Читать бесплатно онлайн книгу  Хейзел говорит «нет»

автор Джессика Баргер Гросс

Хейзел Блум, срочно пройдите к директору. Хейзел Блум.

Говорят — причем и учителя, и бабульки-попутчицы в пригородных автобусах, и Джоан Дидион [1], и мама Хейзел, — что все может измениться одномоментно. По опыту самой Хейзел (пока весьма ограниченному) — это неправда. Перемены — хоть личные, хоть общественные — всегда занимали целую вечность и не отличались масштабностью. Мы ползем по жизни, как гусеницы, пока нас не раздавит тяжелый ботинок патриархата и домашки. И лишь однажды утром, в Мэне, в первый день последнего учебного года в старшей школе Ривербурга, до Хейзел дошло, насколько же наивной она была. Конечно же, перемены могут случаться одномоментно. Просто с ней так не бывало. Пока что.

Хейзел Блум, срочно пройдите к директору. Хейзел Блум.

Хейзел вжалась в стул, гадая, не пронесет ли, если сделать вид, что это не ее имя повторяет громкоговоритель. Учеба в выпускном классе начиналась весьма несуразно. Вытерпеть унижение, которое испытывает ученик, когда его в первый же день учебы вызывают к директору на виду у всей школы, нормальному человеку не под силу.

Хейзел Блум.

Оставалось лишь нерешительно поднять руку.

— Это я, — сообщила она учителю статистики. — Я Хейзел.

— В таком случае иди.

Она схватила сумку с надписью «Книги — это магия», где лежала одна общая тетрадь, простой карандаш, черная ручка, ключ от дома, тампон и экземпляр последней книги Салли Руни [2], потом вышла из класса, прошла через медиацентр (больше похожий на тюремную библиотеку), через актовый зал с черными шлакоблочными стенами и осыпающимся потолком, покрытым, скорее всего, асбестом, мимо кабинетов разной степени обветшалости, и подошла к учительской, где заседала администрация. В Нью-Йорке Хейзел училась в государственных школах, так что привыкла и к облупившейся краске, и к прочим дефицитам. Правда, старшая школа Ривербурга была уровнем повыше. Прямо на стене красовался знак в виде огромной стрелки с надписью «Администрация», указывающей в направлении вестибюля. Хейзел завернула за угол.

Директор сидел за столом. Они уже были знакомы, хоть и не близко. В начале лета он по настоянию ее мамы провел им экскурсию по школе. Можно подумать, в городе имелась хоть какая-то альтернатива этому учебному заведению. Но родителям Хейзел, видимо, нужна была иллюзия выбора. Ощущение, что они как следует заботятся о дочери. А уже после этой встречи директор как-то раз заговорил с ней в городском бассейне.

Поскольку Хейзел не потрудилась найти себе подработку на лето, ее заставили по выходным водить Вульфа, младшего брата, в бассейн после того, как он возвращался домой из театрального лагеря, и следить, чтобы он не утонул — в буквальном смысле и в социальном. За июль и август Хейзел практически превратилась в элемент обстановки бассейна, подолгу сидя на бортике с глубокой стороны дорожек и опустив ноги в воду, как соломинки в стакан холодного лимонада. Временами она растягивалась в одном из пластиковых шезлонгов, расставленных на открытом солнцу газоне, или валялась на животе на потрепанном полотенце с изображением совы, читая все подряд из разномастного отдела художественной литературы местной библиотеки. Ей казалось, что это и дешевле, и эффективнее, чем если бы ее родители раскошелились на оплату летней программы подготовки к колледжу для подрастающих английских мажоров. Директор тоже был завсегдатаем в этом бассейне — Хейзел обратила внимание, что отцов с детьми сюда ходит не так уж много.

Когда они встречались под палящим полуденным солнцем, он обычно останавливался у бортика бассейна — или возле ее полотенца, или возле шезлонга — и спрашивал, что она читает, а потом — что уже прочитала, а потом — что еще намерена прочесть этим летом.

Однажды директор удивил Хейзел, явившись с романом Зэди Смит [3], которые она как-то между делом ему рекомендовала. Короче, у них образовался эдакий хлорированный книжный клуб.

 

Теперь же она стояла в проеме приоткрытой на сорок пять градусов двери. Директор махнул ей.

— Хейзел! Заходи! — сказал он. Выглядел он не так, как обычно в бассейне. Хейзел не могла сказать точно, кажется он в деловой одежде моложе или старше. Но точно — иначе.

Вышеупомянутый карандаш, который мама дала ей утром, был все еще острым, а желудок Хейзел — пустым. Она была хорошей ученицей: в прежней школе училась почти на отлично (ох уж эта математика), стандартизированный тест по грамматике и анализу текста сдала почти с наивысшим баллом (нехило, да?), так что оставалось только готовиться к поступлению в колледж. В Нью-Йорке Хейзел уже приходилось бывать в кабинете директора (потому что не надо огрызаться на особо склонного к садизму учителя геометрии). Но шел только третий урок. Хейзел прикинула, что такого она успела натворить за утро. Первым был урок испанского, потом правоведение, потом десятиминутная перемена. Она провела ее на улице, делая вид, что читает, а на самом деле — исподтишка разглядывая остальных учеников. Часы показывали 10:47. Она еще даже поболтать ни с кем не успела.

Директор, шатен с жесткими густыми волосами, был ровесником ее отца. Высокий. Белый. С волевым подбородком. В бассейн он приходил в мешковатых шортах и футболках из разного концертного мерча. Сейчас же на нем была голубая рубашка, пиджак цвета хаки и джинсы-трубы. Видимо, сам директор считал себя стильным чуваком, а-ля такой руководитель школьного драмтеатра, на которого трудно не запасть. Может, его и можно было посчитать привлекательным — с точки зрения мамы Хейзел, — но саму девушку как-то не тянуло к мужикам среднего возраста.

— Присаживайся. — Директор указал на два стула, стоящих напротив стола.

Хейзел уселась на краешек. Предполуденное солнце заливало окно. Она сегодня надела черно-белый сарафан в мелкую клетку, который мама откопала на блошином рынке в Бруклине, и красные биркенштоки. У нее отрастали волосы после стрижки пикси, так что она закалывала торчащие пряди невидимками и пыталась отпустить маллет или каскад, как у ее любимой актрисы девяностых Вайноны Райдер. В средней школе — то есть, в жизни — внешний вид все-таки имел значение. Но сейчас Хейзел чувствовала себя голой. Может, стоило надеть что-то более закрытое. Бермуды какие-нибудь, например.

