Цитаты из книги автора Моё разочарование в большевистской России
всякий раз, когда возникало какое-либо затруднение, тут же слышалось «расстрелять». Но это выражение, столь ужасное по своему значению, постепенно теряло своё воздействие на людей: человек ко всему привыкает.
Затем началась гонка по Петрограду. Материалов было очень мало, и добыть их было чрезвычайно трудно из-за невероятно централизованных большевистских методов. Так, чтобы получить фунт гвоздей, нужно было подать заявления примерно в десять или пятнадцать бюро; чтобы раздобыть постельное бельё или обычную посуду, уходили дни.
Проницательный азиат, этот Ленин. Он умеет играть на слабых сторонах людей с помощью лести, наград, медалей. Я ушла, убеждённая, что его подход к людям был сугубо утилитарным — ради той пользы, которую он мог из них извлечь для своей схемы. А его схема — была ли это Революция?
Луначарский очень заинтересовался.
— Да, это именно то, что нам здесь нужно, — воскликнул он. — Американская система образования!
Однажды я была в часовой мастерской, когда вошёл солдат. Он разговаривал с хозяином на идише и рассказал, что только что вернулся из Сибири с партией чая.
— Не возьмёт ли часовщик пятьдесят фунтов? — спросил он.
Чай в то время продавался по высокой цене — никто, кроме горстки привилегированных, не мог позволить себе такую роскошь. Конечно, часовщик согласился взять чай.
Когда солдат ушёл, я спросила владельца магазина, не считает ли он рискованным вести такое незаконное дело так открыто.
— Я случайно понимаю идиш, — сказала я ему. — Не боится ли он, что я донесу на него?
— Пустяки, — беззаботно ответил мужчина. — ЧК всё знает об этом — она получает свой процент и с солдата, и с меня.
Шатов настаивал, что всем революционным элементам необходимо работать с правительством большевиков. Конечно, коммунисты совершили много ошибок, но то, что они делали, было неизбежно: их вынудили к этому интервенция союзников и блокада.
моё внимание было приковано к женщинам в чёрном — их лица казались призрачными в жёлтом свете. Неужели это действительно монахини? Неужели Революция проникла даже за стены суеверий? Неужели Красный Рассвет ворвался в узкую жизнь этих аскетов? Всё это казалось странным и завораживающим.
Судьба отдельной личности не была моей главной заботой как революционерки. Я была бы удовлетворена, если бы русские рабочие и крестьяне в целом обрели существенные социальные улучшения в результате большевистского режима.
Моё окончательное решение высказаться продиктовано единственной целью — чтобы люди повсюду научились отличать большевиков от Русской революции.
Я сама — и, полагаю, большинство изучающих историю — гораздо живее ощутила и представила Великую Французскую революцию по письмам и дневникам современников, таких как мадам Ролан, Мирабо и других очевидцев, чем по трудам так называемых объективных историков.