Стихи — средство познания бытия
Взяв в руки избранное, читатель предполагает, что перед ним — однотомник произведений автора, основная задача которого — дать представление обо всех сторонах его творчества, познакомив с лучшими сочинениями. С «Избранным» Лазаря Соколовского эта схема не работает. Его цель — не самопрезентация и не знакомство читателей с обновленными версиями знакомых стихотворений. Тексты разных лет, отобранные самим автором и выстроенные по хронологии, образуют единое повествование, своего рода лирический (в отличие от пушкинского) роман в стихах.
Он начинается стихотворением «Апрель», заставляющим читателя оглянуться в прошлое, умершее, но еще такое близкое:
Я думал о смерти… Играя в сраженье,
апрель подготавливал переворот,
и поле, и лес погружались в скольженье —
то оттепель душ, то сердец гололед.
Завершает же сборник «Послесловие» с откровенным признанием:
Ну, вот и все, что вышло в этот раз:
любовь сквозь сон, пришедший на минуту.
Какой роман — пусть кратенький рассказ
сложился б, интересный хоть кому-то.
Дума о смерти обернулась воспоминаниями о любви — к женщине, земле, творчеству, высшим силам… Любви, в которой есть боль и нежность, потери и обретения. А еще — философскими размышлениями о смысле человеческой жизни, о сущности инобытия и невидимых нитях, связывающих тот и этот свет. Вместе они образуют повествование, в котором легко выделяется несколько переплетающихся линий, так что, говоря про «кратенький рассказ», автор явно лукавит.
Есть в этом «романе» еще одна принципиальная особенность — диалогичность, что вообще свойственно поэзии. Причем диалогичность Соколовского отличает двойственность, в ней кроется сначала диалог автора с самим собой, а затем уже с читателем, поскольку исходный посыл возникает изнутри и, только оформившись там окончательно, выплескивается наружу. Большинство произведений построено как явный или латентный разговор, цель которого — поиски ответа на щемящий вопрос:
Как быть, когда не быть невмоготу,
а обывать противоречит смыслу?
(«Все тот же вопрос»)
Лирический герой готов обсуждать его не только с современниками или творцами прошлых эпох, от Гомера до Чайковского, от Пастернака до Иосифа Бродского. Его собеседниками становятся и старый дуб, и времена года, и герои книг, и «дышащий космос»… И каждый — очередное «зеркало для героя», в котором отражается или, скорее, отображается еще одна грань его размышлений.
Вот ветер разгоняет утешительные штампы о том свете:
Это оттуда вам грезится мир голубой —
серый он, тусклый и так же похож на чужбину…
(«Весть или ветер оттуда»)
Вот старый дуб вновь обнадеживает героя:
Мне будто подан знак через кору
и синь, что льется сквозь густую крону:
бесследно не исчезнем…
(«У дуба над Онтарио»)
А вот он сам — «постаревший Гамлет», чья судьба сложилась наперекор классическому сюжету:
Ты опять на подмостках, и катится стих
в никуда: не позиции — страны меняем.
Перекроен сюжет — ты остался в живых,
не услышан никем и никем не читаем.
(«Постаревшему Гамлету»)
Порой лирический герой отступает в тень, как тот же Гамлет в «Мышеловке», доверяя собственные мысли послушным актерам. Так, поэма «Попытка вести (Евангелие от Иакова)» написана от имени апостола Иакова, сводного брата Христа. Однако ее содержание не соответствует реальному «Протоевангелию от Иакова» — одному из христианских текстов, в котором рассказывается о жизни девы Марии и рождении Иисуса. Создавая трогательный образ совершенного человека, Иаков у Соколовского стремится сберечь земные черты младшего брата, явно противоречащие канонической евангельской традиции. Вот фрагмент перед самыми роковыми событиями, где Христос в последний раз обращается к ученикам и Иаков приходит к выводу о сущности божественного и человеческого вообще:
«Напрасно вы ждете чего-то,
ни богом не быть, ни царем
дано мне…» Упрямо сквозь веки
слеза просочилась. «Страда
моя подошла». Человеком
таким, что уже никогда
не быть… Я влачусь безутешен —
почто не впитал с молоком:
бог всякий на страхе замешан —
свободно добро и легко,
как шло от него…
У самого Лазаря Соколовского отношения с «тем светом» очень непросты. С одной стороны, он признается:
О боге думал я не торопясь
почти всю жизнь от детства до предела,
что недалек…
(«Возможно, о самом-самом»)
С другой — традиционные религии отталкивают его буквализмом требований и грубостью обрядов, двуличием адептов, а главное — необходимостью отречься от личных попыток постижения высших сил. Но отказаться от этого он не в силах. Более того, в письме ко мне при посылке рукописи он проясняет свою позицию по этому вопросу:
«Если бы меня спросили, какова основная направленность того, что я пытаюсь выразить, я бы ответил: это не столько поиски какого-то неведомого и невидимого бога-судьи, сколько поиски почвы, т.е. того нравственного начала, на котором возможно противостояние все глубже укореняющемуся в нашем времени скептическому абсурду. Я не готов принять отсутствие позитивного, созидательного начала человеческого существования, поскольку не может быть, чтоб просто пустота — куда тогда идти, покуда живы? (Цитата из того же стихотворения.)»