— И как тебе первый день в школе? — спросил директор. — Нормально устроилась?

— Вроде бы да. Это же только начало.

— Я хотел узнать, как у тебя дела. Все же такие перемены.

И да, и нет, подумала Хейзел. Школа есть школа.

Она винила маму за этот переезд. Перебраться в Мэн было вроде как маминой идеей. Хотя ситуация в целом была несколько шире. Дело в том, что родители решили сменить место жительства в основном ради дочери. Ее отцу, профессору, предложили работу в колледже, причем к должности прилагались до смешного обширные, просто невероятные выплаты и льготы для членов преподавательских семей. И деньги эти могли в корне все изменить: Хейзел избежала бы необходимости учиться в большом государственном университете, теряясь в анфиладе лекционных залов, зато могла бы поступить в более бережный в академическом смысле колледж свободных искусств по своему выбору.

— Я так понимаю, ты к другому привыкла, — продолжил директор.

— Я всю жизнь ходила в государственную школу, — ответила Хейзел. — Мне все нравится. Я за социализм, — добавила она для полноты картины.

— Да ну? — отозвался он.

Она поклялась себе больше не говорить ничего провокационного.

xxx

Примерно в середине августа Хейзел поинтересовалась у директора, есть ли в школе свой литературный журнал. Он ответил, что нет, и вместе они решили, что стоит его учредить. Таким образом она могла бы: а) завести друзей-единомышленников (если таковые вообще имеются в Ривербурге); и б) обеспечить себе приличное реноме для колледжа. Пока бассейн не закрылся на каникулы, директор успел еще пару раз обсудить с Хейзел нюансы в отношении журнала, подлавливая ее то при заходе или выходе из воды, то когда она читала или откладывала книгу. Правда, она не была уверена, воплотится ли в жизнь хоть что-то из намеченного. Некоторые взрослые умеют только языком чесать.

Тем летом он разговаривал с ней так, будто в кои-то веки, на удивление, встретил подростка, интересующегося чем-то, кроме своего телефона. Как будто книги читают только гении. Теперь же, в официальных стенах его кабинета, Хейзел вдруг подумала, что в бассейне директор уделял ей, возможно, несколько больше внимания, чем стоило бы. Наверняка же дети в Мэне тоже читают книги.

Тут директор встал из-за стола, обошел его и уселся на столешницу.

— Можешь звать меня просто Ричард, если хочешь.

В бассейне она вообще никак его не называла.

А вот это уже было странновато. Или нет? Вне школы она обращалась ко взрослым по имени. К друзьям родителей, по крайней мере. А чем отличается директор Уайт? Может, в старшей школе Ривербурга все не настолько консервативно, как ей казалось.

Он сложил ладони и направился к двери. Аккуратно ее закрыл. Послышался металлический щелчок замка.

— Так вот, мы очень рады, что ты к нам попала. Нам повезло. Я смотрел твой табель. Хотя в этом и не было необходимости. Я и так все сразу по тебе понял. Особенно пока мы летом общались.

Хейзел скрестила ноги и сложила руки на груди.

— Тем более я видел, какие книги ты читаешь и какое мнение о них высказываешь. У тебя уровень студентки колледжа. Плюс ты же из Нью-Йорка. А это высокая планка. Я-то знаю. Я сам вырос на Лонг-Айленде.

— Спасибо? — промямлила Хейзел, немедленно устыдившись собственной вопросительной интонации. — Моя мама оттуда.

— Правда? Ты не говорила. Надо же, какое совпадение. Дай угадаю: с Северного берега?

— С Южного, — ответила Хейзел.

— И я тоже, — сказал директор. — Наших тут немного. Я имею в виду, выходцев из Нью-Йорка. На побережье хватает, а здесь — нет. Скажи мне вот что, Хейзел. Все хочу тебя спросить. Куда ты собираешься поступать?

Ну ладно, подумала Хейзел. Перейдем к делу. Вроде все логично. Он хочет обсудить поступление. Она вспомнила, как еще во втором классе учитель объяснял ей разницу в написании слов «эффектный» и «эффективный». «Эффективный — это тот, который показывает высокий результат», — говорила та.

— Э… в какой-нибудь колледж свободных искусств. Может, в Вассар. Уэслианский, Оберлин. Или в Бард. Беннигтон. Или в Университет Айовы.

— Вассар, да? Неплохо. Ты знаешь, наши выпускники редко попадают в такие заведения. Многие поступают в Мэнский универ или в местный колледж. А некоторые сразу идут работать. — Он серьезно посмотрел на Хейзел. — Но тебе об этом можно не беспокоиться. Я уже понял, кто ты. Да ты и сама должна знать. Ты звезда.

Хейзел покачала головой. Никакая она не звезда. В старых районах Бруклина таких девчонок вроде нее, хорошисток и отличниц, был вагон и маленькая тележка. Она в началке училась с детьми, которых теперь по телеку показывают.

Так что нет, ничего особенного в Хейзел не было.

— Ты, возможно, удивишься, но ежегодно пара-тройка наших выпускников поступают в Лигу Плюща [4].

Хейзел не удивилась. Ни капельки. Она уже успела все разузнать.

Именно по этой причине она и согласилась на переезд. Приемные комиссии считали Мэн «малонаселенным штатом». Согласно стопке буклетов из разных вузов, лежащей у кровати Хейзел, а также результатам упорных ночных интернет-поисков, ее шансы попасть в вышеупомянутый колледж свободных искусств возрастали примерно на тысячу процентов, если подавать заявку не из Бруклина, а из Мэна. Колледжи хотели «географического разнообразия». Это означало, что хорошистка из Ривербурга могла бы конкурировать с отличником из ее прежней школы. Конечно, никто ничего не гарантирует, и Хейзел это понимала, — но еще она понимала, что ей предоставился наилучший шанс.

Она прошерстила местные газеты за последние пару десятков лет, прочитала, в какие колледжи поступали десять лучших выпускников Ривербургской школы. Результат впечатлял. Правда, было странновато осознавать, что для поступления в более крутой колледж надо закончить менее крутую школу. Хотя, если задуматься, — может, это и есть справедливость? В любом случае, когда речь шла о выборе города, в котором предстояло доучиться, сентиментальность была неуместна. Конечно, Хейзел будет скучать по друзьям и жизни в большом городе. Куда она денется. Но это не так уж важно, напоминала она себе. Она справится. Во всем мире кто-нибудь да страдает. Уж год она потерпит. Важно только ее будущее.

