Читать бесплатно онлайн книгу  Солнце нагорья

автор Каноко Окамото

Оглавление

Предисловие от составителя и переводчика

Имя Окамото Каноко (1889–1939) занимает особое место в японской литературе XX века. Писательница, поэтесса, буддийская мыслительница — её творчество словно мост между традиционной японской эстетикой и модернистскими поисками новой эпохи. Этот сборник представляет читателю многогранный талант Каноко, где каждая история — это не просто повествование, а глубокая медитация на вечные темы: природа любви, границы человеческого восприятия, поиск духовной истины. При чтении может сложится обманчивое впечатление, будто писала эти новеллы этакая «японская Тэффи». Это далеко не так.

Окамото Каноко писала в эпоху радикальных перемен, когда Япония стремительно модернизировалась, а традиционные ценности подвергались переосмыслению. Её проза впитала эту двойственность: с одной стороны — тонкое понимание буддийской философии (Каноко была преданной последовательницей школы дзёдо-синсю), с другой — смелые формальные эксперименты и психологическую глубину, сближающую её с западным модернизмом. Возьмём, например, её рассказ «Свет и тьма», историю брака слепого мужчины и зрячей женщины, где метафора слепоты становится поводом для исследования границ человеческого взаимопонимания.

Особый стиль Каноко — это сплав поэтичности и философской насыщенности. Её герои часто оказываются на границе миров: света и тьмы, сна и яви, жизни и смерти. Писательница мастерски использует буддийские мотивы не как дидактику, а как инструмент для раскрытия внутренних конфликтов. Например, в «Свете и тьме» слепота героя — не только физический недостаток, но и символ непостижимости чужой души, даже для самых близких людей.

Каноко также блестяще передаёт «моно-но аварэ» («печальное очарование вещей») — ключевую категорию японской эстетики. Её пейзажи не просто фон: шепот листьев, отблески света на воде, запах увядающих цветов становятся полноправными «персонажами», отражающими душевные состояния героев.

Этот сборник — возможность познакомиться с творчеством автора, которого сравнивают с Вирджинией Вульф за глубину психологического анализа и с Юкио Мисимой за напряжённый интерес к границам человеческого бытия. Для современного читателя проза Каноко звучит удивительно актуально: её вопросы о природе счастья, одиночества и духовного поиска остаются без ответов — а значит, требуют нового прочтения.

«Истина не в словах, а в том, что сквозит между ними» — эту фразу самой Окамото Каноко можно поставить эпиграфом ко всей её прозе. Пусть же ваше знакомство с этим сборником станет не просто чтением, но диалогом с автором, для которого литература была путём к просветлению.

P.S.

Пот

— Деньги вспотели! — сказала Урако, дочь домовладельца Каватти, и раскрыла ладонь перед Мацудзаки. В середине мягко округлого бугорка мясистой части руки, напоминающего холмы вокруг Рима, тускло поблескивала влажная монета в одну иену.

Урако с детства страдала слабоумием — последствием тяжелого менингита. В девятнадцать лет ее ум оставался на уровне шестилетнего ребенка. Но, возможно, потому что силы развития, предназначенные для мозга, устремились в тело, от природы заложенная в ней красота расцвела, словно налитая своей жизнью. Она была подобна пиону, к которому добавили пышность камелии. В округе ее прозвали «живой куклой Кавати».

Урако была единственной дочерью. Родители, жалея ее, баловали. Из упрямства, свойственного родителям слабоумного ребенка, они решили во что бы то ни стало найти ей в мужья самого способного юношу и приготовили для этого все условия. Дом Кавати был самым состоятельным в пригороде Токио, в местечке X.

Трое выпускников государственных университетов вызвались стать кандидатами в женихи. Но после встречи с Урако все они отказались. «Бумаги! Бумаги!» — могла кричать Урако, сидя в уборной с открытой дверью и требуя, чтобы будущий муж принес ей туалетную бумагу.

Мацудзаки не был кандидатом в женихи. Он приехал, услышав слухи, просто из любопытства посмотреть на девушку. Мацудзаки любил ловить рыбу аю, и под этим предлогом, с рекомендательным письмом от дяди-рыбака, он остановился у Каватти. Рядом с местечком X протекала река Сэгава, где водилась аю, и в сезон там было многолюдно. Мацудзаки, здоровый молодой человек, выпускник технического вуза, уже получил место на руднике в Тохоку, куда должен был отправиться осенью.

Родители, потеряв надежду найти зятя, старались хотя бы научить Урако простейшим бытовым навыкам, чтобы та могла обслуживать себя.

Незадолго до приезда Мацудзаки Урако начала тренироваться ходить за покупками в город одна — мать давала ей деньги.

Во дворе тяжело цвели глицинии. На клумбах вокруг альпийской горки тонкие соцветия наперстянки колыхались, как холодные языки пламени. В пруду карпы, охотясь на первых комаров, шумно плескались в теплой воде. Душный, знойный июньский вечер.

Мацудзаки, вернувшись с реки, разбирал снасти на веранде. В воздухе витал удушливый запах только что пойманной молодой аю. И тут появилась Урако.

— Деньги вспотели! — сказала она, возвращаясь.

— Господин Мацудзаки, можно купить на эти деньги сэмбэй?

Из-за этого сомнения она так и не дошла до лавки с солеными рисовыми крекерами, развернувшись на полпути.

Мацудзаки округлил глаза и посмотрел на лицо Урако. Высокий, с горбинкой нос. Щеки, округлые, точно выточенные, с ямочками по бокам. Полные, ярко-красные губы. И под дугами бровей — черные глаза, смотревшие в никуда, словно в тумане. Высокая прическа в стиле такасимада, кимоно из меланжевого шелка — и ни тени смущения. Мацудзаки опустил взгляд на ее ладонь. В округлом бугорке мясистой части руки, классическом и юном, как холмы Рима, монета уже почти просохла.

