Человек существо легкомысленное и неблаговидное, — иронизирует Достоевский, — и, может быть, подобно шахматному игроку, любит только один процесс достижения цели, а не саму цель. И кто знает… может быть, что вся-то цель на земле, к которой человечество стремится, только и заключается в одной… беспрерывности процесса достижения, иначе сказать в самой жизни, а не собственно в цели, которая, разумеется, должна быть не что иное, как дважды два четыре, то есть формула, а ведь дважды два четыре есть уже не жизнь… а начало смерти»22.

В принудительном движении от «большой социальности» воплощается дидактическая диктатура, социальный полицеизм. «Полицейское государство» есть «не только и даже не столько внешняя, сколько внутренняя реальность, — отмечает Флоровский. — Не столько строй, сколько стиль жизни… «Полицеизм» есть замысел построить и «регулярно сочинить» всю жизнь народа и страны, всю жизнь каждого отдельного обывателя ради его собственной и «ради общей пользы» или «общего блага». «Полицейский» пафос есть пафос учредительный и попечительный, и учредить предлагается не меньше, чем всеобщее благоденствие и благополучие, даже попросту «блаженство»23.

Апелляция к «рационально» задаваемому «благу» людей — химера, уязвимая с той стороны, что никто за человека не может решить, в чем его истинное благо. Подобная апелляция, следовательно, механизирует личность, она не учитывает, что нельзя формульно (доктринально) рассчитать, что такое «благоразумность». Осыпьте человека «всеми земными благами, утопите в счастье совсем с головой, так, чтобы только пузырьки вскакивали на поверхности счастья, как на воде, дайте ему такое экономическое довольство, чтоб ему совсем уж ничего больше не оставалось делать, кроме как спать, кушать пряники и хлопотать о непрекращении всемирной истории, — так он вам и тут, человек-то, и тут, из одной не

...