Дело в том, что Хейзел мечтала стать писательницей. Она хотела писать романы или работать в сценарной группе, или сотрудничать с каким-нибудь журналом, или вести в газете колонку об искусстве. Она была книжным червем, лингвофриком. Книги — тексты — были для нее всем на свете. Половину своей жизни она переживала о героях любимых романов (и кино) сильнее, чем о людях в реальном мире.

Эти ее намерения выглядели нереалистично, стереотипно, и потому она их стеснялась — как, допустим, стеснялась бы желания стать актрисой или заниматься органическим фермерством. Но ведь у некоторых и правда получается стать писателями. Почему не Хейзел? Так говорили ее родители. Сама же Хейзел сомневалась. Она не была уверена, что у нее найдется хоть одна интересная история. Но одно она знала точно: литературный мир беспощаден. И чтобы не утонуть в этом дерьме, нужны связи. Связи в издательской среде. Связи, которые образуются в тех самых почти недоступных колледжах вроде ее ненаглядного Вассара.

Да, система поступления была несправедлива. Как и издательский мир! (Или капитализм вообще!!!) Но вот так устроена реальность. И Хейзел ничего не могла с этим поделать. План был такой: пережить выпускной класс как можно безболезненнее, подать заявку в колледж, получить аттестат и перетерпеть одну-единственную северную зиму в глухомани штата Мэн.

 

— Так вот, насчет поступления: не стоит себя недооценивать. Я могу кое-кому позвонить. Я же сам учился в Брауновском. И погляди, к чему пришел. — Директор широко взмахнул руками, обводя ироничным жестом убогий кабинет, обшарпанную школу и видавший лучшие времена городишко за окном.

Тут бы ей полагалось рассмеяться. Ей очень хотелось сообщить, что ее отец тоже учился в Брауновском, и что ее родители познакомились в Провиденсе [5]. Еще одно совпадение, как тесен мир и все такое. Но Хейзел молчала. Она гадала только, как долго еще продлится эта встреча и что она сейчас пропускает из урока. Не важно, кто из предков там учился — в Браун ей все равно не попасть. А если уж и возникнет необходимость потянуть кое за какие ниточки, то для этого у нее есть родной папа, который был на короткой ноге чуть ли не с половиной профессуры страны. И до Вассара было рукой подать, даже без учета малонаселенности штата.

— И еще нам бы обсудить литературный журнал, да? У меня есть пара идей. — Он отхлебнул из пластиковой кружки. — Нам нужен мозговой штурм. Обдумаем актуальные темы. Жанры. Прикинем, о чем бы хотела писать ты, но и что заинтересует твоих одноклассников и других читателей. Согласна? Нам же и читатели нужны, и авторы.

Хейзел неуверенно кивнула.

— Я подумал — может, будем встречаться после уроков? На регулярной основе. Чтобы у нас все получилось. Чтобы мы уже запустили пилотный выпуск ко Дню благодарения. Можно собираться у меня в кабинете. Или — так даже лучше — в другом месте, где можно погрузиться в работу. Где нас не будут постоянно отвлекать, потому что какой-то пацан решил покурить в туалете. Ты в субботу свободна?

— Да, отличная мысль. Я подумаю. Мне бы теперь на математику вернуться.

У Хейзел уже болел живот. Она не понимала, что с него взять. Может, он из тех учителей, которые с головой ушли в профессию и потому меняют твою жизнь, подталкивая открыть в себе лучшие из талантов? Из тех, кого ученики помнят до конца своих дней? Или он просто исключительно мутный тип?

— Первый учебный день. И математика — мое слабое место. Не хотелось бы ничего пропускать.

— Об этом можешь не беспокоиться, — сказал директор.

Хейзел посмотрела на дверь, закинула сумку на плечо и собралась вставать.

— Я могу написать для тебя письмо.

— Какое письмо?

— Рекомендательное. Я даже хочу его написать, если честно. В Вассар. Я знаю кое-кого из приемной комиссии. Тут уж пан или пропал.

Ох.

Он встал со стола и пересел на стул рядом с Хейзел.

— Рекомендательное письмо — это хорошо, — ответила она, хотя от такого нарушения личного пространства ей стало не по себе. — Письмо — это замечательно.

Да, замечательно. Как минимум — не повредит.

— Мы оба знаем, что ты особенная, Хейзел.

Серьезно? Так, еще раз: нет. Никакая она не особенная.

Она молодец, вот и все. Умненькая, в целом даровитая. Достаточно умненькая, чтобы осознавать, что ничем не выделяется. Хейзел никогда не чувствовала себя особенной.

А вот что она чувствовала в последнее время — пару лет? класса примерно с девятого? — так это тревогу. Постоянное фоновое ощущение ужаса. Даже некую обреченность. Как будто вот-вот произойдет что-то плохое. Она выросла среди защитных экранов и токсинов, среди постоянного потока жутких новостей, и ей казалось, что мир — ее мир — может в любой момент взорваться.

Вспотевшие бедра Хейзел прилипли к стулу.

— У меня остался всего один вопрос, и я тебя отпущу. Ты умеешь хранить секреты? — спросил директор, понижая голос до заговорщического шепота.

— Конечно, — ответила Хейзел. Еще как. Она была отменным хранителем тайн.

— Дело вот в чем…

— Слушаю.

Директор придвинулся поближе.

— Дело вот в чем.

Он протянул руку и погладил ее по бедру. А потом, перебирая пальцами, повел рукой вверх и вниз, вверх и вниз. Нарочно. Извращенно.

Он трогал ее, и это было омерзительно — ведь он взрослый, он директор, — и ей хотелось кричать. Но она просто застыла, скованная кататоническим приступом ужаса.

Директор Уайт кончиками пальцев приподнял ее подбородок и уставился ей в глаза:

— Каждый год я выбираю себе одну ученицу, чтобы заниматься с ней сексом. В этом году я выбрал тебя.

В классе висел плакат, где от руки — честное слово, он не выдумывает — было написано:

 

Голубой — это цвет, а не оскорбление.

Не говори: «Подаешь, как девчонка», говори: «Помочь тебе отработать подачу?».

Не дразни и не подкалывай чернокожего ученика, лучше спроси: «Как ты себя чувствуешь в школе, где учатся в основном белые?»

Говори: «Мне нравится твоя прическа/одежда», даже если беседуешь с девочкой в спортивном костюме или длинноволосым мальчиком.