Мацудзаки невольно схватил Урако за запястье. Потом снова поднял глаза на ее лицо. В этот момент на его лице явственно отразилось волнение, будто изнутри разрывавшее кожу.

— Можно купить на эти деньги сэмбэй?

Лицо Мацудзаки выразило решимость. Он вздохнул и поцеловал прелестную ладонь Урако.

— Можно. Конечно можно. Давай я пойду с тобой. И отныне буду ходить с тобой за покупками всегда.

Этой осенью Мацудзаки женился на Урако и уехал с ней на рудник в Тохоку.

Эта история случилась в те времена, когда были в ходу крупные, добротные на вид серебряные монеты в одну иену.

1933

Мост

С самого детства я почему-то очень любила мосты. Перейти с одного берега на другой по искусственному сооружению — эта простая человеческая утилитарность, должно быть, будоражила моё детское любопытство. Но если бы дело было только в этом, мне хватило бы любой обуви, чтобы просто перейти по нему. Однако у меня был свой ритуал. На любом мосту я должна была ткнуть носок новых хиёри-гэта (деревянных сандалий для хорошей погоды) в доски, чтобы раздался звук «кон», а затем опустить пятку — «карари».

Кон… карари.

Если мне удавалось пройти от одного конца моста до другого, сохраняя этот ритм, я чувствовала глубочайшее удовлетворение и радостно подпрыгивала на месте. Мама говорила: «Это у неё такая причуда, лучше дайте ей делать, как она хочет. А то, если запретить, эта „зараза“ засядет внутри и сделает хуже» — и часто покупала мне новые хиёри-гэта. Обычно с красно-желтыми ремешками.

Хотя мама хорошо понимала детские причуды, она не замечала слёз, которые я неизменно проливала на мосту. Я шла от края и, достигнув середины, вдруг оглядывалась по сторонам. Внизу текла холодная вода. Впереди виднелся незнакомый город на другом берегу. А позади, далеко-далеко, оставался мой дом. Меня охватывало чувство одиночества и странной свободы, и слёзы текли сами собой. Над головой — высокое солнце. Возможно, я любила мосты именно за эти моменты, когда могла полностью раствориться в таком мире.

Однажды ранней весной, в ясный день, мне снова захотелось пройти по мосту, и я отправилась к ближайшему в городе. Он был недлинным, но свежепереложенные доски ещё хранили влажность невысохшего дерева и звенели особенно приятно. У въезда росла необычно большая ива, чьи почки уже начинали распускаться, серебрясь на ветру, словно острия копий.

В тот раз, закончив переход, я, как обычно, радостно подпрыгнула — и вдруг из-за дерева выскочил грязно одетый мужчина и схватил меня.

— Ах ты, малявка! Каждый день топаешь своими сандалиями — спасу нет! Ладно, я их у тебя заберу!

Он вырвал у меня гэта, и я убежала в слезах. Этот мужчина был хозяином кузницы у моста. Когда-то его семья была зажиточной, но при его отце они обеднели, и он винил в этом нашу семью. Вот и мстил мне, бедной девочке.

Мама, выслушав мои слёзные переживания, тут же послала слугу вернуть сандалии. Их принесли обратно. Но я затаила глубокую обиду. И больше не ходила по тому мосту.

С годами моя страсть к мостам понемногу угасла — сначала в юности, потом после замужества. Но когда решилась моя поездка в Европу, она неожиданно вспыхнула с новой силой. Возможно, мысль о мостах, по которым мне предстояло пройти за границей, снова разожгла её. А вместе с ней всплыла и та детская обида, будто привязанный к моим воспоминаниям груз. Мне стало страшно. Но, несмотря на это, я купила новые хиёри-гэта и тихонько положила их на дно чемодана. Красно-жёлные ремешки были уже неуместны — я выбрала чёрные с узором из алых крапин.

Осмотрев Венецию, я уезжала рано утром, пока ещё было темно. Со ступеней отеля, поросших мхом, я села в гондолу. Оставив слева силуэт острова Мурано, мы выплыли в Большой канал. Ночной город был ещё лишь тёмной массой, но фонари на сваях и отражения железных светильников на стенах обозначали путь по воде.

Вскоре над нами, будто корона, возник мост Риальто. Я попросила гондольера причалить к нему. Из сумки я достала те самые хиёри-гэта, которые не надела ни на Лондонский мост над Темзой, ни на парижский Пон-Нёф.

Мост был выгнут, почти как барабан. Поднявшись по каменным ступеням, я увидела по обеим сторонам лавки. За закрытыми старыми дверями угадывались магазинчики обуви и украшений. Днём, с берега, они казались пышными, как кареты XVII века, но вблизи оказались самыми обычными. Мне это понравилось.

На втором этаже второго от угла дома тусклый свет пробивался из окна — даже здесь, на мосту, чувствовались отголоски чьей-то жизни. Если бы не это, я могла бы забыть, что нахожусь не в переулке, а на мосту.

От восточного конца к западному, обратно — я набралась смелости и прошлась, звонко стуча гэта. Зимняя брусчатка, покрытая инеем, звенела под ними в венецианском воздухе.

Было ли это исполнением того детского желания? Или местью за ту обиду? Я получила удовлетворение — но не совсем то, которого ждала.

— Ах, как хорошо, что я дожила до дня, когда могу пройти по такому мосту…

Тень кошки мелькнула рядом и сжалась у окна одного из домов.

1933