Один из наиболее ярких этапов этого поиска воплотился в стихотворении «Дышащий космос», где, в том числе, автор закрепляет превосходство поэзии, по крайней мере, над земной властью:
…поэзия выше, поэзия над
временем и суетою царей и пророков,
«Песнею песней» прорвавшись в божественный слог,
что откликался судьбою ли, кармою, роком,
что умещалось, как выдох, в трехбуквие б-о-г…
Стихотворение заканчивается ёмкой формулой:
Жизни потенцию, что принимаем за Бога,
дышащий космос качал, и лилась благодать.
Но где гарантия, что в реальности дела обстоят именно так? Ее нет. Между тем, поэт чувствует, что ему необходимо
связь обрести
между ясным и непостижимым…
(«С ближнего неба»)
Без этого он не в состоянии подвести итог собственной жизни. Однако нащупать ее никак не удается, хотя временами герой чувствует:
Мы топчемся слепые, как котята,
и свет наивно делим пополам
на тот и этот… Видимо, глаза
отстали от космического слуха,
и даже уходя, не хватит духа
увидеть — мир един и в нас, и за…
(«Зимние псалмы. 7. Предполетный»)
В поисках решения этой проблемы Лазарь Соколовский обращается к опыту «гигантов прошлого» — деятелям мировой культуры. И здесь главное для него — не вдаваться в детали, а обозначить параллели между минувшим и настоящим. К примеру, всю жизнь он мечтал, но так и не смог познакомиться и сойтись с Иосифом Бродским. И вот в стихотворении «Невстреча» он накладывает собственную ситуацию на историю отношений двух великих китайских поэтов VIII века, Ду Фу и Ван Вэя.
Эпоха Тан… И здесь кругом война,
дворцовые подсечки, голытьба
беспамятная, детские игрушки
поэтов нанятых, жандармская гоньба,
а если и палят салютом пушки,
то не по нам, наследница — судьба
нам тоже не потрафила сойтись,
как двум китайским бардам.
Их история учит поэта стоицизму:
Нам, значит, выплывать по одному
с тобой, Иосиф, тоже невеселым
чрез Ванчуань, Неву ли к тем же селам.
Эпоха Тан — попытка хоть глаголом,
лучиной хрупкой чуть подвинуть тьму.
Размышляя о противостоянии власти и творческой свободы, в поэме «Иды марта» поэт сводит в «заочной переписке» знаменитого правителя Рима Гая Юлия Цезаря и его современника, не менее знаменитого поэта Гая Валерия Катулла. Название стихотворения отсылает к трагическому событию — убийству Цезаря. Поводом к покушению послужила не столько его реформа календаря, в ходе которой римлянам было предписано начинать Новый год не 15 марта, в день мартовских ид, а 1 января, сколько стремление к неограниченной власти. Катулл погиб раньше Цезаря, причем, возможно, не без его помощи. По воле автора, уже после смерти они продолжают спор о сущности бытия и, естественно, о роли лидера народа. В нем Цезарь олицетворяет просвещенную власть и трезвый расчет, конечно, не без учета собственных интересов. Однако Катулл как представитель богемы и неограниченной свободы убежден:
хаос вечен. И как ни главенствуй,
мудро в стойло загнав бытие —
сколь разумно твое совершенство,
столь беспечно сознанье мое.
При этом он готов согласиться, что при разности их деятельности, общая пропасть уготована всем. Однако если Цезарь стремится как будто разумными установлениями «на прощанье хоть славу спасти», то поэт утверждает, что «поэзия вырвется дальше». Признавая значение практических мероприятий властителя, но не принимая его небескорыстного тщеславия, в заключение он пишет ему:
Нет, не по лени
нас швырнуло, подобно ветрам,
к разным выходам. Мой современник,
извини, но руки не подам.
Сам же Лазарь Соколовский, видя односторонность обеих позиций, напоминает в финале:
ход истории неумолкаем,
иды марта — лишь малая часть
той всеобщей, что не замечаем
в суете за ничтожную власть,
или так… за случайную песню
в неизбывной тоске мировой.
Может, что-то от нас поднебесье
тоже ждет, как и мы от него?
С этим трудно не согласиться, однако ответа на поставленный вопрос автор не дает, он остается риторическим, однако в поэзии достаточно и того, что он хотя бы поставлен.