 

Вульф чуть с ума не сошел, увидев инструкцию, разжевывающую очевидное. Это что-то вроде надписи на фасаде школы «Наши двери открыты для всех». Ну как бы да. Разве не в этом смысл бесплатных государственных школ? Неужели такие вещи нужно в буквальном смысле проговаривать? Мама все твердила ему, что средняя школа Ривербурга совсем не такая, как его прежнее место учебы. Во-первых, здесь будет легче. Во многих смыслах. В этом Вульф, правда, сомневался, поскольку переходил в следующую лигу: в среднюю школу из начальной. Мама слышала, что дальше учителя в основном будут давать кучу всяких тупых письменных заданий и готовить к госэкзаменам, а вот творческих работ станет гораздо меньше. Но ему нравились письменные задания! Чем проще, тем лучше.

Его новый классный руководитель, миссис Гилберт, выдала Вульфу расписание уроков, список кабинетов и фамилий преподавателей, а также номер шкафчика и комбинацию от замка. Прежде он никогда не переходил из кабинета в кабинет и не хранил вещи в личном шкафчике. Он внимательно просмотрел список. В летнем театральном лагере и в бассейне ему все говорили, что в шестом [6] классе нужно обязательно попасть к мистеру Вудсу — учителю словесности и худруку школьного драмтеатра. Он любил книги Рика Риордана [7], а в кабинете на стенах развешивал постеры Marvel. ЧЕРТ, подумал Вульф, когда обнаружил, что и словесность тоже будет вести миссис Гилберт. Он собрал в кулак всю волю, подавив желание скомкать расписание и швырнуть его куда подальше, и изо всех сил постарался не расплакаться в первый учебный день шестого класса.

Вульф с детства отличался от остальных. Кажется, он был единственным мальчиком на всю начальную школу, который ненавидел спорт. В плане учебы — типичный ботаник, еще и с индивидуальным планом занятий, консультациями у логопеда и плохими социальными навыками. И при этом его заставили ходить в группу дружбы! После школы! В Верхнем Вест-Сайде! Его уже просто тошнило от этой бесконечной родительской и учительской заботы.

Кроме того, он ненавидел свою внешность. Вульф был хорошеньким, что его устраивало в наименьшей степени. Копна русых кудряшек и ямочки на щеках. В детстве мама водила его в Метрополитен-музей и указывала на поразительное сходство сына с купидонами в зале европейской живописи.

Но самое ужасное — что до нынешнего лета ему не разрешали играть в видеоигры. Ни в тот же Minecraft, который развивает практический интеллект. Ни в Fortnite, в который играли все остальные дети. Однако ситуация изменилась, когда родители сообщили о переезде. Они так боялись его возможной негативной реакции, что предложили приставку Nintendo Switch, поездку (ранее обещанную, но пока не входившую в планы) в Диснейленд и даже разрешили первому выбрать комнату (все равно Хейзел скоро уедет учиться в колледж). В Мэне, сказали они, их семья сможет позволить себе брать уроки вокала и ездить в отпуск. У них будет два телевизора — и на первом этаже, и на втором. Да, у них будет два этажа! И — что совсем уж невероятно — родители согласились купить ему телефон.

Переезд также совпал с консультацией у психиатра, на которую родители наконец сподобились. Вульфу подобрали лекарственную терапию для СДВГ, и он теперь стал как бы более отточенной версией самого себя. Реже хлопал дверями. По утрам занимался спортом вместе с отцом — десять минут зарядки и силовых упражнений. Если он хотел получить главную роль в школьной пьесе или завести друзей, выглядеть нужно было соответствующе. Никаких больше прогибов под маму и футболок с надписью «я тоже феминист».

Тем летом он фанатично засел за личностные онлайн-тесты по Майерс-Бриггс и обнаружил, что он, в отличие от остальных членов семьи, экстраверт, а не интроверт (интроверсивный экстраверт, если уж начистоту, но все равно ведь экстраверт). Так что он решил перестать быть мальчишкой, который за обедом сидит в одиночестве, уткнувшись в книжку. Вульфу хотелось — ему было нужно — общаться с другими детьми, которые смотрели телек, кино, видосы в Сети, играли в компьютерные игры, а также развлекались в виртуальной реальности и соцсетях.

Вульф был намерен вписаться в ривербургскую тусовку. Рамона, подруга мамы, прислала ему для летнего чтения книгу «Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей» [8], клятвенно обещая, что с ее помощью он раскроет тайну успеха среди шестиклассников. Подарок получился с пассивно-агрессивным посылом, но и бог с ним. Родители посоветовали ему оставлять свои классовые привилегии дома — некоторые одноклассники, сказали они, живут не в отдельных домах, а в обычных квартирах. Видимо, здесь это кое-что значило — в отличие от Нью-Йорка, где в квартирах жили почти все его знакомые.

А еще после вынужденного переезда Вульф столкнулся с новой проблемой. Он был евреем, что вполне устраивало всех в Нью-Йорке, но несколько напрягало в Мэне (пф!). А Вульф был прямо еврей-еврей. Такой, вроде Сета Рогена, Адама Сэндлера, Мэла Брукса. И насколько он понял — единственный еврей во всей средней школе Ривербурга (в бруклинской началке минимум четверть школьников были минимум на четверть евреями). Может быть, пара человек из его класса и отмечали Хануку наравне с Рождеством, но заставляли ходить в идиотскую еврейскую школу в подвале местной синагоги только его.

Родители клялись, что такого не может быть — они ни вообразить, ни понять не могли, в насколько чуждый мир загнали своего сына. В колледже евреев хватало, и мать с отцом, похоже, думали, что в школе дела обстоят так же. Отец даже сказал, что жизнь в штате Мэн будет для него полезным опытом. Можно подумать, жизнь Вульфа — какая-то программа культурного обмена. Однако Вульф ненавидел природу. И леса ненавидел. Он скучал по метро. Родители вырастили его в Нью-Йорке, а не в дикой глуши с лосями и медведями.

После переезда мать из кожи вон лезла, чтобы познакомить сына с группой тошнотворно образцовых мальчиков-соседей, которые все как один играли на струнных инструментах и старательно занимались спортом, но Вульф не хотел иметь с ними ничего общего. Он хотел — и планировал — получать хорошие оценки, но не собирался тусоваться с ботанами или посещать унылые внеурочные клубы вроде «Студсовета» или «Одиссеи разума», как бы его родители не настаивали, что подобные объединения — это очень круто. Вульф хотел, чтобы люди его ЗАМЕТИЛИ. Чтобы его увидели.

Вульф был создан для сцены.

 

Прозвенел звонок.

