Глава первая. В которой все меняется или не волшебное утро в волшебном мире
Вероника Пуховка проснулась ни свет, ни заря. Она всегда просыпалась рано, ещё до того, как первые птицы начинали свои бесконечные споры о том, кому принадлежит самая высокая ветка старого вяза. В будильнике не было нужды, утро всегда начиналось с того, что она просыпалась рано-рано и полежав с открытыми глазами ровно три минуты собиралась с мыслями. Затем бесшумно спускала ноги с кровати, стараясь никого не разбудить.
Но в это утро всё пошло не так.
Сначала Вероника подумала, что за окном все ещё ночь. Сквозь занавески, те самые, что она собственноручно вышила ромашками прошлой весной, старательно выводя каждый лепесток, пробивался свет, но не золотистый и бодрый как обычно, а какой-то мутный, болезненно-бледный, похожий на разбавленное молоко.
Вероника села на кровати, потёрла глаза и выглянула в щель между занавесками.
Сад был серым.
Это было странно, потому что вчера вечером, когда она поливала грядки, всё цвело и переливалось: капуста отливала изумрудом, подсолнухи горели желтизной, а в глубине сада, там где старый плетень зарос диким виноградом, виднелся лоскут неба того самого оттенка, который Вероника про себя называла «персиковый уголок». Она придумала это название давно и с тех пор каждый день начинала с того что смотрела на этот лоскут, с утра бывавший особенно ярким, словно проверяя, не изменился ли мир.
Сегодня персикового уголка не было. Вместо него зияло серое, плоское, ничем не примечательное пятно, похожее на протёртую до дыр заплатку на любимых штанах.
— Не выспалась, — сказала себе Вероника громко, чтобы придать голосу твёрдости, — просто не выспалась. Или съела на ночь что-то не то. Хотя я вчера ничего не ела, кроме тыквенного супа и двух кусочков хлеба с маслом. Масло было свежим из молока Козы-которая-перестала-бодаться.
Она перечислила всё это вслух, потому что привыкла по утрам разговаривать сама с собой. В доме, где живёшь вместе с Хрумом, который никогда не просыпается раньше девяти, и Молли, которая спит до тех пор, пока не учует аромат завтрака, по утрам бывает очень одиноко.
Вероника спустила ноги с кровати, нащупала ступнями тапочки — шерстяные, связанные в виде утят на прошлое Рождество, она тщательно подбирала нитки, чтобы жёлтый цвет был похож на цыплячий пух и хотела было направиться на кухню, но замерла. Тапочки были тёплыми, мягкими и правильно сидели на ногах. Но они… не радовали. Это было трудно объяснить даже самой себе. Она смотрела на вышивку и видела просто нитки, просто узор, просто форму. Никакого внутреннего тепла, никакой улыбки, которую обычно вызывала у неё собственная рукодельная шалость.
— Это всё туман, — решила Вероника, — туман задерживается дольше обычного. Солнце скоро разгонит его и всё встанет на свои места.
Она прошлёпала по длинному коридору, ведущему на кухню, где стены были увешаны кастрюльными крышками вместо картин и толкнула дверь. Печь ещё была тёплая, Хрум, который спал в старой большой корзине, набитой старыми носками, перед сном обязательно подкладывал в печь кучу полешек, потому что тепло он любил больше чем мёд, хотя мёд он тоже любил безмерно.
Вероника поставила на плиту чайник с отбитым носиком, пока вода грелась, она достала из буфета банку с малиновым вареньем. Банка была стеклянная, с надписью «Лучшее» — Вероника всегда подписывала свои варенья, чтобы не путать малиновое с клубничным, хотя отличать их могла даже с закрытыми глаза