Стремясь воплотить в стихе неистребимую жажду познания смысла жизни, в «Шепоте прибоя» поэт обращается к образам двух Улиссов, героев эпосов Гомера и Джойса. При этом если у первого он, хотя и далекий от привычного античного прямолинейного воина-громилы, а хитроумный и где-то даже идущий на авантюры советчик вождей похода, то у второго, умудренный опытом, значительно сложнее. Его Блум, как и гетевский Фауст, неутомимый странник, хотя более созерцателен, чем активен. Он так же двойствен и так же непредсказуем в своем движении к истине. Подчеркивая эту двойственность, автор, обращаясь к известному литературному персонажу, пытается прояснить свою позицию в вечном вопросе: что есть истина и каким путем можно к ней хотя бы приблизиться:
Ты ускользаешь, ты размыт, как тот,
что с памятью твоей, пусть римской, бродит
ирландскою столицей. Хоровод
ночных скитаний внятен по природе
и нам, без бунта мир давно б зачах,
хотя потери даже не считаем —
в руинах Троя, Греция в слезах,
но путь к искомой цели нескончаем,
соблазн неотвратим.
Этот соблазн преследует и самого автора, для которого в данном случае именно стихосложение стало одним из инструментов постижения мира. При этом ни обращение к наследию поэтов прошлого, ни античные сюжеты не оборачивается у него стилизацией. Язык автора современен, ритмика и строфика стихотворений разнообразны, а рифмы порой удивляют неожиданностью (впрочем, не брезгует он и так называемыми «бедными» рифмами). При этом Лазарь Соколовский не скрывает, что не только на творчество, но и на его мировосприятие сильное влияние оказала поэзия Иосифа Бродского. Аллюзии на его произведения рассыпаны по всему сборнику, регулярно встречается и характерный прием переноса строки на середине фразы. Однако образы Лазаря Соколовского гораздо крепче связаны с конкретной земной ситуацией. Чтобы почувствовать это, достаточно сравнить «Похороны Бобо» Бродского с «Бобо мертва» Соколовского. У первого — фантасмагорическое прощание в призрачных декорациях Петербурга, у второго — детальный образ мертвой бабочки в покинутом доме. При этом обе картины становятся носителями сложных раздумий о сущности инобытия.
Бобо мертва, но шапки не долой.
Чем объяснить, что утешаться нечем.
Мы не приколем бабочку иглой
Адмиралтейства — только изувечим.
(Бродский «Похороны Бобо»)
Бобо мертва… Наверно, подцепил
ее ноябрь еще в начале битвы…
Я не был зиму, и когда открыл
дверь — сразу крылья, острые, как бритва,
стоящие торчком одно в одном,
лишь каплю набок, словно зек на зоне,
иль гейша в залежалом кимоно,
явились, сев на пыльный подоконник
в страстной четверг…
(Соколовский «Бобо мертва»)
Оба стиха написаны пятистопным ямбом, что подчеркивает их общность, однако при явном приоритете Бродского наш автор, словно опасаясь быть непонятым читателем, не просто констатирует факт гибели бабочки, а стремится как можно точнее зафиксировать прихотливое развитие рисуемого образа.
Размышляя о шаткости человеческой жизни вообще, уже в одном из первых стихотворений «Избранного» поэт запечатлел борьбу сомнений и мучительной притягательности творческих поисков:
Не время ли вовсе огарок задуть:
и близкие смылись, и лето сгорает —
иль с прежним отчаяньем рифмы тянуть,
ни славы, ни денег, по счастью, не зная…
Но творческой браги хоть горсть зачерпнув
от юности, катящейся бестолково,
в стихию стиха, как в родную страну,
которой обязан дыханьем и словом,
впадать бескорыстно и не напоказ,
чураясь придворного званья поэта.
Российский Парнас обойдется без нас,
светящихся тихим рассеянным светом.
(«Рассеянный свет»)
Еще ярче признание в стихотворении «Август»:
…Боже, как же сильна эта тяга,
что сравнима разве с нетрезвым ветром —
хоть бы искру выплеснуть на бумагу…
Он верит, что эта искра не уничтожит, а сохранит его раздумья. Именно этой верой пропитано стихотворение «Портрет на обороте», тоже, кстати, отсылающее к творчеству Иосифа Бродского:
Дело не венчается костром,
раз приходит «Избранное» чье-то
с запоздалой лестью по краям
чьих-то предисловий, присвоений,
где, как гений, светел и упрям,
холоден и трепетен, как гений…
Вброшен невзначай автопортрет
в створки лубяные, слюдяные
книг-икон, где распят и раздет,
языком повязанный с Рассеей,
что и по сей день страна-тюрьма,
чтоб не забывали эмигранты:
все как было — горе от ума,
и уж точно — горе от таланта.
Наперекор всем жизненным перипетиям, к сожалению, приводящим в данный исторический момент к явному снижению гуманитарных потребностей в развитии человеческого сообщества, Лазарь Соколовский надеется обрести своего читателя, чтобы передать ему свою влюбленность в поэзию, которая, как всякое искусство вообще, стремится направить движение мира к гармонии, свету и справедливости.
Екатерина Зотова,
журналист, кандидат филологических наук