На первом уроке, на ИЗО у мисс Полли (единственной из учителей, которая представилась по имени, а не по фамилии, как он привык в началке), кто-то сказал, что задание написать автопортрет — это «для голубых», из-за чего Вульф начал сомневаться в ненужности того плаката из кабинета миссис Гилберт. С другой стороны — через несколько минут его соседка по парте, девочка с синими волосами, принялась рассказывать про свою подружку.

Она было зыркнула на Вульфа, будто остерегаясь его мнения, но остерегаться ей, конечно же, было нечего.

Так что да, Ривербург был странным местом.

Так. Много. Белых. Все учителя у него были белыми. Среди учеников разнообразия чуть больше, но ненамного. Кое-кто выбивался из общего стиля, но в основном все шестиклассники носили синтетические шорты.

В Ривербурге царило свое особое разнообразие. К примеру, в бассейне. На каждую семью сотрудников колледжа приходились семьи, как бы поточнее сказать, деревенские. Мать говорила, что некоторые более обеспеченные семьи Ривербурга вообще не ходят в бассейн. У них свои «лагеря» (не настоящие лагеря с проживанием или дневные, как выяснил Вульф, а загородные дома на озере) или собственные бассейны во дворе. В Нью-Йорке его мир включал всех — от ночующих в метро бездомных до дам с Парк-авеню, которые одевали своих собак в пуховики и зимние ботиночки. Но здесь, в Ривербурге, классовые границы были проведены гораздо отчетливее и заметнее.

Ну и плевать. У Вульфа имелись проблемы поважнее, чем демографическая ситуация в новом городе. После урока музыки ему пришлось обращаться к учителю за помощью с кодовой комбинацией от шкафчика, а потом настал еще более унизительный момент, которого он с ужасом ожидал все лето. Обед.

И вот Вульф замер посреди столовой с брауни и бутылкой воды в руках, пытаясь как-то понять, где бы присесть среди этого мира чужаков и изгнания. Официально — это был худший момент в его жизни, гораздо более пугающий и болезненный, чем когда он в первом классе споткнулся, упал и прокусил губу, да так, что ее пришлось зашивать.

На его глаза снова навернулись слезы, грозящие вот-вот покатиться по щекам. Господи, ну почему он такой слюнтяй? Временами он искренне себя ненавидел.

И вдруг — о чудо! — какая-то девочка позвала его по имени и махнула рукой, спасая от неизбежного социального фиаско. Вокруг шеи у девочки была небрежно повязана красная бандана, а по спине спускалась длинная коса. Грейси. Во всяком случае, ему казалось, что именно так ее зовут. Он был уверен на девяносто процентов (Вульф плохо запоминал имена). Они летом виделись в театральном лагере и даже вместе играли в бассейне, когда ему хватало храбрости к ней приблизиться.

Он с облегчением подошел к вероятно-Грейси и ее друзьям, среди которых оказалась и девочка с синими волосами из класса рисования. Грейси вроде была главной в компании: говорила громко, начальственным тоном (в хорошем смысле). Она вообще вела себя как человек, совершенно уверенный в своих действиях, — и когда громко кричала «Марко Поло» [9] в бассейне, и когда за завтраком предлагала выбрать лучшего и худшего из учителей. Грейси вообще так много говорила, что Вульф мог просто расслабиться и купаться в ее сиянии. Он поверить не мог своему счастью: та самая вероятно-Грейси пригласила его, Вульфа Блума, за свой стол. Если он сможет правильно разыграть карты, если не скажет и не сделает ничего провального, если ухитрится не облажаться, то в ближайшие три года у него будет возможность сидеть за лучшим из столов во всей средней школе.

 

Обед длился восемнадцать минут. За ним последовали скучные уроки. Учительница обществознания наотрез отказалась правильно произносить фамилию Вульфа: она настойчиво смягчала ее якобы для благозвучности, произнося «Блюм» вместо очевидного и правильного «Блум», как было написано в журнале. Были и хорошие новости: директор сообщил по школьной связи (в перерывах между объявлениями о спортивных состязаниях), что в этом году ставятся три пьесы и что прослушивание для первой зимней постановки пройдет в ближайший четверг. Этого Вульф и ждал.

На последнем уроке всех шестиклассников собрали в небольшой аудитории — послушать лекцию директора на тему «СТОП». Озвучил он следующие правила: 1. Скажи «нет». 2. Твердо аргументируй. 3. Определи варианты. 4. Прощайся и уходи. Данная стратегия, цель которой избегать потенциально опасных вещей, могла бы позднее пригодиться для отказа от домашних поручений или катания зимой на лыжах, и это была единственная причина, по которой Вульф согласился уделить внимание предложенному директором жалкому акрониму. Это — и еще тот факт, что его бесячее сознание не могло отказать себе в удовольствии запомнить (и осмыслить!) — любые случайные огрызки скорее всего бесполезной информации. А после того, как подрастающим шестиклассникам напичкали этим по самое не хочу, их еще заставили смотреть весьма депрессивный ролик о приложении, где можно анонимно отправить доносы, «Не молчи». Всем было велено установить это приложение на свои телефоны, на случай если кто-то из одноклассников проявит признаки селфхарма, голодания, последствий насилия, суицидального настроения или намерения устроить стрельбу в школе. Да уж, миленько.

А потом приехал автобус. Вульф сел один, достал телефон, воткнул наушники, включил саундтрек к «Гамильтону» и таращился в окно всю дорогу, пока водитель петлял по улицам. Он никак не мог понять, кому в здравом уме вообще может прийти в голову мысль променять Нью-Йорк на этот сырой городишко у черта на рогах.

Клэр осталась одна дома. Был вторник после Дня труда, Хейзел и Вульф ушли в школу. Все лето она занималась переездом: распаковывала вещи, наводила порядок, обустраивала детей, искала свое место. Сейчас она сидела на боковом крыльце, развернув к солнцу плетеное кресло. Время от времени отвлекаясь от мыслей на птичье пение, Клэр прихлебывала латте и обдумывала тот неожиданный поворот, который случился в ее семейной жизни.

Она никак не могла поверить, что оказалась именно здесь. Прошлой весной ее муж Гас ни с того ни с сего подал заявку в маленькую школу свободных искусств, о которой они и слыхом не слыхивали, несмотря на ее рейтинги и репутацию. Через пару недель Колледж сделал Гасу невообразимо щедрое предложение, от которого семья со своими банковскими счетами (жалкими), сбережениями (почти отсутствующими) и долгами по кредитке (вгонявшими в клиническую депрессию) попросту не могла отказаться.

Клэр и Гас колебались. Они не хотели уезжать из большого города. Чего Клэр желала для себя и своей семьи, так это вполне разумной (по ее меркам), но пока нереализуемой (по общим возможностям) жизни в изящном краснокирпичном особнячке в Бруклине, и чтоб еще был домик в деревне, и чтоб в шкафу висела хорошая одежда. И каждый февраль ездить куда-нибудь в теплые края. И на две недели в Италию летом. И чтобы у детей были отдельные комнаты.

Но это были только мечты. Мечты давно почившие. Она смирилась с квартирой за фиксированную арендную плату, где имелась стиральная машина с сушилкой, два санузла, а окна гостиной выходили не на помойку.

Она работала дизайнером одежды в компании BuildGood; Гас был профессором американистики в Университете Нью-Йорка в Роки-Крик. И жизнь в большом городе была им не по карману. Гас считал, что дело не в их низких доходах, а в обширных тратах, а Клэр утверждала, что дело в самом Нью-Йорке, где невозможно просто выйти прогуляться с собакой и ничего не купить по пути. А может, им просто не хватало самоконтроля или предпринимательского духа? Через год пора будет готовить Хейзел к колледжу, и на это они не накопили. Как так пролетело время? Клэр поверить не могла, что их дочь переходит в выпускной класс и вообще уже почти взрослая. Что малышу Вульфу целых одиннадцать, и на носу — средняя школа. И что впереди маячил пугающий день, когда они потеряют детей, а им еще нужно накопить сотни тысяч долларов на учебу в колледже. Льготы для детей преподавательского состава — скидка в семьдесят пять процентов на нереально дорогостоящее обучение в любом аккредитованном колледже или университете — оказалась для Блумов чем-то вроде выигрышного лотерейного билета.

Клэр будет скучать по Нью-Йорку. Неизбежно скучать. Но при этом она потихоньку подумывала перебраться куда-нибудь в провинцию и жить более разумной жизнью в недорогом творческом местечке. Ей хотелось близости к природе и доступного жилья. И разве Мэн — не провинция, пусть и утрированная?

У них все получится. Должно получиться. Почему нет-то? Для Клэр штат Мэн может стать коллажем из босоногих летних будней и заснеженных зимних уикендов. Она будет носить тельняшки и белые комбинезоны, рыбацкие свитеры и сабо. В огороде они посадят салат, горох и помидоры. Может, даже заведут козу, от которой она будет каким-то образом получать сыр. Обустроит себе художественную мастерскую. Гас сможет в тишине писать книгу. Их старый пес Пикл получит в распоряжение задний двор. Вульф будет спонтанно звать друзей на прогулку, просто позвонив в соседскую дверь, а вечерами — ловить светлячков и устраивать импровизированные шоу талантов со своими эксцентричными товарищами, любителями природы. А еще Клэр, Гас и Вульф проведут последний год вместе с Хейзел.

 

Сначала они приехали в Мэн без детей, в первые майские выходные. Перелет длился всего сорок пять минут — Клэр даже не успела дочитать журнал. Обедали они домашней лапшой и потрясающе вкусными дамплингами с креветками в одном портлендском ресторанчике, который, как гласила скромная табличка, частично вдохновил Эдварда Хоппера на написание картины «Чоп суэй» [10]. Следующим утром они позавтракали шоколадными круассанами и кофе из пекарни на улице, выложенной брусчаткой, после чего отправились в путь — час двадцать минут до Ривербурга. Шоссе оказалось необычайно спокойным — две полосы в каждую сторону, живописные виды побережья за лесопосадками, — а потом они свернули вглубь страны.

Но пока Бруклин в середине весны расцветал, а Портленд очаровывал, остальная часть штата Мэн была серой и грязной. Дорога шла на север, и Клэр дрожала от холода в тонком хлопковом свитере.

— Можешь представить, что мы будем там жить? — спросила она Гаса, имея в виду Ривербург. Он в апреле ездил туда на собеседование.

— Ни в коем случае.

Тем не менее, Гас отказался рассматривать очевидный компромисс — поселиться в Портленде и ездить туда-обратно. Ни суровые зимы Мэна, ни двухчасовой путь из Бруклина в Роки-Крик его не убедили. Он твердо стоял на своем. Какой смысл брать работу в студенческом городке и жить в семидесяти пяти милях от него? Либо они перебираются в Ривербург, либо насовсем остаются в Бруклине.

Однако, к удивлению своему и мужа, Клэр согласилась, едва увидев дом, в котором семье предполагалось поселиться. Это оказалось белое здание в колониальном стиле с зелеными ставнями и смежным красным сараем на угловом участке площадью в пол-акра, раскинувшемся недалеко от реки. Дом был построен в 1873 году как фермерское хозяйство, до кампуса от него было рукой подать, и стоил он меньше, чем студия в Нью-Йорке. Причем его только-только выставили на продажу.

Так что в тот судьбоносный визит одним прохладным весенним днем, потратив всего полдня на просмотр недвижимости, Клэр и Гас согласились на цену продавца, будучи в полном восторге от того, что могут себе это позволить. Этот дом станет их первым собственным жильем. Правда, пока было неясно — им повезло или они переплатили (как случалось у жителей мегаполисов)? Экономика городка находилась в упадке. Цены на недвижимость стали значительно ниже средних по стране. Ежемесячный ипотечный платеж составлял лишь смешную часть той суммы, которую они раньше платили за аренду. Очарованные широкими коридорами, несколькими каминами и бессчетным множеством комнат, они не учли расходы на отопление, налоги на недвижимость, уборку снега, ремонт террасы, аварийные ситуации с сантехникой и новую котельную, в которой дом остро нуждался. Вместо этого они восхищались светлой гостиной вдвое шире той, что была в старой квартире, огромными книжными стеллажами у стены и уютным местом у окна. Еще была комната-кинозал — или, подумалось Клэр, кабинет для прослушивания старых пластинок. Имелась также отдельная столовая и квадратная кухня с обеденной зоной — с глубокой раковиной, наборными столешницами из массива и огромным окном, выходящим на просторный задний двор. А снаружи — настоящий белый штакетник и деревянные веревочные качели на высокой сосне.

И на заправке можно было купить свежий номер New York Times.

Они успокоили и утешили Хейзел и Вульфа, арендовали небольшой грузовой «фольксваген», и уже первого июля получили в свое распоряжение ключи от дома на Пайн-стрит. Подсобный рабочий, знакомый еще предыдущим хозяевам, выкрасил стены в белый цвет в скандинавском стиле, а Клэр ему помогла. Она купила стол из массива и желтые пластиковые стулья на деревянных ножках. В гостиной напротив камина она поставила коричневый кожаный диван с высокими подлокотниками, неубиваемый в плане возможной собачьей активности, купленный на распродаже в Форт-грин за двести пятьдесят баксов, а по диагонали от него — розовую икеевскую софу. Еще она раздобыла секционный мягкий уголок для пятничных киновечеров. Клэр хотелось создать — наконец-то! — для своих детей уютное и удобное жилье, полное любви, книг, музыки, самой жизни и обязательно — красоты, то есть, такое семейное гнездышко, в котором она сама хотела бы расти.

Ривербург, в прошлом фабричный городок, был местом довольно убогим. Заброшенная трикотажная фабрика на берегу реки зияла выбитыми окнами. Вдоль главного шоссе тянулись торговые центры с супермаркетами и фастфудом, и комиссионками, и огромными дискаунтерами, и мотелями, и вечно забитой под завязку пиццерией со странноватой пиццей. Пайн-стрит при ближайшем рассмотрении оказывалась улицей, где эклектично соседствовали частные особняки и сдающиеся в аренду многоквартирные коттеджи. Некоторые выглядели очаровательно. Другие же видали времена и получше, о чем свидетельствовали облезлые крылечки. В церквушке за углом была бесплатная столовая, а в обед там раздавали сэндвичи — как и в церкви в Бруклине, где они раньше жили.

Во многих смыслах Ривербург был местом идиллическим. Дом располагался недалеко от центра города, на Мэйн-стрит стояла библиотека и здание оперы, куда Вульф ходил в театральный лагерь, рядом — новая гостиница с камином в лобби, пешеходный мостик через реку, а дальше — магазин органических продуктов и кафе The General. По четвергам после обеда оживала фермерская ярмарка: приезжал фургон с мороженым с шоколадной соленой карамелью, которое было лучше любого бруклинского, пекарь-меннонит торговал самыми вкусными немецкими бретцелями, которые Клэр когда-либо пробовала, а выбор местных фруктов и овощей — от дыни до свеклы — оказывался поистине щедрым. Раби города (да, в городе был раввин!) и ее жена (нетрадиционная раби!) приглашали Клэр на мастер-класс по ферментации. Вечерами Клэр сидела на веранде, накурившись весьма приличной марихуаной, а потом забиралась под шерстяное одеяло и смотрела вместе с Гасом «Настоящих домохозяек».

Все могло бы быть и хуже. Гораздо хуже.

xxx

Если бы только Клэр знала, что делать со своей жизнью. Она хотела счастья. И должна была стать счастливой. Но стала ли?

Сегодня ей пора было перестать прокрастинировать и приступить наконец к разработке новой линии одежды. Но Гаса и детей все утро не было дома, так что у Клэр и конь не валялся. Она даже вложилась в швейную машинку Pfaff, купила подержанный оверлок, а также раздобыла манекен, гладильную доску и отпариватель. На ривербургской барахолке ей попался отличный здоровенный стол, когда-то стоявший в местной библиотеке. Теперь на нем стопками лежали натуральные ткани, обрезки и залежавшиеся остатки, целая коллекция антикварного шитья и горы набросков. Над столом на стене красовалась в ожидании новых идей пустая пробковая доска.

И что? И ничего.

Клэр изучала швейное дело в Род-Айлендской школе дизайна. В BuildGood она славилась тем, что умела заблаговременно предвидеть новые тренды — комбинезоны без рукавов и с рукавами, широкие джинсы, возвращение «вареной» ткани и розового цвета — и предлагала их дизайнерской команде. Она наблюдала за нарядами своих бруклинских соседок-мамочек, подбегавших ко входу в начальную школу, где учился Вульф, или приглядывалась к последним модным находкам нянь-студенток из Университета Нью-Йорка или Пратта, которые иногда подвозили детей. Все было в разы проще хирургии мозга, да и обманом считаться не могло. Так мир моды и черпал вдохновение — на улице. Однако она чувствовала, что не успевает за всем угнаться. Отчасти потому, что ей уже стукнуло сорок семь, а отчасти потому, что тренды в социальных сетях сменялись молниеносно, и ее наметанный глаз и вкус становились не нужны. И ее мало-помалу переводили в команду по созданию домашней одежды.

BuildGood ставил себя чуть выше быстрой моды. Иногда Клэр разрешали участвовать в партнерских проектах или коллаборациях с ее любимыми небольшими частными брендами, но в рамках ограниченного бюджета компании многое она сделать не могла. Обычно они просто копировали любимых независимых дизайнеров. Это было законно, хоть и неэтично. Или демократично — это уж как посмотреть. Зарегистрировать авторское право на внешний вид было невозможно.

 

Когда ее наставник и босс оставил компанию и переехал на ферму в Коннектикут, Клэр поняла, что ее в любой момент могу попросить на выход. А что дальше? Так что, когда Гасу предложили бессрочный контракт на выгодной должности — в дешевом городке, со льготами и высокой ставкой, в штате, где производство лучше, а воздух чище, чем в среднем по стране, откуда до Нью-Йорка день пути на машине, — Клэр поняла, что отказываться нельзя.

Ступая на самостоятельный путь, Клэр надеялась создать продуманные вещи, которые никогда не выйдут из моды. Детали бизнеса (закройщики, производство) оставались пока размытыми. Ее первоначальная идея заключалась в создании дебютной коллекции по мотивам «Скрипача на крыше» [11]. (Вульф прошлой зимой безостановочно слушал оригинальный саундтрек бродвейского мюзикла.) В коллекцию должна была войти крестьянская блуза, так называемая «рубаха из штетла» [12], жилет молочника, казацкие шаровары и балахон свахи. В ее студии лежал образец такой рубахи, который она пыталась довести до совершенства, но ничего не получалось. Выбравшись из пузыря Нью-Йорка, она поняла, что фантазия никогда не станет реальностью.

В поисках свежей идеи Клэр задумалась о своей новой жизни (пусть даже воображаемой, а не настоящей) в стиле штата Мэн. Классические рабочие джинсы. Малярные штаны из органически окрашенной ткани. Хлопковое вафельное термобелье. Цементно-серый свитшот. Ажурная пижама. Простая полосатая рубашка. Стеганый жилет. Идеальный шерстяной кардиган, если бы ей удалось научиться вязать на спицах. Но все эти идеи вместе с вязанием казались на самом деле бессвязной чушью. Бессмысленным производством все большего количества одежды — нового мусора для шкафов, комодов и свалок.

А на самом деле Клэр мечтала стать художницей. Настоящей художницей, значимой. Как ее соседка по комнате и однокурсница Рамона, знаменитая керамистка со всеми вытекающими. Но выпускать собственную линию одежды казалось смешным. Это непрактично. Это ей не по карману. Это нарциссично. Да и припозднилась она на пару десятилетий. Кто обратит на нее внимание? Она же не какая-нибудь клевая юная штучка из Бушвика или Риджвуда. Она уже пятый десяток разменяла. Да и вне контекста возраста и денег Клэр особо не видела смысла в созидании неких вещей. Достаточно ли (пытаться) создавать нечто прекрасное, спрашивала она себя, садясь по утрам за работу. Есть ли в этом смысл?

x

Клэр помыла посуду после завтрака, приготовила себе вторую чашку кофе и унесла дымящийся напиток в студию. Она собрала седеющие волосы в пучок, взяла карандаш, достала блокнот, отложила оба предмета в сторону и принялась листать на телефоне банк вакансий. Колледж приглашал на работу администратора кафедры иностранных языков. В музей галереи требовался охранник. Студия независимого кино искала киномеханика, а начальная школа за углом — учителя на полную ставку.

Но Клэр хотелось творить. Она вернулась к карандашу и блокноту и принялась за работу. Все равно дети должны были скоро вернуться из школы. Может, никакими особенно значимыми результаты ее труда и не станут — в широком художественном смысле, — но по меньшей мере Клэр могла предложить людям нечто полезное. Что-то такое, что люди охотно — и даже с радостью — станут носить. Какую-то одежду, которую хочется надевать каждый день. Нечто противоположное тому, что она создавала в BuildGood. Она вспомнила, как давным-давно один профессор из школы дизайна бесконечно распространялся о красоте и утилитарности, о форме и функционале. Желание создавать нечто эстетически приятное было древней и естественной потребностью. Людям нужна одежда. Особенно в штате Мэн.

Клэр уже почти погрузилась в тот самый желанный чиксентмихайевский поток [13], как вдруг услышала лай Пикла, потом грохот, потом — пугающее обилие громкого текста. Она распахнула окно у стола, высунулась в сентябрьский воздух и увидела, что кто-то — ребенок, девочка, ее девочка — яростно колотит в дверь, стоя на крыльце.

Клэр бросила блокнот и рванула вниз. Русые волосы Хейзел торчали во все стороны в непривычном беспорядке, словно та сунула пальцы в розетку.

— Хейзел? Черт. Что случилось? В чем дело?

— В том, что я тебя ненавижу. И это место тоже.

Какая. Адская. Дичь.

Директор же не подкатывает к ней, так? Как такое вообще может происходить взаправду?

Ей подумалось, что он так по-идиотски, с иронией, шутит. Или в кабинете установлена скрытая камера. Это что, какая-то проверка?

Потому что — ну как этот человек может быть тем самым безобидным папашей в мешковатых шортах из бассейна? Может, у нее просто глюки? Может, она в каком-то смысле чутка двинулась мозгами?

Он смотрел прямо ей в глаза, ожидая ответа. Выглядел максимально серьезно. Как он вообще мог так ее трогать? Как у него язык повернулся сморозить такую хрень? Все происходящее казалось нелепым. И непостижимым.

Наверное, Хейзел что-то не так расслышала. Но со слухом у нее все было в порядке.

Охренеть, подумала Хейзел. Ей же никто не поверит. Ни за что.

Время остановилось. Сердце колотилось в груди с грохотом самодельной бомбы.

Она молчала.

И он молчал.

Тишина. Только этот ужасный человек сидел и пялился на нее. Он хотел — ждал! — чтобы она ответила «да». А Хейзел сидела ни жива ни мертва.

Всю жизнь с самого детства мама предупреждала ее насчет мужчин, а она не слушала. Она же из Бруклина. Она без сопровождения ездила в школу с пересадками с восьмого класса. Она умела постоять за себя: когда нагловатые парни в метро слишком засматривались на нее, вплотную протискиваясь мимо в переполненном вагоне, она воспринимала эти краткие столкновения как мелкие досадные неприятности. А ведь надо было слушать маму: мужчины могут быть опасны. Однако личный опыт Хейзел — до сегодняшнего дня — рисовал взрослых мужчин как нечто не стоящее внимания. Они как бы просто существовали и все. Беспокойство вызывали молодые представители этого вида. Футболисты, например, оценивали лицо/фигуру/личность Хейзел и ее подруг по десятибалльной шкале, громко обсуждая девушек за обедом и публично обесценивая и препарируя их в групповых чатах.

Однако сейчас, впервые столкнувшись со взрослым мужчиной, Хейзел до смерти перепугалась. Она вдруг отчетливо осознала, что из-под лямок сарафана проглядывают бретельки ее красного хлопкового бюстгальтера. Что у нее голые плечи и коленки, что на пальцах ног виден облупившийся черный лак. Ее прошиб пот.

Они молчали, пока тянулась эта самая долгая минута (или минуты?) в жизни Хейзел. Играли в гляделки. Кто кого.

Она прикинула в уме варианты. Все они были ни к черту.

— Ты мне нравишься, — сказал директор. — Очень.

Нравится? Да он ей в отцы годится.

— Ты же не станешь делать вид, что мы не плясали друг вокруг друга целое лето. Не ходили вокруг да около. — Он взмахнул рукой в воздухе между ними.

Плясали? Боже.

— Я знаю, ты вполне осознаешь, что делаешь. И что сделала.

А что она такого делает? И что сделала? Она занималась в бассейне своими делами. Присматривала за братом. Читала. Когда к ней подходили — прерывая, спрашивая, что это она читает, — она просто проявляла вежливость. По отношению к своему директору! И она согласилась организовать внеурочный клуб, а не стать его личной Лолитой.

— Ты же сама видишь, что между нами установилась связь. Понимаешь, как сильно меня к тебе тянет. И как я тебя чувствую.

Она уставилась в пол.

Хейзел потряхивало, голова становилась легкой и кружилась. Она была на грани обморока.

Она вжала в ладони короткие острые ногти и мысленно велела себе упереться ногами в пол и сосредоточиться на ощущении собственного тела.

— А если я не хочу? Если я скажу «нет»? — Она услышала собственный голос, не успев даже мысленно сформулировать вопрос или позволить своим губам его произнести.